На станции

Туман, умиротворённо дремавший у ног сторожа, поднял голову, повёл треугольным ухом и зарычал. Он зевнул, поочерёдно вытянул передние и задние лапы, подошёл к окну. По ухабистой осенней дороге к воротам подползал директорский джип. Узнав машину, Туман, скуля, заметался между окном и креслом, развалившись в котором похрапывал его нетрезвый хозяин. Наконец сторож очнулся. Окоченелость в плече заставила его пошевелиться, и он, ещё не владея телом, скинул со стола свидетельства минувшего застолья. Звон и дребезжание стекла разбудили немолодую несвежую женщину, спавшую на кровати с кольчужным дном в длинной вытянутой кофте, напяленной прямо на голое тело. Женщина вздрогнула и обернулась. Сторож, пытавшийся ухватить беспокойного пса за ошейник, хотел сказать что-то, но закашлялся. Прежде ему пришлось выпить воды. Его голос прозвучал несколько грубее обычного:
- Туман! Что такое, что случилось?
Сторож поднялся, посмотрел в окно и присвистнул.
- Кто там? – спросила женщина, успевшая уже натянуть трусики и лифчик.
- Директор. Убери здесь.
Сторож вызволил окурок из пепельницы, надел шапку, ватник и, пустив вперёд пса, шагнул за дверь сам…
Лодочная станция, где Соловьёв служит сторожем, затерялась в берёзовой роще, у слияния рек Житка и Сотош, в пяти километрах от Верхневолжска. Русла обеих рек уже наполовину сдавлены льдом и потому обладатели лодок в это время сюда не наведываются. Сама станция это два сарая, набитые запчастями, моторами и всяким хламом, домик для сторожей, дровница, шестьдесят семь лодок, и четыре дощатые лавы на сваях. Каждая, как позвоночник, имеет два десятка рёбер, к ним привинчены специальные металлические станины для портативной лебёдки, с помощью которой подвешиваются или спускаются на воду лодки. Вся территория огорожена гнилым покосившимся забором с ржавой колючей проволокой по верху, а у самого водотока на невысоком холме стоят полуразвалившиеся сараи в латках из кусков ржавого железа и сторожка. Круглый год Соловьев обитает на станции, питаясь тем, что привозит ему из города хозяин или другой, нанятый им, человек. Так он живёт последние восемь лет, с тех пор как сгорел его городской дом. Ни жены, ни детей у Соловьёва никогда не было.
Сторож открыл ворота, впустил джип. Туман с воем носился возле машины. Директор Асмолов, сидевший теперь с недовольным лицом из-за того, что пришлось долго сигналить, едва заглушив двигатель, проговорил:
- Иван, ты чего мышей-то не ловишь? Пять минут тут стою…
Иван зло отшвырнул окурок, сказать ему было нечего. Директор открыл багажник, достал круглобокие пакеты с едой, и, когда сторож принял их, по-хозяйски пошёл осматривать лавы. Осмотр всегда совершался одинаково: сунув руки в карманы, Асмолов прохаживался вдоль лодок, подпрыгивая на тех досках, которые казались ему гнилыми. Если доска трещала или сильно прогибалась под ним, он, кряхтя, садился на корточки и отмечал её маркером, так же он отмечал лебёдочные крепления, которые следовало бы покрасить или упрочить, а ещё следил, правильно ли установлены защитные тенты на лодках. Потом он отдавал распоряжения и уезжал. Иногда оставался пить чай или кофе…
Когда Соловьёв вошёл в сторожку, женщина, ещё заспанная, нервно скребла ножом намыленный стол. Битое стекло было сметено и свалено в пакет, в печи занимался огонь. Женщина мельком взглянула на него и спросила:
- Ну что?
Иван аккуратно поставил пакеты под стол, приказал:
- Ставь чайник.
- Вань, может мне уйти или спрятаться?
- Cиди смирно…
Он опустился на корточки, лязгнул печной заслонкой и, подрумяненный открывшимся пламенем, прикурил от вынутого из топки поленца. Женщина наполнила и включила захватанный электрочайник. Под его мерный рокот, щурившийся от табачного дыма сторож, минуту молча сидел у огня, соображая что-то. Затем встал, нашёл в одном из пакетов свёрток с костями для пса и, выйдя за дверь, вытряхнул его содержимое в грязный эмалированный таз со сколами и вмятинами, валявшийся подле собачьей будки, к которой тут же кинулся через двор пёс. Сторож докуривал, выуживая от нечего делать колючки из собачьей шерсти, когда от реки позвали,
- Иван!..
Вместо ответа сторож вкрутил окурок в землю, поднялся и пошёл навстречу, проверившему уже настил из досок и взбиравшемуся теперь по откосу, директору.
- Иван, - повторил тот, приблизившись, - пять штук нужно поменять: две - на первой, ближе к берегу, увидишь там, одна - на третьей и две - н-на...
- Да-да, - с деланной серьёзностью закивал сторож, - поменяю, Саныч…
- И две - на четвёртой. Потом, весной, покрасим крепления, сваи поглядим, и… хр-р-р... - Саныч сплюнул, хлопнул сторожа по плечу и спросил с ненужной весёлостью, - Ну, что? По кофейку тогда?!
- Эт, Саныч.
- Да, Вань. - обернулся директор.
- Там… это… - замямлил Соловьёв, сокращая дистанцию - Там баба у меня…
- Чево-о?
- Саныч, ей жить негде.
Асмолов остановился на секунду, взглянул искоса на собеседника, вздохнул и бодро зашагал к сторожке. На входе он опрокинул мешок с мусором, которым незаконно поселившаяся здесь женщина хотела, может быть, как бы глупо это не выглядело, загородиться от глаз хозяина. Из мешка выпала просаленная бумага, два селёдочных позвоночника, консервная банка, ещё что-то.
- Та-ак, Иван, мы с тобой, кажется, договаривались: если станешь бухать, водить сюда… будем прощаться. Был такой уговор?..
Сторож склонил голову, подделывая озабоченность.
- Ну чего ты молчишь? Был?..
- Н-ну, был.
- Гр-м!.. Ну вот и… Завтра здесь, чтобы никого не было. А за это, - двумя пальцами Асмолов вытащил из пакета отколовшееся бутылочное горло, - за это я с тебя вычту!
Соловьёв безучастно смотрел в сторону, ожидая момента, когда спадёт первое напряжение, и он сможет опротестовать решение директора без того, чтобы устроился скандал. Асмолов, выговорившись, направился к джипу и тогда, решив, что его время настало, сторож предложил:
- Саныч, пусть она здесь зиму перекантуется… а, Саныч? Ей и идти-то некуда.
- Даже не проси! Мне тут такой контингент не нужен. Завтра же, чтобы не было. Приеду – проверю, понял? - директор открыл багажник, вынул канистру и теперь стоял возле заднего колеса, отвинчивая крышку бензобака.
- Саныч, ну куда я её выгоню?! Сам подумай: не сегодня - завтра снег выпадет.
- Ну и что теперь?! Мне полгорода здесь приютить?
- Саныч…
- Я те говорю, пускай yёбывает! - перебил Асмолов, - У неё есть родные, близкие там – вот пусть к ним и едет! Разговор окончен!
- Да нет у неё никого, она детдомовская. Ладно, пусть до весны здесь побудет!
- Вань, да ты чё, ох-х-уел что ли?! - директор, закупоривавший канистру на корточках, отвлёкся, привстал и зашипел, отчаянно жестикулируя, - А вдруг она завтра своих ханыг-ебарей сюда приведёт? Тогда что?! Лодок нет! Ваня - вон! - в траве песни орёт!.. Или ещё хуже… - и, помолчав, добавил уже много громче, - Так и будет!!
- Ну, Саныч, ну… будь ты человеком.
- То есть, я не человек, по-твоему,  да?
- Да я не про то, ну…  - Соловьёв умолк и, нахмурившись, глядел под ноги, подыскивая действительные ценные аргументы, которые бы заставили Асмолова согласиться. - Просто надо помочь…
- Ничё ей не будет. Пойдёт на трассу, мужика найдёт себе, в больницу ляжет с хернёй с какой-нибудь. Как они обычно делают!
- А здесь… если?
- Ваня, ты же не дурак, ну! Сам-то подумай, почему здесь нельзя!
- Саныч, под мою ответственность.
- Да нет, бnядь, на тебе никакой ответственности!! - вспылил вдруг Асмолов, - Нету, слышишь?!
На минуту установилось напряженное молчание. Директор закинул порожнюю канистру в багажник, завёл машину.
- Ну, хоть неделю пусть тут поживёт. Хату же н-найти надо… - снова забормотал сторож.
- Далась тебе эта шалава! Чё ты за неё переживаешь, я не пойму? Она же продаст тебя за бутылку, ты, сам-то, не видишь?!
Сторож замотал было головой, намереваясь возразить что-то, но Асмолов легонько ударил его в плечо и, повысив голос, продолжил:
- А кормить её… это… у тебя деньги появились лишние? Нет! Нахуй! Пускай идёт, куда хочет. Мне её содержать не на что! - директор открыл дверь, сел за руль.
- А то, что я у тебя тут семь лет за «пожрать» торчу? Это ничего, это - хер с ним, да? - с усилием выговорил Соловьёв.
- А тебе не нравится, а?.. Алё!! Тебя не устраивает?!
Трясущейся рукой сторож нащупал под колпачком пачки фильтр сигареты, потянул, и вдруг быстро закивал головой. Видно было, что он еле сдерживает себя.
- Если не хочешь работать - пойдёшь за ней, паровозом! - не унимался Асмолов, -  Охотников на твоё место - хоть отбавляй!.. Открывай ворота!
- Да пош-шёл ты…
- Чё ты сказал?! - взвизгнул директор. Он выскочил из машины, обогнал уверенно зашагавшего к домику сторожа, и прибавил,
- Ты чё щас сказал? Повтори!!
- Пошёл! Нахуй! - произнёс Соловьёв отчётливо. Он попытался было оттеснить в сторону, преградившего ему путь, Асмолова, но тот ударил сторожа по рукам и, в упор глядя, пробормотал тугим голосом:
- Иди, сбирай манатки!
- Давай-давай, заноси, бnядь! Дурак ты, Асмолов… Тупая сытая мр…
Изменившись в лице, Асмолов отвёл правую руку и веско «угостил» сторожа в подбородок. Соловьёв рухнул на землю.
Директор сунул разбитый кулак в карман и процедил, оттягивая каждое слово,
- И-иди собира-а-айся, я-а ска-аза-ал.
Иван повернулся набок и сплюнул на жухлую траву комок из слюны и крови, прохрипел:
- Пидарас!
Сплёвывая и морщась, он приподнялся на локте, коснулся кровоточившей нужней губы пальцами. Сев, враждебно уставился на директора. Асмолов ухватился за воротник и, потянув кверху, поднял сторожа на ноги. Толкнул к домику,
- Ид-ди-и! Минута тебе!
Иван неверной походкой поплёлся к сторожке, с силой рванул дверь. Та, с кем мечталось ему сожительствовать, сидела в углу, обняв колени - в её руке, зажатая между средним и указательным пальцем, подрагивала сигарета. Иван закрыл дверь, водрузил на стол один из баулов, вынул из него баночку с консервами, упаковку майонеза и полбуханки ржаного хлеба. Остро отточенным куском металла, - им сторож пользовался вместо ножа, - вспорол жестянку, достал из неё жирный рыбий бок и, плюхнув его на кусок хлеба, сдобрил майонезом. Затем приложил салфетку к нижней губе, произнёс:
- Вшера водка оста-алась, де?..
Женщина медленно поднялась на ноги, нашарила под койкой почти что пустую бутылку «Калины», молча подала Соловьёву. Сторож поставил перед собой две стопки, аккуратно поделил содержимое бутылки на две части и тут же одну из них закинул в себя. Закусил.
Всю жизнь, подумал он, страдаю от таких козлов. Перед ним вырос силуэт Игоря Борисовича Мясникова, соседа по лестничной клетке, который так ратовал за то, чтобы мать Соловьёва – она была пьяницей, – лишили родительских прав. Его усилиями Иван оказался в приюте и навсегда потерял семью, и это стало его первым крупным несчастьем в жизни, несчастьем, которое повлекло за собой другие, куда более серьёзные неприятности. Затем сторож припомнил фигуру Лили Эрланген, немки, что преподавала им языки в детдоме. Эта озлобленная стерва называла его уродом и выставляла на посмешище перед всем классом при каждом удобном случае, а всё его уродство заключалось лишь в том, что он никак не мог уяснить себе некоторых нюансов в грамматике немецкого. Она внушила ему, что он хуже остальных, что он тупой и недоразвитый. Она, в конце концов, сделала из него алкоголика, потому что впервые он надрался до беспамятства, когда прогуливал её урок. Мелькнули перед его глазами также и другие «ублюдки», их было много и все они, видимо, действовали сообща. А апогеил над ними Асмолов – человек, только что выбросивший его на улицу, что можно было приравнять к преднамеренному убийству.
- На, выпей! - Иван отошёл в сторону, присел на край кровати.  (Под ним всхлипнула панцирная сетка). Руки его дрожали, в горле копошились злые бессмысленные слова. Он всё ещё прижимал к разбитой губе салфетку, складывая её пополам, когда она насквозь промокалась кровью.
Обитая войлоком дверь, как всегда неслышно, отлегла от притолоки, в комнату влез директор. Не затворяя двери, он поискал взглядом фигуру Соловьёва, хрюкнул и нарочито громко проговорил,
- Ну ты чё?! Долго мне ждать ещё?!
Вместо ответа сторож медленно повернул голову и пристально посмотрел в глаза вошедшему. Женщина, так и сидевшая в углу с истлевшей сигаретой в руке, тоже окинула взглядом торс директора. Асмолов сказал:
- Я на улице. Давай в темпе.
- Постой-ка, Саныч. - Сторож тяжело вздохнул, поднялся и, низко склонив голову, как-то боком подобрался к столу. Он начал было кромсать хлеб, потом перестал и взялся выкладывать из пакета на стол продукты, привезённые Асмоловым. Трудно проговорил:
- Ты это… к-кофе-то будешь?
Женщина видела, как вдруг углубились черты его лица, и как между бровями посреди привычной сетки морщин прорезалась ещё одна совершенно лишняя линия. Сторож повернул голову, - отчего Асмолов беззвучно вскрикнул, - а затем быстрым точным движением всадил «нож» в шею попятившегося к двери директора. С выражением смертельной тоски в глазах директор бросился куда-то в сторону, наткнулся на стену, упал и схватился за рукоятку. Женщина взвизгнула,
- Ваня!!
Директор, глядя прямо перед собой округлившимися глазами, сидел на полу: пока правая его ладонь, пытаясь удержать убийцу на расстоянии вытянутой руки, сжимала колено нападавшего, левая медленно тащила заточку из шеи. Иван, настойчиво преодолевая сопротивление, тянулся к его гортани и, когда ему удалось добраться до неё, в комнате снова прозвенел голос:
- Ваня!! Стой!
Асмолов вытащил-таки «нож», - из раны сразу заструилась яркая кровь, - и теперь слабо и бестолково тыкал им в предплечье сторожа, на что тот даже не обратил внимания. Иван методично, как будто забивая гвоздь, лупил директора кулаком по уху. И также прерывисто струилась кровь из раны на шее Асмолова. Пересилив себя, женщина подскочила к директору – ей хотелось думать, что всё ещё можно поправить, если отнять заточку и выбросить её в реку. Директор сразу выпустил «нож» и заткнул пыльной ладонью рану. Схватив оружие, женщина выскочила за дверь. Иван продолжал яростно бить Асмолова по лицу, пока тот хрипел:
- Да стой… бля… Стой ты!..
Директор вдруг понял, что его руки слабеют, и это его напугало: он с силой и криком оттолкнул сторожа, - тот поскользнулся и упал, - и они сшиблись лбами. Асмолов, отпихнул сторожа и начал вставать, но не смог. Его лицо было совсем белым. Женщина вбежала и рухнула на колени, коснулась его руки,
- Подожди… Покажи-ка…
Асмолов отвёл руку, но тут же зажал рану снова. Впрочем, это не помогло: кровь мощно била в ладонь; напитывала воротник, рукава, полы куртки…
Сторожа трясло. Он поднялся на ноги, достал сигарету красными руками, обжёгся, открывая печную дверцу. Он хотел и не мог заплакать, хотел и не мог позвать кого-нибудь из старших, кто бы поругал его для порядка, поставил бы в угол, а затем - простил.


Рецензии
Ох, тяжело как читать такое.
И сколько детей вот так унижают, психологически забивают в школах. А в жизни не так то просто потом перешагнуть через комплексы.
Понравился рассказ.
С уважением

Олисия   11.01.2017 19:31     Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.