Рассказ по картинкам

        Софья Львовна, с пылающими щеками, с пальцами, сложенными по форме дудочки, вытянув губы и подавшись вперед, сидела в первом ряду и не дыша внимала флейтам и блокфлейтам своих  обожаемых учеников. Это был классный концерт в честь ее юбилея. И когда затих последний звук, и она, наконец, выдохнула, и кинулась целовать их по очереди, начиная с малышей, и счастливо смеялась, и принимала бесчисленные букеты, конфеты и плюшевых мишек, а родители, заранее сговорившись, пригласили ее в ресторан, и чей-то папа галантно стоял наготове с ее шубкой – раздался звонок из сумочки.
        - С днем рождения, старушка, – сказал голос, и сердце ее остановилось, –  зайди ко мне, ладно? Я тебе подарочек приготовил.   
        Софья Львовна вдела руки в шубкины рукава, пообещала сходить в ресторан в другой раз, свалила цветы в машину подъехавшего за ней сына, присела на переднее сиденье, обняла, сказала, что будет к ужину, потом объяснит – и пошла по тысячи раз хоженому пути, на ходу, подобно мальчику из фильма "Большой", выскальзывая из внезапно ставшей просторной шубы, отчества,  чужой  цифры юбилея, и возвращаясь в Сонечку,  заколдованную девочку Соню...
        Он сказал ей:
        - Старушка, у меня должок перед тобой.
        - Какой должок? – спросила Сонечка с вернувшейся через десятилетия нежной отстраненностью.   
        - Я ведь на тебе жениться обещал, помнишь? Черт его знает, почему мы это раньше не сделали... Но ведь еще не поздно исправить, а?
        Сонечка улыбалась совершенно той своей, ласковой и зачарованной, улыбкой.
        - Что вы на меня смотрите, деревянные глазки? – спросил он с прежней досадой.
        И они рассмеялись.
        В углу маячил столик со свечой и пасьянсом. Из патефона еле слышно доносился Орфей.
        Она уходила, как встарь, с тщательно упакованной картинкой.
_________________________________

        Когда Сонечка с родителями приходила в гости к его родителям в огромную коммунальную квартиру, первым делом она забиралась с ногами на широкую, кое-как застеленную тахту, заодно и супружеское ложе, и долго, с неизменным удовольствием и интересом перебирала пуговицы в круглой коробке, примеривала на пальчик наперстки, любовалась булавками с разноцветными головками и деревянным грибком для штопки. Все это, а также изумительного вкуса пирожки, и котлетки, и запеканки, и цимес из морковки и чернослива – было только прелюдией к главному, ради чего Соня так рвалась в гости к пожилым, странноватым, похожим на сказочные персонажи тете Рине и дядя Саше.
        Сонечка ждала его, ждала терпеливо, хотя сердце ее то и дело замирало –  совершенно так же, как в аналогичных ситуациях спустя  пятнадцать, двадцать, тридцать лет – и отзывалось сильным ударом, когда дверь, наконец, открывалась.
        Сонечке было пять, Сонечка была влюблена в него, сколько себя помнила, а помнила чуть не с рождения.
        И он приходил и подхватывал ее на руки – красивый-красивый, с бархатными глазами и сросшимися бровями, и солнечной улыбкой, и мягким баритоном, который Сонечке слышался золотистым.
        И Сонечка сразу же начинала придумывать, как бы с ним уединиться… говорила, что хочет порисовать... или просто вставала и невзначай удалялась, и просачивалась в его комнату и тихо ждала его там в одиночестве.
Комната была сумрачная, с высоким потолком, темно-коричневыми обоями в волнистую клетку и чуть неуютным художественным порядком кистей-красок-холстов-мольбертов. Сонечка без разрешения к ним не притрагивалась, ждала, когда он появится – и все позволит, разложит на столе бумагу, карандаши, краски – и рисовала свои домики, и ромашки, и девочек в платьях с ногами и руками враскоряку, и писала печатными буквами записочки, беря с него слово не читать прежде, чем она уйдет... а потом влезала к нему на колени...
        Он однажды спросил:
        - Хочешь, я буду тебя ждать? – и Сонечка наивно ответила:
        - Ты лучше к нам приходи!
        - Нет, – сказал он, – ты не поняла, я буду ждать, пока ты вырастешь, а потом женюсь на тебе – хочешь?
        - Да, – сказала Соня, – хочу!
        Он нарисовал картинку, не спуская ее с колен: Сонечка играет на дудочке посреди улицы, а деревенского вида люди тихо танцуют под ее музыку.
        - Возьми, это подарок.
        - А это мои подарки, хорошо? - показала Сонечка на колченогих девочек.
        С тех пор у нее был жених, и она терпеливо ждала восемнадцати.
        Правда, в первом классе Сонечка ненадолго влюбилась в соседа по парте по прозвищу Градусник.
        А в пятом, на пустом уроке сольфеджио, Женя-скрипач по фамилии Гвоздиков позвал ее на детскую площадку, и там они обнимались и даже несколько раз поцеловались. Сонечка тогда мельком подумала, подобает ли невесте, но решила, что до восемнадцати еще очень долго, не страшно... тем более, никакого продолжения не было...
        Соня с родителями ходила в гости к тете Рине и дяде Саше... перебирала пуговицы и ждала его...
        Он не пропускал дней ее рождения и дарил ей сначала кукол и собачек, а потом рисунки, картинки, картины...
        На шестнадцатилетие Сонечка получила очаровательный рисунок: стоя спиной к зрителю, молоденькая девушка в развеваемом ветром платье, положив руку на шею молодому мускулистому догу, смотрит вперед, свободной рукой как бы посылая привет будущему...
        Она время от времени набирала номер его телефона, такой легкий, такой нечетный, такой гармоничный, как любимая стихотворная строчка, – и он звучал всегда обрадованно и нежно... ни разу не сказал, что занят...
        Этот номер привычной рукой Соня набрала в последний раз по маминой просьбе ("соедини меня с тетей Риной") – и вдруг среди маминых охов и восклицаний услышала о дочке, о любовнице, о предстоящей женитьбе...
        Она не была ни оскорблена, ни потрясена, просто чрезвычайно удивилась: для нее это был давно решенный вопрос...
        Но так давно она сроднилась с ним, столько лет, зримо и незримо, он присутствовал в ее жизни... нельзя же вдруг взять и отказаться...  И Соня не стала ни отказываться, ни объясняться: она поняла, что он давным-давно забыл о своем обещании... или шутке... Она просто прибавила мысленно к своей привязанности его дочку... и даже почему-то, совсем капельку, жену... 
        Таково уж было свойство ее любви, собирающей, как магнит булавки, товарищей, подружек, случайных знакомых, даже просто персонажей историй мамы, папы, брата... всех своих любимых.. Сонечке и знакомиться было не обязательно...
 
        Она решила, когда придет время, найти нового жениха...
        И все шло как раньше. Только новый номер его телефона был лишен шарма, хотя тоже легко запоминался. И Сонечка не ходила больше с родителями  к его родителям, она стала большая. И коробка с пуговицами стала  воспоминанием. А так... он не пропускал дней ее рождения... и дарил картины, картинки... а однажды даже плюшевую собачку...
        Пару раз Сонечка смертельно и безответно влюбилась втайне от всех, включая объекты. Завела утомительный и вязкий роман. Выпросила у родителей дожонка, вскоре превратившегося в стройного мускулистого дога, как на  подаренном рисунке. И ходила с ним по улице без поводка, положив руку на шею... точно как там...
        А потом, видимо, пришло время, и появился новый жених. Соня сразу полюбила его семью и друзей. И испытывала нежные чувства к его подружке-наперснице с еще школьных времен, о которой знала только по рассказам. В дни его экзаменов в институте просыпалась с замиранием под ложечкой. А расставаясь, отсчитывала ровно час и без всякого стеснения звонила убедиться, что все в порядке. И когда навстречу двигалась стая с опасными улыбочками на физиономиях, с трудом сдерживала желание заслонить собою его  двухметроворостую фигуру... И даже сдалась в извечном споре, с чьими  родителями жить...
        Когда день свадьбы был уже назначен, Соня посчитала необходимым познакомить их.
        - Приятный дядька, – оценил юный жених, покоробив Соню выбором слов.
        А "приятный дядька" позвонил назавтра и попросил срочно встретиться.
        Он сказал, что жених ей совершенно не подходит, что он чрезмерно долговяз, непростительно инфантилен, глубинно провинциален... что ему не идет костюм – и вообще, кто теперь носит костюм!.. Сонечка поразилась  несправедливости обвинений... все было совершенно не так... и костюм ему очень шел... и стала возражать, и, окончательно обидевшись, поднялась уходить – и тогда он отрывисто и грубо, глядя в сторону, сказал:
        - Дура!.. Я люблю тебя...
        Возможно, причиной стал именно этот неожиданный тон... выбранный очень верно... а Сонечка была слишком неопытна... только свадьба не состоялась... Сонечка, обливаясь слезами, отправила, одно другому вдогонку, три письма... не получила ответа... и покорилась судьбе.
        Чуть не каждый вечер, под аккомпанемент родительских стенаний (в  смысле, стыд какой в чужую семью лезть... он тебе в отцы годится... какого парня потеряла...), Соня собиралась, любовалась перед выходом своим отражением в  зеркале, целовала дога в морду, врала родителям, что все не так, ничего нет, ей  просто с ним интересно... – и они отчасти верили... – и шла к нему в мастерскую, в его художественный неуют...
        Эти годы остались в Сониной памяти в виде застывшего кадра: они лежат на старинном жестком диване, прикрытые старым пледом, едва начатая коробка конфет на краю, старинный патефон на табуретке, в глубине комнаты на круглом столике свеча освещает разложенный пасьянс. Он с такой бережностью и нежностью обнимает ее, как будто боится сломать... и смотрит сокрушенно и горестно... а она – безмятежно и несколько отстраненно... и легко, как-то по-детски касается его руки... совершенно тем же доверчивым движением, которым девочка на рисунке прикасается  к шее дога.
        На самом деле, и дивана старинного не было, и пасьянса... а патефон откуда бы взялся... И вообще они много гуляли, и часто смеялись... а иногда ссорились…  и в театр ходили, и купаться ездили...
        Так было на картинке, которую он ей подарил и которая потом вытеснила из ее памяти реальный ход событий.
        Соня всматривалась в нее, зачарованно улыбаясь, поглаживая собачью холку, пока не засыпала...
       
        Картины, картинки, рисунки заполняли ее комнату. Возвращаясь домой, она распаковывала очередной подарок, на глаз прикидывала, куда можно его втиснуть, и, не особенно заботясь общей композицией, вбивала  очередной гвоздь под вечный аккомпанемент родительского осуждения: уже ночь! вокруг соседи! где та прежняя деликатная Сонечка! чем он тебя приворожил?!
        ...На грязновато-красноватом фоне телесный, мускулистый, с мечом и всем прочим наизготовку, сатир-не сатир... а перед ним мраморного цвета фигурка, обнаженная, изящная, но лишенная и этой телесности и даже отчетливых половых признаков... глядящая в сторону, не замечающая занесенного меча... подчеркнуто отстраненная...
        - Что вы на меня смотрите, деревянные глазки, – все чаще говорил он грустно и досадливо... Пенял на  неумеренную ее родственность, ревновал к тетушкам и племянникам, требовал неведомой ей страсти... и к очередному дню рождения изобразил ее в виде куклы. Кукла с торчащими хвостиками сидела на обшарпанном старинном стуле с винтовыми ножками; кукольные ножки были широко расставлены, на одной чулок с ботиночком, другая голая, между ними – кубик Рубика; слева с порочной ухмылкой смотрел на нее Арлекин; под стулом кот с угрюмым человечьим лицом держал в зубах рыбку с обреченной человечьей мордой. На спинке стула висела его футболка. На игрушечном телевизоре неясно маячила надпись "конец фильма". А сама кукла задумчивым, бесстрастным, невинным Сонечкиным взглядом смотрела вдаль...
        Картинка вышла чудная... Соня только кротко заметила, что надпись на телевизоре немного дурного вкуса. И он послушно замалевал. Но разглядеть все равно можно было...
        И Соня всматривалась, поглаживая собачью холку... и зачарованность ее, как следствие обратной связи, все росла... он все еще оставался для нее волшебником... из детства, из комнаты с волнистыми обоями...
        Как-то, вернувшись с юга и примчавшись прямо с вокзала к нему, простодушно демонстрируя полное отсутствие белых пятен, Соня увидела только сокрушенный взгляд... деревянных глазок... Вечером она не перезвонила в ответ на условленные (чтоб родители не перехватили) полтора звонка, а он дополнительных попыток не сделал.
       
        Через три месяца Соня вышла замуж. Была абсолютно равнодушна к родственникам, знакомым и бывшим пассиям мужа. Не беспокоилась долгим его отсутствием. Не интересовалась результатами важных встреч. 
        В день рождения он позвонил. Как обычно в день рождения. Попросил зайти на десять минут, взять приготовленный подарок. Соня собралась, полюбовалась своим отражением в зеркале, погладила собаку, сказала мужу, что идет – да, к нему, на десять минут, за подарком – и полчаса лежала с ним на старинном диване – рядом патефон, в дальнем углу пасьянс – в целомудренной застывшей позе.
        Придя домой, распаковала крохотную картинку, примерилась, вбила гвоздь в свободное пространство между двумя большими картинами.
        ...среди ночи, в завораживающем свете фонаря, на ощутимо холодной пустынной дороге девушка с безмятежным мраморным личиком, с обнаженным мраморным торсом, в одной юбке, с розой в распущенных волосах... он в забытьи, в исступлении обнимает ее колени, а она осторожно, деликатно дотрагивается до его лица своими мраморными, кукольными, не прописанными ручками...
       
        А еще через год вновь появился Арлекин. Большеносый, красногубый, с сардонической ухмылкой, с рыжими волосами, стянутыми в хвост, в сюрреалистической компании с задумчивым котом, держащим в зубах чуть улыбающуюся мышку. А в шутовском колпаке Арлекина просвечивала девушка, живая, веселая, не мраморная, не отстраненная, с женственными формами... Сонечка внимательно всматривалась, похожа ли она на эту арлекиновскую грезу... ей казалось, что да... глаза точно похожи...
        Назавтра Арлекин материализовался. Соня, как всегда, оттягивала возвращение домой: шла не спеша по многолюдному Новому Арбату, наслаждаясь одиночеством и защищенностью, самым ценным даром огромного города, заходила в кафешки, останавливалась у витрин. Заглянула, как водится, в "Мелодию". Пробежала шумный, людный первый, поднялась на стерильный второй. И там под музыку Глюка танцевальным семенящим шагом к ней подошел Арлекин, большеносый, красногубый, с рыжим хвостом и чуть ли даже не в трико... во всяком случае, в чем-то странном...
        Соня так потрясена была сходством, что молча и ошарашенно пошла за ним, оборачиваясь машинально в поисках кота с очередной его безропотной жертвой. Арлекин ни о чем не спрашивал, а только говорил, и хохотал, и пел, и выделывал всяческие антраша, и кувырки... все глядели на них и пальцами у виска покручивали... а дежурная тетка сказала, что в следующий раз в таком виде в метро не пустит... и Соня, вообще теток сторонящаяся, вдруг на нее наскочила, какое она право имеет, в чем хочет, в том и ходит...
        Соня вернулась домой в первом часу. Ни объясниться, ни оправдаться, ни даже восстановить в памяти, где именно пропадала, не смогла... просто не помнила. Она даже имени его не запомнила, хотя, расставаясь, он назвался, и записал фломастером на Сониной ладони телефоны, адреса: домашний, рабочий... кажется, она спросила, есть ли у него кот, а он ответил, что есть аллергия на котов...
        - А мышка? Или рыбка?
        - Птичка, – ответил Арлекин.
        Этот эпизод стал заключительным в Сониной семейной жизни и начальным в истории великой Сониной любви и полного выпадения из какой бы то ни было реальности.
        Назавтра приехал дядька в грузовичке, снял со стен все картинки, рисунки, картины и привез их, вместе с Соней и поседевшим псом, обратно, домой, к родителям. И пока Соня прибивала все на старые места и сосредоточенно выискивала новые, а ошеломленные родители выкрикивали бесконечные вопросы, повисающие неуслышанными в пустоте, пытаясь понять, что произошло, она воображала, что скажет Арлекину, когда слезет с табуретки и наберет волшебный номер...
        На свидание она взяла фотоаппарат. Оказалось, он до самозабвения любит фотографироваться.
        - Сейчас под этим тополем, - говорил он, - а теперь... минуточку, я надену шарф... вот на этой скамейке... подожди... дай мне твою шляпу... вот так, около колонны... и она щелкала, не удивляясь, не оценивая, обмирая от нежности...
        - Смотри, что я тебе покажу, – сказала она создателю Арлекина, – смотри, папа Карло!
        - Ну, и кто это? – недовольно спросил он.
        - Ты не узнаешь?! Твой Арлекин! Вылитый, как с картины сошел!
        Он всмотрелся.
        - Во-первых, нет... во-вторых... ну и что? Отчего восторг-то? Где ты откопала это чучело?
        Соня рассказала всю маловразумительную историю – о "Мелодии", Глюке, тетке из метро, фломастере на ладони – понимая ее ущербность и необъяснимость для постороннего...
        - Да ты вглядись, он же просто смешон, понимаешь, псих просто, городской сумасшедший!
        - Сам ты псих, – зло сказала Соня, - и всегда, всегда! всему! ты мешаешь!  Я не приду больше! 
        - Подожди, – остановил он ее растерянно, – прости... возьми... я тебе рисуночек приготовил...
        Соня не глядя, не прощаясь, взяла пакет  и не раскрывала его несколько дней из мстительного чувства; кинула в простенок между шкафом и пианино – и забыла. И не разрешала себе вспомнить, пока, наконец, не выдержала.
        На рисуночке расположилось собачье семейство. Мама дог с лицом Сонечки, папа дог с его лицом, рисовальщика Сониной жизни, и дожонок с мордочкой дожонка, расположившийся на маминой спине и взирающий на мир с глупым щенячьим видом. На заднем плане неясно виднелась дата... Соня долго изучала ее... скорее всего, будущий год...
        Нет, сказала вслух Соня, нет! ты перестанешь руководить моей жизнью. Я буду жить как хочу, любить кого хочу, рожать от кого хочу и когда хочу... понял?!     ... а в это время пальцы ее загибались – июнь, июль, август...  в феврале... девять месяцев... а потом прибила рисуночек на первое попавшееся свободное место, под потолком... его почти и видно не было...
        Соня даже не пыталась разобраться в истоках затопившей ее любви. Просто когда он появлялся – среди ночи, среди работы, три раза в день, раз в три месяца – ее накрывала теплая волна счастья. И, слушая его заумные и отчасти косноязычные монологи, она не хотела спорить, возражать, искать истину – она наслаждалась его голосом, высоким и невыразительным...
        Она твердо решила не подчиняться больше магии картин. Никаких дожат! В будущем году у нее родится маленький сынок Арлекина! Почему все же он должен родиться именно в будущем году, Соня не додумывала... как же иначе...
        А месяцы шли... дело уже подбиралось к декабрю. Он играл на свирели и лютне, он крутил колесо и стоял на руках, он ораторствовал и читал стихи. Он держал ее на телефоне до рассвета. Но он не проявлял ни малейшего намерения делать маленького Арлекина!
        Соня не обижалась... просто не могла на него обидеться. Она любила Арлекина как воздух, как тепло… как можно обидеться... но это было удивительно... и сроки уже поджимали, вот-вот новый год...    
        - Арлекин, – сказала ему Соня на исходе декабря, – ты голубой?
        - С ума сошла? – пройдясь на руках, возмутился Арлекин.
        - Ты совсем не любишь меня?
        - Люблю тебя... – кривляясь,  пропел Арлекин.
        - Ты совсем не хочешь меня?
        - ...и ласки жду твоей! – проорал он, вскочив на спинку скамейки и пробудив от спячки милиционера.
        Ему не пришлось долго ждать. Соня потащила его к нему на службу и там, в полутьме,  в незапирающейся, заваленной реквизитом комнатушке обнаружила, наконец, ненасытную и ослепляющую... ту самую, неведомую ей раньше страсть.
        Соня забыла обо всем: о родителях,  работе,  собаке...  картинах... только иногда торжествующе взглядывала на девушку в Арлекиновом колпаке...
        А в апреле, непривычно проснувшись в шесть утра, неведомо как поняла вдруг, что ее разбудил маленький Арлекин. И, не в силах держать в себе это потрясающее открытие, позвонила Арлекину большому, напугала, растормошила – и в конце концов вынудила его пропеть что-то сонным хриплым голосом и более-менее счастливо расхохотаться.
        Арлекин продолжал появляться в неурочное время, крутя колесо и изображая целый оркестр. Сонечка мечтала о маленьком клоне с рыжим хвостиком и оглушительным смехом... она только слегка досадовала, что, похоже, не укладывается  в срок и произведет его на свет уже в начале следующего года.
        Но судьба заботилась о соответствии. И в канун нового года, дорезая салат под звуки Арлекиновой дарбуки, Соня пошатнулась под ее властной бесцеремонной рукой. И пока искали такси (и Арлекин все же ухитрился пару раз бросить в нее снежок), стало понятно, что уже не до такси, и вызвали скорую, и в одиннадцать сорок шесть под вой сирены и посвистывание губной гармоники неугомонного папаши появился долгожданный, рыжий, орущий – вылитый Арлекин.
        Когда в окружении многочисленной взволнованной родни, наперебой выражающей беспокойство, не тяжело ли Соне держать младенца – Арлекин по неизвестной причине отсутствовал - Соня вернулась домой, в дверном проеме, приспособленном под толстую раму, ее ждала картина размером в дверь: клоуны и клоунессы, цирковые звери и неисчислимые мышки, рыбки и птички, некто двуликий (в нем он уживался с Арлекином), музыканты с дудочками –протягивали ей букеты. На заднем плане, едва различимый, виднелся столик на винтовых ножках со свечой, вином, пасьянсом, огрызком карандаша...
        Соня вошла.