Как мы предаем своих детей

 
                П Р Е Д А Т Е Л Ь С Т В О
               
               
               
       
    
      Жизнь удивительна и прекрасна во всем ее многообразии, но окружающие реалии, ежедневно и незаметно, с каким-то неизбежным упрямством и упорством, опускают нас на грешную землю.
     И не потому ли с возрастом или в мечтах, мы всё чаще и чаще обращаем взор в свое безоблачное детство: когда впервые увидели счастливое лицо своей мамы и ощутили прикосновение ее ласковых рук, когда делали чудесные открытия, которые ждали нас за каждым углом, за каждым поворотом нашей маленькой жизни, и мы вступали в этот прекрасный, светлый мир с широко открытыми глазами и распахнутой для всех душой.   
     Но я, обращая взор в свое детство, вижу там ужас. Может быть, это все и осталось бы внутри меня, но трагедия, случившаяся недавно с моим знакомым, побудила меня поделиться своими такими уже далекими переживаниями. 
               
               
                I

     Прошло уже много лет: уже нет моей мамы и моего папы, уже ушли в забвение многие очевидцы, но память, моя память, до сих пор держит до мелочей трагические события, произошедшие в моем детстве, в конце 50-х годов прошлого столетия.   
     Все произошло быстро и неожиданно; мне в ту пору было лишь 4 годика. Мои папа с мамой были обычными людьми. Папа - фронтовик, прошедший от Москвы до Берлина, от рядового до капитана, несколько раз раненый, чудом выживший в этой кровавой мясорубке.  А мама - это была самая лучшая мама в мире.   
     Однажды, папа с мамой ушли в гости на день рождения, а мы со старшим братом остались дома. Когда они пришли домой, отец был довольно пьяный и, через какое-то время, папа с мамой стали ругаться - дело чуть не дошло до драки; мама подбежала к вешалке, схватила пальто и выбежала на улицу. Для меня 4-х летнего ребенка это был ужас, так как я никогда не слышал, что бы они так ругались. Если бы я знал, какой настоящий ужас произойдет буквально через полчаса.   
     Отец успокоился, ушел на кухню и запел какие-то фронтовые песни, но это было не пение, а, казалось, смертельная тоска вырывалась из его груди. Через какое-то время все утихло, я зашел на кухню - отец спал, положив голову на стол. Неожиданно распахнулась входная дверь и на кухню быстро зашли двое мужчин в милицейской форме. Один из них стал тормошить отца - папа проснулся и открыл глаза. 
   - Вставай, - резко сказал милиционер, схватил за шиворот и стал его приподнимать. Но отец, практически ничего не соображая, стал вырываться из рук толстого милиционера. Я стоял у распахнутого окна за занавеской и со страхом наблюдал. Милиционер в ответ схватил его за волосы и сильно ударил лицом по столу, а когда папа упал на пол, стал пинать его сапогами с каким-то совершенно остервенелым лицом. Когда папа уже стал стонать, мое сердечко не выдержало, и я, с криком: - Фашист. -  бросился на него с сжатыми кулачками. В каком-то остервенении он прорычал: - Уйди, щенок, - схватил меня и со всей силой отшвырнул. Я вылетел в открытое окно, через занавеску и больше я ничего не помнил.
               
                II
               
    Кода я очнулся, первое что я услышал, был радостно-тревожный возглас моей мамы; она сидела возле меня и гладила меня по рукам; у меня же ужасно болела голова.
   - Сынок, как ты? - тихо спросила она и заплакала. Я пытался сказать, что все хорошо, но язык меня не слушался; я попытался улыбнуться ей и снова куда-то провалился…. Процесс моего восстановления длился долго и, как мне сейчас кажется, главную роль в этом сыграли ласковые руки моей мамы и медсестры, которая также не отходила от меня, когда не было мамы. Она постоянно меня гладила и говорила: что все будет хорошо и что я сильный, я справлюсь. Действительно, через два месяца, я практически восстановился, если конечно это можно назвать восстановлением, но тем не менее я нормально разговаривал и ходил, и нас с мамой выписали из больницы,
     Дома, казалось, все было по-прежнему, но я постоянно чувствовал, какую-то тревогу и боль в маминых глазах; отец же был постоянно замкнут и отводил глаза, когда я смотрел на него и, вообще, отец стал другим человеком. Я почувствовал своим маленьким сердечком, что за этим стоит какая-то большая трагедия, намного драматичней того, что произошло в моём понимании.
     Где-то через год, когда я немножко подрос, я спросил у мамы, что же со мной случилось.
   - Сынок, ты почти месяц был без сознания, - ответила она.
    - А почему я был без сознания? - И мама рассказала мне: когда когда этот мордастый дяденька милиционер отшвырнул меня - я вылетел в окно, а это был 3 этаж. Мама, ничего не соображая, выскочила на лестничную клетку и выбежала на улицу: я лежал на бетонной плите, хрипел, дергался и из головы бежала кровь. Она взяла меня на руки; через несколько секунд я перестал дергаться и затих. Скорая приехала быстро, меня увезли в больницу: при падении я ударился головой о бетонную плиту, и у меня треснул череп.               
               
                III
               
     В детстве, меня никто не посвящал в то, как развивались события после случившейся трагедии, да я и не спрашивал, наверно потому, что у детей еще не развито понятие о добре и зле - но у взрослых то развито; поэтому я чувствовал тревогу, боль и тоску в маминых глазах, и чувствовал, как папа отводил их от меня.
     Время летит быстро и незаметно и вот я уже школьник. Я был одним из тысяч и миллионов счастливых советских детей, но изредка ко мне приходили воспоминания, как дяденька-милиционер, с толстым лицом и с какой-то звериной остервенелостью, пинает сапогами моего, лежащего на полу и громко стонущего папу. Я старался скорее забыть это, так как меня охватывал какой-то непередаваемый ужас и тревога. К моей радости, воспоминания приходили все реже и реже и практически исчезли. Этими воспоминаниями я ни с кем не делился, даже с папой и мамой, так как интуитивно чувствовал, что состояние их глаз связано именно с этим. И правильно делал - как показало будущее этим я сохранил им жизнь.       
     Все изменилось в моем сознании в один миг. В ту пору я уже был девятилетним мальчишкой и учился во втором классе. Еще не так много лет прошло с окончания Великой Отечественной Войны, и мы, пацаны, часто играли в «войнушку», где мы делились на своих (партизан) и чужих (фашистов), причем все хотели быть партизанами, и никто фашистами. Понятно, что всегда побеждали партизаны, независимо от того, кто был сильнее. Такова была диалектика времени, а фашистов всегда брали в плен и вели по двору, как на параде Победы в 1945 году. И для нас, пацанов, «фашист» - это было какое-то злобное, липкое, мерзкое существо, которое необходимо было немедленно победить, обезвредить и уничтожить.

                IV

     Мы, девятилетние мальчишки, часто самостоятельно ходили в кинотеатр, да и вообще не боялись ходить по городу (в то время родители спокойно отпускали нас одних в детском возрасте, что было нормой жизни) и один из походов привел к непредсказуемым, почти фантастическим событиям в моей жизни. Как-то раз в кинотеатре, где показывали фильм о войне, я увидел эпизод, как немцы (для нас естественно фашисты) поймали партизана и пытали его. Особенно свирепствовал один из них: толстомордый дядька-фашист, который с остервенелым лицом, избивал ногами стонущего, беспомощного партизана.
     В этот момент на меня резко нахлынули воспоминания, как такой же мордастый милиционер, так же остервенело избивал моего стонущего и беспомощного папу. Во мне что-то перевернулось, и я, с криком: - Фашист, - выбежал в фойе кинотеатра и забился в угол. Смотреть дальше фильм я уже не мог. В моей маленькой головке зародились ассоциации тождества человека в милицейской и фашисткой форме, и, теперь, милиционер и фашист для меня были синонимами. Теперь мне, маленькому девятилетнему мальчишке, идти по городу было настоящей пыткой, и когда я видел милиционера - я в страхе убегал и прятался в ближайшей подворотне.
     Мне сейчас трудно понять: много их было или мало, но тогда мне казалось, что наш город захвачен фашистами. Я опять все это держал в себе, старался реже выходить из дома и, практически, я уже был на грани срыва, так как был смертельно напуган необычностью ситуации. Но тут произошло событие, которое поставило все на свои места.
     Однажды, когда я в очередной раз убегал и прятался в очередную подворотню, идущий навстречу милиционер погнался за мной, догнал и схватил меня за шиворот. Я испугался, стал вырываться, кричать; - Отпусти, Фашист, - и укусил его за палец. - Ах ты сопляк, - закричал он и потащил меня в участок. Всю дорогу я вырывался, но силы были неравны. На участке, от обилия людей в милицейской форме, у меня началась истерика, и я только кричал: - Фашисты, Фашисты, - и бросался на всех.
     Тогда меня схватили, одели наручники на ногу и пристегнули к батарее и, как мне показалось, сейчас меня, как отца или партизана, начнут пытать и пинать ногами, поскольку лица у них были, мягко говоря, не очень дружелюбные, и я затравленно сжался в комок. И тут вдруг случилось невероятное.

                V
      
     Надо сказать, что мы, мальчишки, послевоенного времени буквально зачитывались «Сказанием о Мальчише - Кибальчише». Это был героический персонаж и мы просто бредили этим Мальчишом и все хотели походить на него. Не знаю, что сработало в моей маленькой девятилетней головке, но я представил себя Мальчишом-Кибальчишом, попавшим в плен к заклятым врагам - мерзским буржуинам-фашистам. И тогда я встал, хоть и был пристегнут ногой к батарее, высоко поднял голову и вызывающе медленно произнес:
   - Я ничего вам не скажу, фашисты, - и как ни странно, страх перед ними у меня сразу прошел и сменился презрением. Я первый раз в жизни испытал это невероятное чувство свободы, появившееся в тот миг. Это не объяснить словами - это надо только прочувствовать и я, маленький девятилетний мальчик, был готов, как мне кажется, погибнуть в тот момент, как Мальчиш-Кибальчиш. Наверно, окружающие меня милиционеры это почувствовали, один из них подошел ко мне и снял с меня наручники. С той поры страх и ужас при виде человека в милицейской форме сменился презрением к нему; в дальнейшем я проходил мимо него спокойно.   
     Через некоторое время, за мной приехал отец и забрал меня домой. Когда мы были уже дома, отец спросил:
   - Сынок, ты почему называл их фашистами? - и тогда я рассказал ему обо всем, происходившим со мной, в последнее время.
   - Бедный мальчик, ты воспринимаешь чужую беду сильнее, чем свою собственную, -  с болью сказал отец и на глазах у него появились слезы. Мне был непонятен смысл этой фразы; понял я его, только через много лет.
   
                VI

     Мне трудно сказать даже сейчас, что произошло со мной в милиции, но незадолго до этого произошли некие события, которые возможно дали мне силу и уверенность в своем презрении.
     На окраине нашего городка стояло полуразрушенное двухэтажное здание, на входе которого висела еле читаемая табличка «Санаторий для инвалидов». В этом убогом здании жили такие же убогие люди, в основном совсем без ног. Они странным образом передвигались за счет рук, в которых они держали какие-то деревяшки. Они были одеты в лохмотья, были очень грязные и вонючие. Все дни они проводили на мусорной свалке, откуда свозились отходы со всего городка, что-то там выискивали, а потом продавали на рынке. На вырученные деньги они напивались и начинали громко орать или пели какие-то военные песни. Мы мальчишки, боялись их, и издевались над ними, кидая в них камни, валяющиеся на дороге, и обзывали уродами и фашистами. Кстати сказать, слово «фашист» было для нас, шести-девятилетних пацанов, самое страшное и самое брезгливое ругательство. Еще чувствовалось дыхание войны.   
     И вот однажды, возвращаясь с речки, мы увидели одного из этих безногих чудовищ. Мы по привычке стали закидывать его камнями, и обзывать уродом и фашистом. И вдруг он негромко сказал:
     - Какой же я вам фашист? Я капитан Советской Армии! 
     Мы все замерли. И даже не столько потому, что он назвал себя капитаном советской армии, а скорее всего нас поразило, как это было сказано. У него был необычный тембр голоса, который просто завораживал. Все стояли и оторопело молчали:
     - Подойдите, я же не кусаюсь. - Мы робко подошли. Подошли и вблизи увидели, что это был совсем еще молодой мужчина, правда весь заросший, грязный и лохматый.
    - А вы правда капитан? - Спросил самый смелый из нас.
    - Да. Я капитан Советской Армии! - Повторил он своим завораживающим голосом.
     - И вы били фашистов?
     - Да. Я три года воевал с немцами. До тех пор, пока мне не оторвало ноги.
     - А как же вы оказались здесь?
     - А вот так и оказался – Капитан горестно вздохнул, о чем-то недолго подумал и продолжил:
     - А желаете я вам расскажу
     - Дааа. Конечно. - Загалдели мы. Он в один миг превратился для нас из чудовища в героя. Капитан, воевавший и победивший фашистскую гадину. Да еще этот голос. Невдалеке лежали, какие-то бревна и мы расположились на них. Капитан достал из кармана кусок газеты, свернул «козью ножку», насыпал махорки, зажег все это каким-то чудным образом и глубоко затянулся.

                VII

      Капитан негромко начал грустную историю своего появления здесь. Он долго рассказывал. Как вот таким безногим инвалидам назначили нищенскую пенсию, как они поехали в Москву за «справедливостью», как они спали в люках канализации и теплотрассах, как на них устраивали облавы в Москве, как вывозили безруких, безногих к черту на кулички, за так называемый 101 километр, и как они ползли обратно в Москву. Многие при этом замерзали и погибали.
      Было странно слышать, что вместо того, чтобы пойти им навстречу и назначить достойные пособия этим героям войны, их начали отлавливать, как бродячих псов и мочить. Причем самых толковых и смелых мочить сразу, а тихих и робких медленно, создав микро Гулаги «санаторного типа» в глухих маленьких городках. С глаз долой и нет проблем. Мы завороженно слушали. То, что он рассказал нам, пацанам, было так чудовищно и неправдоподобно, что в это невозможно было поверить. Но все эти «чудовища», вся реальная действительность кричала нам об этом. Мы же никогда не задумывались кто они эти безногие грязные, опустившиеся люди, а оказалось это герои, отдавшие все свое здоровье за победу. Все наше сознание перевернулось в один миг. Как же так. Люди не жалели жизни в борьбе с фашизмом, не жалели здоровья? А итог.
      В ответ, благодарные советские люди, назначили им нищенскую пенсию, а тех, кто не имел обеих ног презрительно называли «самоварами», а кто не имел еще и рук «обрубками», а потом просто их уничтожили. И это называется своих не бросаем. Если мы предаем своих героев, то какой же мы народ. В итоге они вскоре все поумирали и «санаторий» закрыли. Проблема была решена, а великий советский народ с огромным воодушевлением и неутомимым вдохновением приступил к очередной цели партии и народа – строительству коммунизма и формированию человека коммунистического будущего.
      Придя домой я поделился этим с папой. Он он ничего не сказал, лишь тяжело вздохнул, и на глазах у него появились слезы. Мне и не надо было ничего объяснять.

                VIII

      Время незаметно мчалось вперед, и однажды, в автобусе, я увидел этого мордастого милиционера, который избивал моего папу и выбросил меня в окно; его толстое, лоснящееся лицо навсегда врезалось в мою память, как источник вселенского зла и ужаса. Воспоминания нахлынули на меня с прежней силой. Мне уже тогда было четырнадцать лет.
     К этому времени в моей голове уже сложилась какая-то определенная система ценностей: как базовых, так и обусловленных совокупностью информации, приходящей из разнообразных источников, нередко противоречивых - СМИ, школа, семья, двор, улица и разобраться в этом было очень непросто, хотя я был уверен, что мы строим коммунистическое общество, которое нам обещали построить к 1981 г. Как показало будущее 1982 год явился закатным не только для построения этого общества, но и стал началом разрушения страны, так как со смертью вождя в стране началась настоящая чехарда.               
     После этой роковой встречи, ужас, пережитый мной в детстве, нахлынул на меня с прежней силой. У меня в голове возник вопрос: какое же наказание понес преступник, выбросивший ребенка с 3-го этажа. За вечерним столом я сказал папе с мамой, что я встретил того милиционера и спросил, а что же произошло потом, так как на освещение событий того ужасного вечера, в нашей семье было наложено табу. И то, что я от них услышал, подвергло меня в шок.
     А произошло следующее. После того, как меня полумертвого увезла скорая, милиционеры сразу исчезли. Утром, когда отец проснулся и начал приподниматься, он почувствовал сильную боль в спине, но все же добрался до туалета и там увидел, что у него шла кровь вместе с мочой; вскоре он от боли потерял сознание. Соседка вызвала скорую, и отца тоже увезли в больницу. На следующий день, когда отцу стало немного лучше, появилась милиция. Так как отец абсолютно ничего не помнил, что происходило в тот несчастный вечер, следователь ушел ни с чем, посоветовав всё вспомнить. Про трагедию, случившуюся со мной отец ещё ничего не знал.
     Через день мама узнала, что отец тоже находится в больнице, посетила его, оставив меня на короткое время, и, расплакавшись, рассказала ему все подробности произошедшей трагедии. Естественно, как любой отец, он был в ярости, узнав, что они сделали с его ребенком, то есть со мной, и при следующем посещении следователя, отец написал заявление о том, что этот садист в милицейской форме выкинул ребенка с 3-го этажа, который сейчас находится на грани жизни и смерти.

                IX

     Последующие затем события показали какую-то совершенно фантасмагорическую, совершенно бесчеловечную картину. Через некоторое время, следователь опять пришел к отцу в больницу, вежливо попросил его забрать заявление обратно, примерно обрисовав картину, что с отцом может случиться, если он не поступит так, как угодно следователю. Отец отказался и послал его куда подальше. Следователь ушел, на прощание посоветовав еще раз крепко подумать. 
     По происшествии нескольких дней, когда врачи определили, что у отца отбиты обе почки, палату опять посетил следователь и еще раз попросил забрать заявление. Отец решительно отказался. На следующий день в больницу явился наряд милиции и отца с отбитыми почками, увезли в отделение и бросили в камеру на холодный бетонный пол, так как после того избиения он почти не мог ходить.
     Отцу было предъявлено обвинение в нападение на работника милиции, и ему светила какая-то серьезная статья лет на 15, если он не заберет заявление о трагедии, что случилась со мной. О том, что отцу отбили почки, это даже не обсуждалось; в камере он лежал на холодном бетонном полу несколько дней, потому что стоять и ходить ему было очень трудно. Когда отец понял, что через несколько дней таких пыток он просто умрет, он сдался и забрал заявление. Отца, тут же отвезли домой и пытка закончилась.
   - Прости меня, сынок, - закончил он свой грустный рассказ и заплакал.
     Когда он все это рассказал мне, четырнадцатилетнему пацану, меня взяла оторопь. А так как дыхание прошедшей войны было очень велико в то время, то у меня в голове возникли военные ассоциации: - "это гестапо" - и это было ужасно, так как у меня, как и у всех детей было ощущение самого счастливого детства в самой гуманной и самой справедливой стране в мире.

                X

      Зачем отец не пожалел меня и так подробно все это рассказал, разбередив мою душу, я не знаю. Но по происшествии многих лет, как мне кажется, этими жуткими подробностями, разрушающими мое формирующееся мировоззрение, он просто пытался оправдаться передо мной в том, что он предал меня, оставив данную трагедию безответной и безнаказанной; хотя я понимал, что ставкой была его жизнь. В голове вертелось «Меня предали папа и мама», но я сказал им, что я их понимаю, и дальше старался никогда не показывать им свою обиду. После всего, что я услышал, я впал в ступор. Для моего, еще детского ума это было потрясение и огромная боль за моих родителей и немножко за себя, хотя я пострадал более всего. Если бы я знал, какое еще невероятное потрясение и отчаяние произведет на меня продолжение этой ужасной трагедии, через 8 лет, когда я уже буду 22 летним юношей.
     С этого момента я стал быстро взрослеть, внимательней наблюдать за окружающим меня миром, за окружающими меня людьми, пытаясь найти объяснения их поступкам и телодвижениям в различных жизненных ситуациях, пытаясь понять, почему существует такая огромная пропасть между словами и делами, между реальностью и лубковой картинкой, между порядочностью и предательством.
     Мозг человека, образ мышления и, как вторичный   фактор, поведение - очень тонкий механизм, познание которого неподвластно никому. И вот в этот тонкий неизведанный механизм подростка с одной стороны лезет идеология, с другой стороны, реальная жизнь, ломая все тонкие перегородки в моем сознании, круша все основные человеческие ценности, которые уже заложены в меня изначально всевышним, и те немногие, которые я приобрел к 14 годам своей жизни. Передо мной, 14-летним подростком, нашим обществом, была поставлена безжалостная задача, в виде 2-х конкретных вопросов:
     1. У нас милиция или гестапо.
     2. Почему меня предали папа и мама, оставив безнаказанным мента-садиста   
   

                XI

     На первый вопрос я, уже почти старик, которому перевалило далеко за 60, проживший большой временной интервал, сконцентрировавший в себе огромные, болезненные перемены в нашем обществе и дающий шанс вникнуть в суть происходящих явлений,  нашел ответ который в принципе лежит на поверхности, что лишь подтверждает трагедия, происшедшая недавно с моим знакомым, о которой я упоминал в начале повествования. Это вопрос вседозволенности аппарата насилия и необъяснимой рабской покорности народа, влияющий на все сферы нашей жизни.
    
                XII

     На второй вопрос я нащупал некоторые очертания, будучи еще юношей. Итак…, это был тихий ужас, как могли, меня, 4-летнего ребенка, безобидного малыша, отдать на заклание власти, как жертвоприношение, самые близкие люди. Как я уже говорил, в четырнадцать лет я стал быстро взрослеть, стал внимательно присматриваться к людям разного возраста, пытался заслужить их доверие, но не с целью им понравиться, а с целью вызвать их на откровенность и соучастие и, даже в той или иной форме, преподносил им свою трагедию и внимательно анализировал их ответы. Я не хочу объяснять и рассказывать десятки, сотни, тысячи частных историй, которые в своей обыденности и какой-то необъяснимой покорности буквально разрывают душу и подтверждают мои выводы. Из многих откровений, да и вообще на основании многих жизненных наблюдений, я сделал для себя вывод, что мы, русские люди, практически все, в отношениях с властью осторожны и трусливы, и каждый из нас, вот в таких, или им подобных ситуациях, предаст своего ребенка, чтобы он ни мнил о себе. Как ни странно страх власти является главной движущей силой в стране.

                XIII

     Даже сама история и та об этом. Ведь никто же не может объяснить, как мы, люди разумные, в 20 веке уничтожили порядка 20 миллионов нас, в лагерях смерти, так называемых Гулагах, и что самое парадоксальное, своими же руками. И если немецкий народ ни за что, ни про что уничтожал чужих, что очень мерзко, то советский народ, как и кампучийский, ни за что, ни про что уничтожал своих, что мерзко вдвойне. И не Сталин и Пол Пот уничтожали народ, а именно сам народ в каком то трепетном и непонятном страхе уничтожал сам себя. А голодомор, а гражданская война, а запредельные 27 миллионов  погибших в Великую Отечественную. Если задуматься то..., но лучше не думать, а беречь свое здоровье. А детей еще нарожаем.   
     И сейчас так же сидит какая-то безнадега в покорном и трусливом обществе. Ведь ложь и разочарование, после надежды перестройки, потихоньку, мелкими шажками вползают в наше сознание, и какие необратимые последствия вызовет эта гремучая смесь, одному богу известно.
     Народ предавал себя и своих детей всегда на протяжении всей истории,   недаром еще в недалеком "просвещенном" 19 веке крепостную девку можно было обменять на породистую собаку, не говоря уже о том, как помещики насиловали крестьянских крепостных деток, практически на глазах у трусливых и бесправных пап и мам
Да вся 1000-летняя история России это история рабства и крепостного права огромного народа при процветании и блаженстве небольшой кучки правящей элиты и обслуживающих элиту холуев.
     И если мы думаем что 20 век принес нам освобождение от рабства, то мы глубоко ошибаемся. Он был не только рабским, он был кроваво-рабским. Счет на никому не нужные смерти составлял уже 10-ки миллионов. В будущем история назовет его "кровавым". И как итог - распад империи, длящийся уже более 100 лет, который закончится плачевно, при таком трусливом и покорном отношении народа к самим себе, к своим детям, к своей стране. Еще можно долго рассказывать леденящие душу истории, но не в рамках этого короткого повествования
      В результате моих долгих размышлений и разговоров с окружающими ответ на 2 вопрос для меня был парадоксальным, но однозначным:
       Страх власти в обществе сильнее страха смерти своих детей. Как можно предавать самое святое?      

                XIV
      
     Я немного отвлекся от повествования, но этот вопрос, вопрос предательства, тесно переплетается с моими детскими и юношескими воспоминаниями, связанными с той уже далекой ужасной трагедией, тем более, что эта трагедия еще не закончилась, и впереди меня ждало новое потрясение. А пока…
     А пока увидев, что меня предали самые близкие люди и поняв, что в экстремальной ситуации никогда и никто мне не поможет, если уж бояться помочь мои родители, я понял, что надеется надо только на себя. А что может созреть в голове 14-летнего подростка: сила, сила и только сила, поможет в моей будущей жизни, поможет мне призвать этот ужас к ответу. Надеяться больше просто не на кого.
     И я начал с постановки силы удара, воспользовавшись где-то вычитанной методикой. Сама методика была проста: на бетонную стену вешаешь 365 газетных листов и в течение года со всей силой ударяешь, увеличивая количество ударов с 1 до 365, а листы уменьшаешь с 365 до 1 и так каждый день. Я дошел почти до конца и закончил свои тренировки лишь тогда, когда на фалангах начала появляться кровь - но начальную силу удара я отработал.
     Для дальнейшей отработки ударов, я записался в секцию бокса, но вскоре меня оттуда выгнали, так как однажды после тренировки, я подрался с одним из мальчишек, тоже ходившим в эту секцию, и сломал ему нос. Его родители подняли большой скандал, посчитали, что всему виной я, и меня выгнали из секции. Но я и не расстраивался, так как понял: бокс это не моё, он дает только технику, но не силу удара.

                XV

     Детское понятие справедливости, зло и обида двигали мной и я продолжил совершенствовать силу удара. Применив все свои накопленные знания 14-летнего мальчишки, я сделал тренажерное устройство, помогающее мне отработать удар. Закрепил на стену массивный лист железа на 4-х пружинах и подсоединил к нему нехитрый электронный прибор для измерения силы удара. Занимаясь отработкой удара, по показаниям прибора, я определил, что наибольшей мгновенной силой обладает прямой тычковый удар с небольшого расстояния, и стал отрабатывать в основном этот удар, добиваясь его максимальной силы. По мере тренировок, показания прибора потихоньку росли, но через некоторое время замерли на одной отметке.
Возможно и мне надо было остановиться, но мне этого было мало
     Однажды мне в руки попалась небольшая книжка воспоминаний участников Великой отечественной войны и одна история поразила мое воображение. Её суть коротко такова. На палубу военного корабля, во время авианалета, попала немецкая авиационная бомба и не взорвалась. Два матроса, находившиеся рядом, мгновенно приподняли и перекинули ее через металлическое бортовое ограждение. Она взорвалась уже позади корабля. По прибытии на базу начались «разборки полетов». Когда матросы рассказали об авиабомбе, на базе им никто не поверил, так как авиабомба весила более тонны и когда четверо матросов, для проверки, попытались поднять такой груз, им не удалось даже оторвать его от земли. А ведь они, действительно, вдвоем подняли и перекинули ее за борт. То есть получается, что наш мозг, как наш ангел-хранитель, в ту секунду, когда он почувствует, что ты погибнешь, включает некий резерв и буквально на доли секунды превращает твои мышцы в «стальные канаты», и ты делаешь невозможное, что нельзя понять разумом; но я поверил - такое возможно.               

                XVI

     Тренировки продолжались, но тем не менее мои результаты стояли на месте, а я все думал и думал, как же включить этот резерв в минуту крайней опасности. 
     Я не знаю, что мной двигало, но я уже был одержим и то, что я сделал, уже выходило за рамки здравого смысла: но обида за предательство перевешивала всё, в том числе и здравый смысл. Мысль была проста: создать для себя ситуацию близкую к смертельному исходу и в это время осуществить удар. Но как это сделать? И вот потихоньку контуры идеи очертились. На создание этого смертельно опасного аппарата ушло около двух месяцев. Идея была такова: нож кинжального типа, закрепленный на мощной сжатой пружине, удерживаемой фиксатором, выбрасывался вперед, на определенное расстояние. При спуске с фиксатора, если я не успевал в это время сделать прыжок вперед, кинжал проткнул бы меня насквозь. Идея была смертельно опасная, бредовая… и я, даже сейчас, с ужасом вспоминаю тот день, когда все это впервые произошло.               
     Первый эксперимент я провел в будний день, когда родители были на работе, а брат в школе. Всё это было в огромной тайне от всех. Я закрепил кинжал к устройству, а спусковой рычаг на полу. Все было готово: оставалось нажать рычаг и одновременно ударить в прыжке, но я долго не мог решиться. Все произошло мгновенно, но этот момент я запомнил навсегда. Кинжал лишь чуть проколол кожу, но результат! Результат был потрясающим, он вдвое превышал мои прежние показания. Моему восторгу не было конца. Я быстро отсоединил кинжал и спусковой рычаг и спрятал все это в надежном месте. Состояние эйфории не покидало меня весь день. Холодок в спине, который я почувствовал в тот момент, врезался в мою память. Правда на следующий день во время обычной тренировки показания увеличились ненамного, но это была победа.
      Тренировки продолжались ежедневно. Несколько раз, я включал свой опасный аппарат. Результат медленно, но уверенно полз вверх и достиг почти двухкратного увеличения силы удара. Судя по показаниям прибора, при правильном выборе места удара, он был смертелен, судя по отражению в зеркале, он был почти незаметен.
     Для безошибочности удара я сделал макет человека, нанес на него смертельно-опасные точки для организма и отрабатывал удары именно по этим "смертельным" точкам.
     Зачем я все это делал я до конца не понимал. но своим мальчишеским сердечком, уверенным что в нашем обществе существует какая-то справедливость, чувствовал, что это обязательно сработает.
               
                XVII
             
     Ощущение предательства, заставляло меня искать хоть какое-то представление, хоть о какой-то справедливости в обществе, поэтому людям, которые вызывали во мне доверие, я пытался донести свою историю, но обычно наталкивался на равнодушие. Лишь одна женщина проявила ко мне человеческое участие, но лучше бы не проявляла, так как вызвала во мне еще большее разочарование о понятиях добра и зла. 
     Это была учительница литературы в нашем классе, миловидная, интеллигентная женщина, которая с каким-то душевным трепетом посвящала нас, в изумительный мир добра, тепла, торжества справедливости и идеалов. Это был такой чистый и светлый человек, что я потянулся к ней, как травинка к солнцу. И однажды я раскрылся перед ней, рассказав все мои переживания.
Она меня внимательно выслушала и судя по ее глазам, была поражена.
   - Этого не может быть! - несколько раз прерывала она мой рассказ. Выслушав меня до конца сказала, что этого так оставлять нельзя. Это был первый человек, который проявил ко мне хоть какое-то реальное участие.
    Но реальная жизнь все поставили на свое место. Спустя некоторое время, она попросила меня остаться после уроков. По дороге домой, она с болью в голосе, начала мне рассказывать какие-то подробности о ее безуспешных попытках восстановить справедливость, и в конце концов расплакалась. Мне стало так жаль ее, что я гладил ее милое лицо, вытирая ей слезы, и смущенно говорил: - Ну, успокойтесь, - а она смотрела на меня и сквозь слезы повторяла: - Бедный мальчик, - это был еще один удар, удар не только по мне, но и по этому милому, доброму человеку, несущему нам, подрастающему новому поколению, понятия добра и зла, справедливости и идеалов. Зло и предательство торжествовало во всей своей красе. И тогда я принял свое решение.
      
                XVIII         

     Выследив этого мордастого милиционера, или мента, как презрительно называло их наше общество, я улучил момент, когда он неторопливо проходил по улице и пошел ему навстречу, чувствуя, как в моей спине усиливается холодок. Когда мы сравнялись, я нанес мгновенный удар и пошел дальше. За спиной было тихо. Пройдя метров сто, я подошел к киоску, купил какую-то газету и медленно пошел обратно, уверенный, что никто ничего не заметил.
     Когда я подошел, мент лежал на тротуаре, возле него стояло с десяток человек; вскоре подъехала скорая - врачи констатировали его смерть. Подъехавшая милиция опросила присутствующих. Никто ничего не заметил, случайные очевидцы сказали, что он шел, как будто споткнулся, и упал. Вскоре его погрузили на носилки и увезли, а толпа еще немного посудачила о происшедшем и разошлась. Все было тихо и обыденно.      
     У меня на душе было огромное облегчение, как будто груз, давящий на меня был сброшен. Фашистская гадина была уничтожена. Я отомстил за предательство моего детства, за бесчеловечное унижение моих папы и мамы, за утрату веры в чистое и светлое, за разочарование в жизни этой милой доброй женщины, моей учительницы (она кстати вскоре уволилась из школы, и ее дальнейшая судьба была ужасной, когда-нибудь, я напишу про это). Даже сейчас, с колокольни прожитых лет, уверен, что я поступил правильно. А тогда… .
      А тогда, когда узнал, что этому менту был установлен диагноз: внезапная остановка сердца, я ощутил эйфорию. Это было великолепно; обладать могущественным и неуловимым оружием, тем более, что у меня хватило ума никому об этом не говорить. А то что я тренировался? Ну мало ли чудаковатых мальчишек делали примерно то же самое. Тем не менее, свои тренировки я продолжал с той же методичностью и постоянством, вплоть до окончания школы, затем я уехал очень далеко от своего дома, поступив учиться в институт.

                XIX

     Студенческое время летит быстро и интересно, студенческие годы - самые прекрасные годы в жизни каждого человека, кто это испытал. После того справедливого возмездия я был совершенно спокоен и уверен в себе, стал более дружелюбен и открыт, но все-таки был осторожен и внимателен в выборе знакомых; близко сходиться и открывать свою душу мне ни с кем не хотелось, так как в глубине души я никому не верил и в принципе мне так было комфортней.
     В течение жизни мне редко встречались люди, которым я мог бы поверить, поверить интуитивно и безоговорочно, с силой духа и своей жизненной позицией. Их, наверно, много, но мне в основном встречались обычные, нормальные люди, и я чувствовал, где-то на подсознании (в принципе поведение человека можно предугадать по мелочам: по непроизвольным жестам, по мимике лица, по выражению глаз), что в критической ситуации они предадут, как бы они не клялись в своей верности. Считаю, что мне повезло и я за свою жизнь встретил несколько таких настоящих людей. Расскажу только о тех, кто, хотя бы косвенно имел отношение к моей драматической истории.
     Ближе к окончанию института, мы со своим однокурсником занимались научной работой на кафедре. Нам был назначен научный руководитель: профессор, доктор наук, образованный, интеллигентный человек. В процессе общения с ним я почувствовал в нем вот того настоящего человека, стал ему бесконечно доверять и однажды раскрылся, рассказав свою драматическую историю. Он внимательно выслушал меня и ответил:
   - Конечно то, что ты мне рассказал ужасно, и мне необходимо подумать, - и через некоторое время попросил меня привезти выписку из истории болезни, когда я лежал в больнице без сознания.               
     Будучи на очередных каникулах дома, я зашел в больницу и попросил свою историю болезни. Через некоторое время я ее получил и каково было мое удивление, что в ней черным по белому было записано, что у меня была черепно-мозговая травма, в результате моего неосторожного выпадения из окна. Ни о каком менте, не было ни слова. Я ошарашенно вышел из больницы. Знакомый холодок появился в спине и опять тот самый ужас медленно вползал в меня.
   - Предали! Предали! Все меня предали, - вертелось у меня в голове, но ведь это не менты (я прекрасно понимал, что в милицию идут люди, не обремененные высокими моральными качествами), а это люди самой гуманной профессии в мире – это врачи. Как они могли предать безвинного ребенка, ради спасения мента-садиста? Моё сознание отказывалось это воспринимать. Получается меня предали все вокруг: папа, мама, врачи, соседи, то есть почти всё окружающее меня общество и это ощущение было ужасным.

                XX
 
     Это сейчас, будучи стариком, повидавшим жизнь, я многое понимаю и многое прощаю. Понимаю, что все мы, в критической ситуации, чтобы не вызвать гнев власти предаем всё окружающее нас, вплоть до самого святого - своих детей и их будущего, и всегда назовем белое черным, если это нужно власти. Глубина предательства зависит от ситуации и степени воздействия власти на каждого из нас, при абсолютном равнодушии запуганного общества.   
       А пока, пока мой мозг усиленно искал виновника, чтобы как-то разрядить обстановку в моем сознании. Не знаю почему, но источником вселенского зла, мне показался следователь, из-за которого отца пытали в застенках. Найти его не составляло больших проблем, он уже был на пенсии и потихонечку ковырялся на своём огороде. Когда я появился у него на даче и начал задавать некоторые вопросы, он начал кричать, чтобы я немедленно покинул его территорию, поэтому мне пришлось «немножко объяснить» ему, что меня очень волнуют ответы на эти вопросы. Он интуитивно почувствовал опасность. Мой следователь притих, потом заговорил; ответ его примерно был таков:
   - Я, маленький человек, я выполнял указания начальства.
А когда я спросил:
   - Но это же был ребенок? - прозвучал ответ:
   - Меня бы выгнали, а мне надо было кормить своих детей и внуков.
Это я где-то уже слышал, когда такие же вот «следователи» отправляли женщин и детей на уничтожение в газовую камеру, и на Нюрнбергском процессе они также отвечали, что они маленькие человечки и лишь выполняли указания начальства.   
     Приговор уже созрел в моей голове, поскольку этот преступник посягнул на самое святое, на жизнь маленького ребенка. Он прочитал это в моих глазах, и когда я тихо сказал ему: - Помолись, - бросился мне в ноги и стал целовать ботинки, повторяя и повторяя:
   - Миленький, не убивай меня. - Мне стало противно пачкать руки об эту мразь, я повернулся и ушел. На душе отпустило; на следующий день я уехал.      

                XXI
         
      Когда я встретился со своим научным руководителем и рассказал ему о своей поездке, он помрачнел и ничего не ответил. Внешне наши отношения никак не изменились, но при разговоре он всегда отводил глаза - искренность и доверительность отношений исчезла, что было очень горько. И вообще, все мои попытки разобраться в понятиях добра и зла, существующих в нашем обществе, приносят лишь разочарования и оттенки каких-то новых драм и трагедий, не только мне, но и духовно близким мне людям.    
     После окончания института, нам было предложено с десяток мест для распределения на работу по всему Советскому Союзу. Конечно, драматические события, происходившие со мной в течение моей короткой жизни, уже сделали свое дело и привели меня к некоему разочарованию в людях, и в той или иной степени повлияли на выбор моего места работы. Наверное, поэтому я выбрал работу, по военным частям, так как военные офицеры представлялись мне образцом доблести и мужества.
     Я распределился на предприятие, занимавшееся модернизацией действующих комплексов ПВО. В конце 70-х годов на вооружении стояли комплексы С-200, и мы, инженеры-настройщики, занимались их перевооружением или как мы называли - доработкой. Так как в институте, на военной кафедре, мы изучали работу типовых узлов, это помогло мне быстро освоить принцип работы комплекса, после чего я получил допуск к самостоятельной работе, под руководством опытного наставника.

                XXII

     Работа была очень интересной, просто захватывающей, особенно в моменты, когда включаешь систему после доработки и на экранах сплошная белиберда, и ты шаг за шагом, вместе со своими коллегами, доводишь ее до полной работоспособности, получая при этом огромное удовлетворение от проделанной работы. Так же, как интересно было находиться на работе, так же ужасно был устроен наш быт.
     И дело даже не в том, что мы в основном жили в казармах (в лучшем случае нам давали квартиру в домах офицерского состава) и даже не в том, что мы находились в режиме постоянной командировки, практически круглый год, а в том, что военные части ПВО стояли в глухих местах, вдалеке от цивилизации, и мы просто не знали, чем занять себя после работы. Единственным развлечением была либо водка, либо самогон, купленный в близлежащих деревнях, иначе в душу вползала тоска, да и «белой вороной» быть не хотелось. На следующий день опять работа, где ты отводил душу, вечером очередная пьянка и так изо дня в день. Единственное что было великолепным, это офицерские жены, почти все с высшим образованием, тонкие образованные леди,  которые изнывали от безделья в глухих гарнизонах и мы были для них сплошным подарком для развлечений и они бросались "во все тяжкие". Кому интересно может посмотреть фильм "Ангкор, еще Ангкор", где показана лишь десятая часть правды. Почти всегда в наших попойках, участвовали и офицеры, и где-то в глубине души, мне было жаль их и их жен. Эти, в основном образованные и интеллигентные ребята, после жизни и учёбы в крупных городах, попадая в такую тьму-тараканью, просто терялись, и если я мог, как гражданское лицо, бросить всё и уволиться, то им это было сделать почти невозможно.               
     Проработав где-то года два, как мне было не жаль бросать эту очень интересную работу и офицерских жен, но почувствовав, что уже просто тупо начинаю спиваться (не каждому дано выдержать такое испытание, некоторые из нас в таком режиме работали годами), после очередной пьянки я написал заявление на увольнение, передал его своему руководителю и покинул часть, находившуюся где-то в районе Урала. Я был абсолютно ни с кем и ничем не связан: от родительского дома уже отвык, своего дома не было, любимой женщины тоже, и я пошел куда глаза глядят, не имея ни четкой цели, ни средств к существованию. Но посмотреть страну изнутри очень хотелось.

                XXIII
               
     Средства к существованию нашлись неожиданно быстро. В то время, а это был уже конец 70-х, в стране в основном эксплуатировалась отечественная радиоаппаратура: телевизоры, магнитофоны, радиоприемники, которая имела одно замечательное свойство - она постоянно ломалась и требовала ремонта, а поскольку в радиоателье время ожидания превышало все допустимые сроки, то поле деятельности для меня было огромно. Кров и еда были обеспечены за счет ремонта радиоаппаратуры. Я путешествовал практически по всей нашей огромной стране, удивляясь новым местам, и общаясь с различными людьми, останавливаясь в разных городах и деревнях на разные сроки, в зависимости от красоты окружающих мест или привязанности к встречающимся во время путешествия людям.
   Со временем высветилась и цель путешествия, хотя любое путешествие, это уже и есть цель. Сейчас даже невозможно представить, чтобы незнакомого человека, могли пригласить переночевать к себе домой, настолько люди замкнуты, а тогда те же самые русские люди были намного добрее, смелее и сердечнее, и «кухонные» разговоры за «жизнь», проводимые до поздней ночи были весьма интересны и содержательны. Эти вечерние посиделки на кухне в разных уголках страны открыли для меня столько информации о жизни обычного человека, столько беспредела и безысходности в реальной жизни, что моя личная драма уже не казалась мне такой ужасной. А в это время радио, телевидение, газеты пели нам бравурные марши, сообщали о неуклонном развитии каждого из нас, о неуклонном повышении производительности социалистического труда, о том, как весь советский народ слившись в едином экстазе, вдохновленный историческими решениями очередного исторического съезда неуклонно рвался к коммунизму или к развитому социализму, никто уже ничего не понимал, и над всем этим стоял с ног до головы обвешанный наградами Леонид Ильич, а чуть далее за ним КПСС.
      
                XXIV
 
    Я был настолько поражен реальной жизнью простого человека, что начал вести отдельные наброски по особо поразившим меня случаям. Я наверно исколесил почти всю страну в течение 2-х лет, поражаясь разнообразию ее жизни, ее медленному и спокойному течению - это поистине великая страна, с великим и покорным народом, и с совершенно оторванной от него властью, решающей свои меркантильные интересы явно грабительского характера с ярко выраженными чертами колониализма. 
    Для меня эти два года были незабываемыми годами. Годами открытий самых причудливых переплетений жизни во всем ее многообразии, годами открытий своей страны во всей ее красоте, величии и неустроенности. Но, все хорошее, когда-нибудь кончается; закончилось и мое путешествие постольку, поскольку я встретил ту самую единственную, но это уже отдельная история. К этому времени я уже прожил более четверти века.  А жизнь тем временем бежала и бежала, и события чередовались, как в кино: Великая эпоха брежневского застоя, андроповские народные облавы, горбачевская болтливая перестройка, ельцинская воровская плутократия, путинский мафиозный беспредел. Всё, как всегда - верхушка богатеет, народ нищает и одновременно, судя по масс-медиа, весь русский народ, слившись в едином экстазе, вдохновленный историческими речами президента, борется с коррупцией, бедностью и справедливостью. Ура, дорогие товарищи!               
   
                XXV

     В середине 80-х, во времена краха коммунистической идеологии, на сломе мировоззрения общества, я решил заняться бизнесом. Однажды в очередной поездке по делам фирмы, в коридоре купейного вагона мне встретился парень где-то моего роста, задумчиво стоящий у окна. Это был Игорь Тальков, тогда ещё никому не известный. Мы с ним оказались почти ровесники, и мы всю ночь проговорили с ним, о проблемах, которые волновали тогда всех в то нелегкое переломное время. Во время разговора у меня возникло ощущение, что передо мной стоит Человек Великого духа, Человек ранга Иисуса Христа, который был распят за то, что он не предал свой маленький, иудейский народ, и у меня, уже тогда возникло ощущение, что он тоже будет распят, настолько он был духовен и отважен - через некоторое время это и произошло. В конце разговора я отдал ему свою тетрадь, которую я всегда возил с собой для сюжетных записей особых трагических историй реальной жизни русских людей. Может быть она пригодилась бы ему для его творчества, но увы, Игорь был уничтожен. Человека подобного духа и внутренней отваги я больше не встречал никогда в жизни.   
                               
                XXVI

    Жизнь протекает мгновенно, не успеешь оглянуться, пора уже подводить итоги. В своей истории я лишь чуть обрисовал один из драматических моментов своей жизни, затронул лишь тему предательства. В принципе в моей истории нет ничего интересного и поучительного для предающего себя общества. Оно лишь равнодушно пожмет плечами. И я бы не стал выносить ее на суд, если бы не трагедия происшедшая недавно с моим знакомым, о чём я уже сообщал в начале повествования.
     Суть ее такова. У одного моего знакомого, подвыпивший сын вечером пошел в магазин купить спиртные напитки. Ну не хватило. Домой он пришёл только под утро и был очень подавлен. На вопрос где был, ответил, что его вечером забрали в милицию и избили, хотя на лице следов побоев не было. Через несколько часов ему стало плохо, и он умер. В милиции сказали, что его не забирали. Парня похоронили. Все.
     Через некоторое время, когда я встретил знакомого и спросил нашли ли убийц сына, он лишь махнул рукой. На мое замечание: - Но ты же отец! – ответил, - Я сам раньше работал в ментовке. Правду там искать бесполезно. Милиция - это территория беззакония, - при этом стыдливо отвёл от меня глаза и горестно вздохнул.
     История предательства повторилась, только с ещё более безысходным концом. И какая-то тоска появляется на душе. Если внимательно оглядеться вокруг, куда ни кинь - везде клин. Это как бы уже народная традиция.

                XXVII

     Сейчас, всё ближе и ближе приближаясь к небесам, я уже простил общество, которое предало моё детство. Я уже прекрасно понимаю, что наше общество предаст всегда и всякого, живущего в стране - как предало десятки миллионов русских людей, уничтоженных им же в 20 веке, как сейчас предаёт стариков, выплачивая им нищенские пенсии, как предаёт детей, выплачивая их папам и мамам, нищенские зарплаты, тем самым поставив само себя в нищенские условия выживания. Обиды нет. Как можно обижаться на общество предателей, оно вызывает только презрение. Я же сам - это раболепное, молчаливое, трусливое общество. На себя что ли обижаться.
      Я вспоминаю один случай во времена дефицита в начале лихих 90-х, когда мы с другом в жаркий солнечный день искали пиво по всему городу. И вдруг нам повезло – в один из магазинов завезли бутылочное пиво «Жигулёвское». Сбежалась огромная очередь, мы стали в конце и думали: не зря ли мы стоим, хватит или не хватит. Неожиданно появилась группа крепких ребят тревожной внешности – будущих хозяев жизни. Раскидав людей, стоящих у прилавка, они стали передавать бутылки пива поверх голов плотной очереди, на свободное место, где стоял их джип. Очередь, не менее 1000 человек, напряжённо молчала. И вдруг раздался презрительный голос одного из бандитов:
   - Народ! Вы что стоите просто так. Вы считайте вслух, сколько мы передали бутылок, а то мы со счёта сбились -   бандиты радостно загоготали, и даже в очереди раздалось несколько угодливых смешков. Я вспоминаю, как до побеления сжались пальцы - мы плюнули и ушли и с нами ещё человек двадцать. Остальная очередь, притихшая и растерянная, униженно осталась стоять за пивом.         
     А не так ли, сейчас, настоящие хозяева жизни презрительно говорят нам, россиянам:
   - Народ! Вы что живёте просто так. Вы считайте, как мы лихо обворовываем вас и как с астрономической скоростью растут наши богатства, а то мы со счёта сбились. -  и при этом так же радостно гогочут, считая нас быдлом, недостойным даже мимолётного взгляда. Что тут скажешь? Каков народ, такова и власть. Хорошо хоть пока не убивают, как в 20 веке. Но это вопрос времени. Судя по распределению бюджета, где львиная доля уходит на вооружение армии, никому не нужные  войны и массовые убийства населения не за горами. На то он и 21 век               

                ЗАКЛЮЧЕНИЕ

     Уникальная страна лежит на огромной территории, напичканной всеми   ресурсами таблицы Менделеева. И как бонус - леса, поля, реки, моря, горы, степи, в неограниченных количествах. И учитывая малочисленность населения, обладающего несметными богатствами, оно просто обязано роскошно жить и быть самой процветающей страной в мире. Но, как ни парадоксально, население  влачит полунищенское существование. И виноваты в этом все мы.   Мы трусливы и осторожны, и как следствие абсолютно равнодушны к своей Родине, которую всегда отдаем организованной силе зла - воровской элите для личного обогащения себя, своих детей и внуков, путем разграбления и расхищения этих несметных богатств.
     И как результат нашего равнодушия и варварского разграбления ресурсов - территория, которая находится в каком-то непритязательном состоянии. Вырубленные захламленные леса, в которых уже черт ногу сломит, водоемы, которые превращены в какую-то помойную клоаку, тундра, залитая нефтью, реки загрязненные отходами.
     Наши далекие предки, с огромным напряжением собирающие страну, переворачиваются в гробу, смотря на всю эту вакханалию. И так будет всегда, потому что богатая и процветающая Москва, зомбируя нас, высасывает все наши ресурсы, у всей огромной страны для бесконечного обогащения небольшой кучки элиты и их прислужников, давая нам взамен лишь миллионы запретов. Из-за несправедливого распределения национального богатства населению достаются лишь крохи, и страна превратилась в огромную колониальную территорию с полунищим народом, для которого остаются лишь самые низменные развлечения - водка, секс и зомбоящик, извините телевизор, поскольку все самое умное и талантливое, понимая бесперспективность бытия, уезжает туда, где  гуляют деньги.  И все равнодушны, всем все по….. .   Все молчат и трусливо предают свою местность, свой регион обитания, медленно и постепенно превращая его в вымирающую бесперспективную территорию, на которой в недалеком будущем будут проживать наши дети. А будут ли. А ведь это и есть твоя Родина. Это ли не молчаливое предательство своих, родных детей, своей Родины.. 
               
     Закончить это мрачное повествование я хотел бы стихами, которые прочел в поезде Игорь Тальков, в момент нашей мимолетной встречи.
         
          Когда-нибудь, когда устанет зло,
          Насиловать тебя едва живую,
          И на твое иссохшее чело,
          Господь слезу уронит дождевую.
          Ты выпрямишь свой перебитый стан,
          И вновь почувствуешь себя мессией,
          И расцветешь на зависть всем врагам   
          Великая несчастная Россия         

  Блажен, кто верует



2016