Мастер художественного слова

Мои дядя с тётей прожили вместе почти пятьдесят лет. И все 50 лет дядька (царствие ему небесное и вечный покой) бухал, как заведённый. Тёте его пьянки доставляли некоторые неудобства. К неудобствам относились необходимость постоянно переезжать с места на место, из одной республики – в другую. И вечное безденежье. Особенно, пока дети были маленькими. Были у всего этого и хорошие стороны. Например, мне, чтоб посмотреть мир, приходилось выезжать куда-то специально, а тётя видела его попутно. Вроде бесплатных экскурсий. Всё равно ведь едешь куда-то. Новые места, другие люди. Очередное новое место работы… Всё-таки жить интереснее. Но, однажды она взбунтовалась. Когда дядюшку очередной раз выгнали с работы (умудрился пропить сварочный агрегат) и он решил уехать подальше от Комрата, тётя присоветовала ему катить куда он хочет, а когда надоест мотаться, то, если хочет, может вернуться. А не хочет – так и не надо, вон, пацаны уже большие, у неё работа есть, квартира нормальная, климат тёплый, и она больше за дядькой никуда не поедет! Дядька почесал репу и решил никуда не ехать. Остался возле тёти.
Надо отдать ей должное, характер у неё вполне уживчивый. Я её как-то спросила, как она только его терпит и где отыскала такое сокровище, на что моя тётушка, вздохнув, ответила:
- А что делать-то было? В войну всех мужиков поубивали. Замуж идти и не за кого. Вот и вышла за этого переконтуженного. Его на фронте контузило и с тех пор ничерта не слышит. Во время разговора дядька старался орать погромче, ему казалось, что у него тихий голос и его иначе никто не услышит, поэтому во время их с теткой разборок весь двенадцати квартирный дом слышал дядины реплики.
 Но даже такой мужик во времена молодости моей тётушки был нарасхват. Похоже у него в разных местах было несколько жён, одна даже по первости подошла в очереди к тёте и попыталась завязать скандал, начала орать, что она его первая жена, на что моя тётя спокойно и с достоинством ответила:
- Сочувствую. А я – последняя!
За первые 10 лет совместной жизни она родила ему четверых детей. К тому времени осталась только дочка. Самая младшая, мамина любимица. Да и та, заневестившись, старалась дома не задерживаться. Поскольку дядя был ветераном ВОВ, он пользовался кое-какими льготами, и не только по части некоторых выплат. Например, в советское время был негласный указ подвыпивших ветеранов в КПЗ не заключать. Пусть, де, идут потихоньку домой, и спят там. Нечего им в вытрезвителе делать. Тем более, что эти старики не были социально опасными даже будучи в стельку пьяными. А выпивали многие из них довольно часто. Издержки военного лихолетья. Однажды, на 9-е мая, в день Победы мой дядюшка должен был толкнуть речь. С высокой трибуны. Эту самую трибуну перед каждым праздником драили от дерьма. И не только птичьего. Так что, на каждый большой советский праздник трибуна сияла свежевыкрашенными боками и радовала глаз.
Дядя был предупрежден заранее. Даже бумажку с речью дали. Чтоб мог дома потренироваться. Начальство требовало, чтоб всё проходило предельно гладко. А то вдруг выступающий что-нибудь не то озвучит. Протокольное мероприятие всё-таки, а для дяди это был дебют. Он никогда не говорил с трибуны. Сказали, чтобы речь нашла отклик в душах собравшихся. Дядька, оскорбленный в лучших ветеранских чувствах, взяв бумажку, указал методисту ЦК направление, куда тот должен был начать двигаться. Сообщил при этом точный адрес, добавив, что тот доберётся без провожатого, а то он может и вектор задать. А бумажку, разумеется, использовал по назначению. При этом тяжко вздыхал и ругался, сетуя на её излишнюю плотность.
- Я – говорит – ещё мозги не съел и языком молотить не разучился. Это вам не мешки таскать!
С вечера тётя занялась его костюмом. Тщательно вычистила, отгладила. Приготовила новую рубашку, подобрала галстук. Она очень хотела, чтоб дядя выглядел представительно, тем более, габариты позволяли.
9-го утром дядюшка упаковался в приготовленное парадно – выгребное облачение. Тётушка, став временно доброй феей, начала превращать Золушку в принцессу. Завязав ему галстук (дядька называл его удавкой, но приходилось терпеть по такому случаю) и несколько раз повернув дядю вокруг оси, она осталась очень довольна результатами своего труда. Дочь, как хорошо вышколенный паж доброй феи, опрыскала принцессу одеколоном и сдула пылинки. Дядя, поплевав, вычистил туфли. Сам он был был мужик здоровый, неопрятного вида. Сутулый, с вечно небритой широкой физиономией, с большими, торчащими как мини-локаторами ушами. Штаны всегда были с пузырями на коленях и заднице. Голос очень громкий, видимо в силу глухоты. Нижняя пуговица его рубашки была постоянно расстегнута. Из-под неё всех приветствовало его толстое, волосатое, обожженное сваркой пузо. Люди, его не знающие сначала шарахались – очень уж его вид напоминал рыцаря с большой дороги. Правда, в таком виде он пребывал только дома. Выходя на улицу он разительно преображался в лучшую сторону. Тётя за этим строго следила. А вообще он был незлобный, рук не распускал и трезвым бывал очень тих. Тётка в таких случаях говорила: «Золото, а не муж. Сегодня никому не отдам!» Да и будучи пьяным, обычно держался в рамках. Помнится, когда мне было лет 16, я гостила у тёти. Дядюшка, как обычно, к вечеру весьма укушался. Я сидела допоздна на веранде. Читала. Возник дядька и начал орать, чтоб шла спать
- Иди – говорю сам и не каркай!
Дядя тут же повернулся и молча исчез. Утром тётя разбудила и спрашивает:
- Ты как вчера дядю обозвала?
- Да не обзывала я его. А что?
- Да он всё утро сам не свой ходит. Светка – говорит – обозвала меня вчера какой-то птицей, и никак не могу вспомнить какой. Это уже склероз, да?
Меня за это даже не ругали. Попробуй я скажи такое отцу – сама бы потом долго каркала.
Выпросив энную толику денег на выпивку у вмиг погрустневшей тёти, наша выбритая аж до синевы Золушка, рассекая воздух стрелками брюк, отправилась на торжественный митинг. На прощание заверив тётю, что речь он помнит, ситуацию держит под контролем, и, вообще, он не маленький, найдет, что сказать. Дядя выплыл из подъезда, как свежевыкрашенный лайнер из Ильичевского ДОКа. Он гордо держал курс к славе. Ветер странствий, наполнив его паруса, помчал его в сторону центра города, навстречу приключениям. Уж их-то он, почему-то без всякого труда находил на свою старую, широкую корму.
Прихожу вечером к тёте.
- Как – спрашиваю – наш оратор?
- А чёрт его знает! До сих пор дома нет. У него по дороге три точки, и на каждой штапель. (так называли самодельное фальсифицированное вино. Нечто подобное сейчас разливают в красивые бутылки на некоторых винзаводах)
- А ты не была на митинге?
- Да что мне там делать.
- Ну, дядькину речь послушать…
- Ха! Да мне его речи дома обрыдли. Все одинаковые – дай на выпивку. Осточертело! Представляю, какую речь он там толкнул! Тут телефон звонит. Тётушка берёт трубку, и я слышу:
- Да. Да, это я. Жена-а. Да? Нет, я не могу его забрать. А зачем забирали? Вас никто не просил. Ну и отпустите, пусть домой идёт. Что? Как не может? Ну а я что, на горбу его понесу, что ли? Пусть у вас там дрыхнет, а я хоть высплюсь. Орёт? Ну так дверь закройте, не будет слышно… Не помогает?.. А кто вам сказал, что вы на дежурстве спать должны? Может до утра… Ох, ну что ж, привезите, если хотите…
И адрес называет. А на улице уже темно. Одиннадцать ночи всё-таки. В подъезде, как обычно, лампочка разбита. А жили они на втором этаже.
Слышим шум мотора и голоса возле подъезда. Тётя говорит:
- Пойду, дверь в квартиру открою. Пусть хоть из прихожей светит, а то этот дурень еще лоб расшибёт по пьяни. На лестнице-то темно. Дверь открывает, а внизу шум какой-то, возится кто-то. Ну, кто? Дядька, конечно. А тётя ему плачущим голосом:
- Ну во-о-от, люди восходят, а ты – восползаешь…
На что снизу послышалось:
- Д-да-а-а, а я что, виноват, что ли, что тут какая-то б…дь с-ступеньки п-понаделала! Заходит. На косвенных ногах.
- Ну, как – спрашиваю – понравилась народу твоя речь?
- Н-нар-роду понравилась! Хлопали. Вся площадь! Кричали – еще давай!
- Ну, а ты что?
- А я, что я? Я виноват что ли, что эти с-суки микрофон вырвали!
- А что ты такого сказал?
- Да ничего – ик – такого!
- А микрофон чего забрали?
- Не забрали, а из рук вырвали.
- Ну, так почему?
- А это ты у них спроси. И сказать-то толком ничего не успел. Только спросил – и вырвали.
- А что спросил?
- Да спросил: «Ну чего, …вашу мать, уставились. Щас вам гегемон речь толкать будет!
- И всё?
- Всё. Микрофон из выдернули и в кутузку забрали, фрицы недобитые. А в кутузку за что? К стенке их всех надо! Весь райком! К стенке. Зажрались, гады. Слуги нар-рода хреновы. Вон, брюхи у всех какие!
Последние фразы дядька проорал так, что в доме напротив окна зажигаться начали.
- Даже выпить как следует не дали. Колян в КПЗ пузырёк принёс, так ведь не пустили, суки позорные.
И к тётке:
- Дай на выпивку!
А дядькины слова мне потом на работе мужики подтвердили. Сказали, что единственная живая речь была за все советские праздники. Жаль только, что всю целиком слышали те, что стояли рядом с трибуной. Микрофон-то отключили. Всё-таки не такой громкий у дяди голос оказался.
А вот его речь некоторые до сих пор помнят. Говорят, уж очень точная и цветистая. Аж за душу взяло!