2. Сходи с ума

1.1.
Звуки набирающей нужную высоту ракеты с мелким дребезжанием проникали в мои уши, «виу-виу», и крутые обороты составляли собою звуки вселенной, всё громче и громче. Я представлял себе мысли космонавта. Какое там давление во время подъёма? Как сильно скручивает живот от детского страха при первом в твоей жизни взлёте? Вот и тишина. Уже прилетели? 
-Мам, белье выстиралось!
Заходит родительница.
-А, точно, спасибо. Не сиди на полу, сколько раз говорила!

Через пять лет, когда мне уже стукнуло девять, маме поставили диагноз: рак кожи. Ещё месяц назад в то время мне казалось, что самое несправедливое – это тщательная подготовка к урокам, а затем – «четверка» за мизерную ошибку; недочёт, который ещё надо умудриться найти. Но уже тридцать дней спустя мнение коренным образом изменилось. Самое несправедливое – это рак.
Когда метастазы льнут к мозгу, зарываются в копну клеток и разрушают целостную картину церебрального аппарата. А она ведь даже не успела использовать всю свою память.

Вечер понедельника, девятое число. Папа с тетей Олей (единственная сестра, с которой мама была в хороших отношениях) уселись в «большой комнате», где располагается и спальня для родителей и гостиная.
-Рак кожи. –  Басистый голос отца заставил меня остановиться и подслушать разговор. Узнать запрещенное – похоже на игру в пираты среди мальчишек. Найти остров сокровищ. Догнать всех пиратов до тебя. Схватить клад. И, открыв ключом крышку, вдруг осознать, что случайно попал в жестокую игру. Или наткнулся не на тот сундук.
-Как она?
-Не знает. Ты тоже не говори ей, пожалуйста.
-Каким образом ты хочешь скрыть онкологические процессы внутри её организма?
-Попозже расскажем, не сейчас.
От меня продолжали утаивать. Видимо, папа собирался всеми руками и ногами подкладывать нам розовые подушечки, ползунки и проверять, убрана ли горошина среди вороха постельного белья. Скрыть правду – главная цель.
Прошёл год и все, конечно же, уже были в курсе поставленного диагноза, в том числе и сама мама. Были ли сожаления от родственников и близких друзей семьи? Нет. Позиция нашей  семьи была такова: Сеятель циничного зерна – отец:
-Биологические процессы – процессы естества, так ведь? Умирает муравей, жаворонок, Зина из третьего подъезда, аллигатор – от этого никакие цепи в природе не прекращаются, замки не рушатся, мосты не разводятся. Причем тут моральные ценности и человечность?
Сеятель циничного зерна – мой папа. Этот человек часто противоречил самому себе.

Прошёл ровно месяц, и, когда мне уже прозвенело десять, нам пришлось услышать:
-Марии осталось три месяца, не больше.
Мою маму назвали Марией в честь богини Мары, а может, и в честь Божьей угодницы, Марии Мандалины, кто знает. Бабушка (а то есть, мама моей мамы) у нас была верующая даже там, где это необязательно. Без «в честь..» не обошлось, я  уверен. Так вот, одной ночью папа впервые напился, и я снова подслушал по дороге в туалет его громкий шёпот, проклинающий самого шептуна в полумраке кухни:
-Ненавижу. Не буду я ей ничего говорить. Не обязан. Пусть поживет человек так. Три месяца. Сука, за что?!
-Я буду молчать, - с грозной миной пообещал себе маленький Я, стоя перед пыльным зеркалом, всё той же ночью. Мне хотелось провести целые обряды и посвящения, чтобы до конца убедиться в своих обещаниях.
-Они все считают, что я поступаю неправильно, «не обдумываю хорошенько», лезут менять чужой ход мыслей. Это моя семья. Это я решаю, кому и что говорить, - стакан разбился вместе с кулаком о дубовую столешницу, рассыпав мелкие кристаллики «слезной воды», взявшейся из ниоткуда. Из ниоткуда?
-С этого момента я сам буду за себя отвечать, стану правой рукой отца. Даже если нам ни на одну секунду не станет легче.… А что тогда? – и два зелененьких зрачка взглянули на меня в отражении самого себя. С расцарапанного участка на руке, что я счёл за обязательную «клятву», капала кровь.
«Индейца», конечно же, хорошенько отругали за завтраком, на следующий день. Но это была уже не папина скука, когда некуда девать руки, так как они у него вообще тяжело поднимались в тот день, а мамина забота, проявившаяся по-воскресному нервно. Чувствуя себя вовлеченным в какую-то криминальную группу со своими субкультурами, «тайнами», договорами, временами мне хотелось объяснить маме своё поведение. Конечно же, мне было жалко, что конец одного из членов моей семьи слегка необычен. В голове маленького мальчика почему-то никак не находилось места для противного слова из трех букв на полке «возможные болезни». Я, наверное, всё это посчитал одной лишь из забав, где каждый может представить себя в роли кого-то другого.

Снег – это очень страшно.
Число слов: 10800.
Есть темы, о которых хочется кричать каждому прохожему, встреченному тобою на продолжении всего жизненного пути; вопить и спрашивать, почему случилось именно так, почему именно с тобой, ведь есть множество других людей, не так ли? А есть такие вопросы, ответов на которых не то что нет, они никогда не появятся, и больше всего, вспоминая именно Это, ты хочешь молчать громче всех. После такого промежутка времени страшно вспоминать снежные хлопья и соленое от слёз молоко. Всё это претерпела правая сторона онкологического отделения, где лежала моя мама. Естественно, мы не первые с подобным горем, не последние. Но иногда так хочется, так хотелось бы никогда не оказаться в очереди тех людей, которые уже заранее знают, сколько выжмут из себя слёз.
И за оконным стеклом падал снег. Открытая форточка позволяла мне слышать хруст под подошвами сапог, ботинок неизвестных мне людей. Всё и все казались до тошноты мерзким. Пока маму куда-то выносили под парад хихикающих снежинок, пока папу с бабушкой поили чаем, я читал захватывающую историю приключений Тома Сойера и одним ухом слушал новости по радио. Не потому, что мне было наплевать. Я  перезагружал полки в своем мозговом архиве, пытаясь найти подобный анализ, подобный исход человека, но путаясь в  детской логике, старался обратить все внимание на вещи привычные. Вещи попроще. Попроще смерти.  Бессмысленно было пытаться помочь себе в данной ситуации. С папой наши отношения стали ещё туже, но это не имело значения для меня после колкого снега. Я вышел из больницы первым, сжал в голых кулачках горсть снега и заскрипел зубами от лютого холода. Или от душевных терзаний. Я ничего не мог понять в тот момент. Кроме одного:
Снег – это очень и очень страшно.

Число слов: 10799.

-О чем ты рассказываешь вообще? Мне кажется, где-то я тебя видела.
-А что ты забыла в чужой квартире, малолетка? В свои двенадцать уже научилась взламывать замки? Похвально.
-Ты рассказываешь такие страшные вещи…
-Мы на «ты» уже?   
-Я теперь страшусь зимы. Как ты живешь в это время?
-Как если бы акклиматизировался, только просто стараюсь не думать. Мне пятьдесят два. И за весь временной промежуток, продолжающийся с десяти лет, я довольно-таки умело заполняю свою голову ерундой, чтобы не думалось о лишнем.
-Как это? Как это получается у Вас? Помогите мне, прошу! Я хочу перестать думать! Я хочу перестать видеть вас! Умоляю, расскажите, - вопило то ли моё, а то ли Её начало.
Девчушка  потом очень быстро ушла. Не знаю точно, так как меня отвлек телефонный звонок, которого я ждал, как мне казалось, всю жизнь. А на самом деле – неделю.

1.2.
Пока у человека есть воспоминания – ему всегда есть на что свалить. На кого можно перенести свои ошибки. На родителей, на неправильное воспитание, на первую любовь, на первый раз, на плохую компанию в школе. В твоих ошибках виноваты все люди из прошлого. Все, кроме тебя . Так легче воспринимать реальность, в которой ты обязан жить (или только делать вид). Ты даже имеешь право быть оскорбленным непониманием со стороны окружающих. Заявить, что мы все самодовольные ублюдки, ничего не смыслящие в тяготах жизни, а смеёмся от малоопытности – то есть, глупцы. А каждый здесь стоит с глупой улыбкой и простым, как будто бы хмельным, взглядом, и чувствует, как хочется ударить по желторотой морде юноши, который считает себя самым-самым. Самым умным. Самым настрадавшимся. Самым отважным и  единственным в своём поколении. От мыслей о молодости в нас нарастает отвращение к ближнему. Ближе себя нет никого, вы знаете.
Наша кучка продолжает целенаправленно злить паренька. Конечно, он также повзрослеет и будет смеяться над чужими бедами, над ошибками молодых. Просто потому  что в один момент он наконец-то поймет,
почему смеялись мы,
разучившиеся сочувствовать и сострадать в захламленном равнодушием мире.

Недавно так получилось, что мне привиделся очередной образ пятидесятилетнего мужика. Наверное, я что-то делаю не так, отхожу от условий рекомендаций.
 А ещё недавнее мы с классом ходили в театр, чтобы посмотреть спектакль с игрой одного актера. Женщина сорока лет с залихватской речью читала нам рассказ писателя N. На так называемом «кровавом» месте сюжета, где медведь начал раздирать кожу человека руками, у всех нас загорелись глаза. Перед этим и после – лирика.
После прочтения актриса предложила обсудить идею рассказа и наши впечатления в целом. Мне снова стало стыдно за наше неучастие (если не считать «кровавой расправы») в спектакле. Ни один из зрителей, как показалось мне, не помог актрисе ни аплодисментами, ни  слезами.…  А, нет.
  -Знаете, - начала свою повесть актриса,  как будто бы Лауреат Нобелевской Премии на награждении – уже какой раз читаю данный рассказ. Никто не придает значения чувствам героя. Лишь бы кровь, сражения, драки, так ведь? Это всё ваше время боевиков виновато. Но я хочу сказать огромное спасибо некоторым из взрослых, на чьих глазах я застала слезы. Это самая большая награда для актёра. Спасибо!
Я увидела, как некоторые с рядов, где сидел наш класс, начали оборачиваться и, до конца не понимая, что происходит, я повторила движения одноклассников. Наша классная руководительница смахивала платком слезы со своего лица, смутившись от столь бурного внимания своих же птенцов. Смутившись от того, что смутилась она, смущаясь ещё больше по ходу того, как я пыталась незаметно обернуться к сцене, не быть пойманной взглядом смутившейся учительницы, я худо-бедно спрятала свой взгляд, направила его в противоположную сторону. Боязнь быть неправильно понятой, боязнь унизить человека тем, что видишь его слезы (в конце концов, я же стыжусь своих) – больше всего не люблю, когда эти вещи начинают преобладать над моим существом. Итак, к действу, которое происходило за пределами моего внутреннего диалога.
Некоторые сидящие в концах зала усмехнулись. Может быть, потому что не осознавали серьёзность; может быть, разучились сочувствовать и сострадать в захламленном боевиками мире, а может быть, всё принимали, как долю истины, но боялись верить до конца.
-Нынешние подростки, мы в вашем возрасте столько интересных бесед проводили! – донеслось со сцены.
Тут выкрикнул мальчишка с наших рядов:
-О чем же вы беседовали? – после чего кто-то громко шикнул на мальчугана: «Тихо! Мы в театре. Веди себя прилично».
-О, мы разговаривали на темы любви, смысла жизни, светлого будущего…
-Но ведь обсуждать то, чего нет - глупо.
Это сказала уже девочка, из классов помладше. Но мальчик или девочка – разницы никакой.
Автор произведения вместе с ошпаренной словами актрисой остались за кулисами.
А мы направились в буфет, хоть спектакль и длился чуть больше получаса. Интересно, думала я, а та женщина думала хоть когда-нибудь о том, что живёт совершенно не так, что жизнь её отбросил бы Диоген и признал искусственной вещью, подделкой?  Интересно, почему в ней нет ни капли трагизма и печали в глазах, когда она выступает? Я твердо убеждена в том, что только горечь на сердце может создать что-то стоящее в искусстве.
Вечером мы с мамой сидели за столом и пили чай.
Знаете, я дико люблю отклоняться от темы и уходить в тень. Люблю недопивать чай и оставлять холодный напиток с осадком сверху до следующего дня. Люблю пробовать прокисшее молоко, отпивая маленькими глоточками. Люблю недописывать, когда кончаются идеи, как будто бы убеждая себя, что могла бы такой смысл нагромоздить!, да только не принялась ещё за концовку. Люблю уходить от людей, оставляя послевкусие на языке и бардак мыслей в церебральном. Просроченный человек, который не признает конец. А может, для меня он уже давно наступил?
Звонили относительно работы для меня. Признай, друг, слишком поздно для поиска призвания. Я пробовался быть кондуктором, дворником, вернуться обратно на завод к своим. Через день-два всё это опротивело разом и я обратился в зоопарк.
-Здравствуйте, Валентин Фёдорович! Звоню по поводу вашей заявки на должность охранника.
-Да-да, это я.
-Мы рассмотрели резюме, потолковали и – поздравляю! – вы приняты на работу.
Так началась ещё одна странноватая часть моей жизни, наполненная мордашками детей и наконец-то расслабившихся (при виде фекалий верблюда?) взрослых.
Но так как поиск работы не самая важная проблема в моей жизни, я позволю себе поделиться ещё одним чердачным хламом дум. Просто потому, что редактор уверяет, за мной точно следит ФСБ, а быть откровенным в делах следственных, будучи ни в чём не повинным, - мой спасательный круг. Так вот, господа присяжные, подсудимый начнёт с Вашего позволения.
Нечестно садиться писать с пустой душой, вваливаясь в картину слов всем своим опустошенным существом без толики эмоций, но если разговор с собой является полезной процедурой в психологии (а стены в нашем доме только для сплетней и слухов, как тонкий шёлк с целью прикрыть лицо), то я имею право перекинуть свою ношу на лист бумаги. С какого периода времени я разучился исцеляться посредством фильмов, книг, музыки, людей? Только недавно я вспомнил разговор со своей знакомой, произошедший лет тридцать назад.
- У вас разница с этим парнем – восемь лет. И за полтора года ты не получила ни малейшего намека на взаимность. Почему бы не переключить свое внимание на ровесников? Они-то как раз готовы на многое ради тебя, собираются толпами, и пишут стихи, будучи уверенными, что именно Его стих покорит твоё сердце. Я не намекаю на себя, конечно, хоть и чуть постарше тебя буду, но все жё?
А она посмотрела на меня добродушным взглядом, ухмыльнулась и произнесла:
-Ну пойми же ты наконец, глупенький! Когда я была совсем малюткой, я невольно влюбилась в взрослого парня, который некоторое время мной играл, так как не получал должного внимания со стороны своих ровесниц. То есть, мне было десять, а ему семнадцать. И ты понимаешь, конечно же, чем это кончилось? А теперь… Просто пойми: после того, как человек испробовал вино, он, уже будучи одурманенным, никогда не почувствует прилива сил от каких-нибудь там цитрусовых напитков, какими бы вкусными они не оказались. Скорее, приторными даже.
Я не понял. Не любил вино тридцать лет назад. А сейчас, когда меня может успокоить только бокал полусладкого или рюмочка лимонной, я и другого описания для своей жизни придумать не могу. Оставшись без людей и даже без эмоций, мне осталось только смотреть новостной ящик и страсти по каналам с горячими сенсациями, надеясь, что хотя бы что-то одно из этого заставит меня загореться ещё раз в этой жизни.
И да, и та молодая девушка стала в скором времени моей женой. А я был старше неё всего на год. Наверное, мой цитрус, пускай и ненадолго, оправдал себя.
Жаль, сейчас тебя нет. Нет рядом.

1.3.
Я вернулась.
Сходи с ума (хотя все мы понимаем, что этого ты боишься больше всего)  и исписывай свои безумные мысли на бумагу, касайся вдавленных чернилами строчек, как будто это единственное, что сейчас принадлежит тебе. На самом деле, так оно и есть.
Тот, кто ушел, если и вернётся, то потопит твоё судно под названием «Вера в людей» ещё раз и ещё раз, и ещё, пожалуй. Потому что человек, имеющий к тебе хотя бы какую-то толику тех самых чувств, вдохновляющих совершать безумное ради любимого существа, не покинет тебя и в первый раз. Если, конечно, его гордость не будет затронута твоим холодным сердцем и излишней трезвостью рассудка в ситуации, где должны обуревать чувства. Но чем обуревать без чувств? Без запаянного инстинкта, что человек твой, что и ты – его. Была ли я права, покидая всех тех, кто был готов биться со мной за любовное или же дружеское спасение? Сейчас, оставшись живой только на бумаге, мне тяжко принимать в свою жизнь новых людей. Разумом я осознаю, что в прошлых ситуациях оказывалась виноватой всегда я, но нарциссизм предпочитает слепую гордость.
Остаюсь под вопросом «кто?». Розовые стаканчики рассеиваются в розовом тумане, распадаются на множество мелких стаканчиков того же цвета. Наверное, я скоро упаду в обморок.  Или просто засыпаю за столом. Что. Где. Кто я.
В поисках ответа я обратилась к учебнику обществознания, со всеми его определениями и ответами на вопросы людей.
«Семья включает в себя психологическую защиту членов семьи. Члены семьи поддерживают друг друга в тяжелые моменты, делят горе и беды», - читаю я.
-Мама, меня тут волнует один вопрос, и я хочу поговорить с тобой об этом.
-Да, хорошо.
-Почему ты предвзято ко мне относишься? Зачем ты находишь во мне изъяны и озвучиваешь это перед гостями, перед знакомыми в маршрутках? Мама, мне правда неприятно…
Хлоп! – по затылку.
Хлоп! – по щеке. 
 «Права несовершеннолетних детей: выражать своё мнение при решении вопросов, затрагивающих их интересы», - читаю я.
-Папа, можно мне перейти в школу номер семнадцать, через пять остановок тут, специализированную?  Я сдам проходной тест, обещаю. Мне очень хочется там учиться.
-Не жирно будет? – ухмыльнулся отец.
-Так там же не платное обучение… Вам просто документы перенести туда ведь, нет?
-Я спрашиваю – не жирно будет?
-Ладно. – Опускаю голову вниз и уже собираюсь выходить из комнаты родителей.
-Иди отсюда, а. Маячишь перед глазами всё воскресенье. Только из-за того, что у тебя проблемы с головой, я не обязан меняться. Ты вымыла пол в своей комнате? – вяло мотаю головой. – Ты вымыла посуду после завтрака? – вяло мотаю головой. – Так мы, что ли, должны делать за тебя это? Мы с твоей матерью имеем право на отдых, хотя бы один день в неделю.
Хотя бы один день? Но всё, что ты делаешь, это либо уголовно наказуемо, про что я из страха молчу, либо лежание на диване.
Безответная вечером я выбралась на крышу, своровав ключ у отца, так как именно на нас лежала эта ответственность во времена сигающих с высоток подростков. На крае сидела черное Оно. Точнее, это человек, конечно же, но одетый во все черное, и в темное время суток пол было невозможно определить, но в глубине души я понадеялась на то, что это подарок судьбы и вот! - сейчас «Он обернётся, пробежит искра, мы влюбимся», а потом Милана забудет про Диму на веки вечные.
Минуты через два я первая начала диалог. Отозвался женский голос. Вы ведь знаете, что такое разочарование? 
-Ну, привет, - у неё были потухшие глаза зеленого цвета, осунувшееся лицо, влажные от дождя волосы и пачка сигарет у края крыши.
-А что ты здесь делаешь?
-То же, что и ты, наверное. А куда ещё идти?
Действительно. Я пошла сюда за ответом, так как больше нигде не могла отыскать его. Кстати говоря, все мои мечты найти Того Самого – это, по сути, тот же поиск Ответа.  Семья – ответ. Любовь – ответ.  Лишенная теплоты дома, я ищу уют в Том Самом человеке несмотря на «возрастные категории любви».
Мы обе уже догадались, «кто из кто». Я - четырнадцатилетняя сестра этой умной и сумасшедшей одновременно - сидела рядом и Елизавета - моя двоюродная сестра. Прервав беседу, где я ей подробно, спрятавшись в капюшон,  рассказывала о том, как упорно ищу ответы, Елизавета встала с сигаретой в руках.
-Вот ты выбегаешь на улицу (наверное, и не слушала меня, но это не важно) и достаёшь родные белые палочки, втягиваешь их в себя, как воду губка и отпускаешь. Отпускаешь дым, мысли, напряжение, рвотную реакцию на собственную жизнь. Не хочется даже думать о том, насколько ты лиричный герой своей же прозы жизни, как это глупо по сравнению с глобальными проблемами, как ты стоишь, и твои плечи с порезами вызывают больше гордости, чем младшая сестра с грамотой. Мне всего девятнадцать. Но ничего не вызывает такого впечатления, как раньше. Мне меньше всего сейчас хочется вдаваться в подробности. Просто в голове не укладывается, - улыбка измученного человека. – Как можно так сломать судьбу человека, сломить его самого? Искренне извиняюсь, у тебя у самой там что-то с здоровьем, я слышала. Но ты справишься.
Она же:
-Сука. - Ударила по коленке. - Ты замечаешь, что твоя современная и вся-из-себя сестрёнка становится генератором банальщины и ереси?
Мы сидели ещё так минут двадцать. После эмоционального всплеска сестры. Вдыхая неприятный сигаретный дым,  я терпеливо молчала, прокручивая историю Лизы в своей голове. Когда-то ей было двенадцать и этот мега-мозг решал всё, что связано с точными науками, на раз-два. Её смыслом была математика. Отрицание безумной любви, любви, как таковой. А потом появился человек и сломал всё. Сначала – систему и принципы прежней жизни, а затем – человека.
Узнав о той истории года два-три назад, мне сразу же захотелось утешить её, обнять и высказать своё «мнение»:
-Он – сволочь. Не убивайся так.
Сейчас, через два-три года, я хотела бы пододвинуть её лицо к себе, взглянуть в глаза полные скорби и выкрикнуть:
-Дура! Никто не обязан отвечать взаимностью на твои чувства, какими бы сильными они ни были. Ты сама позволяешь им пользоваться собою. Очнись же, умоляю! Какая к черту любовь, когда он использовал тебя в своих же целях? Эти ваши токсичные отношения – болезнь, болезнь, болезнь. Выздоравливай, сумасшедшая.

-Скажи, а что ты сейчас думаешь обо всей той истории, которая случилась между мной и тем парнем? – спросила Елизавета.
-Не знаю.
Боковым зрением я отметила кивок и натянутую улыбку. Как же мне хотелось наконец-то застать на этом неживом лице частичку искренности. Положусь на время, подумала про себя.
-Ладно, бывай, или как там.
-Давай.

Я не нашла ответа и здесь. Как будто бы всё было против того, чтобы я нашла смысл, себя и жизнь. После мытья посуды и пола моё сознание выключилось моментально при виде постели. И единственное, что помню, это застывший на губах вопрос: «Кто я?», с которым я закрыла глаза.

1.4.
Набитая людьми, потом и дыханием чужаков маршрутка. Засыпая по пути в школу, я начинаю анализировать свою жизнь, разбирая по полочкам каждый сервант. И вот новый парадокс моей жизни, парадоксальной и без этого:
Моё идеальное лето – идеальная утопия высококлассного кинематографа.
 Закономерность. Логика, как предмет на первом курсе.

Лето Х. Кирилл, и я, любительница замысловатых детективов, не спеша вышагиваем в сторону потока воды, речки. Не за ручку, не изучая радужки друг друга, а идем вместе с нашими бабушками. Без них ничего бы и ни было. Я старше Кирилла на триста шестьдесят восемь дней. И через девяносто дней меня ждет первый класс. Долгожданный первый класс.
Итак, по ходу нашего приключения в несколько метров, мы успеваем придумать множество вариантов расстрела, чтобы вечером побегать с винтовкой во дворе. Снайперский эксклюзив с гладкими на ощупь пульками. Желтое на цвет детство. Девочка-детектив-боец стояла в уголке дворика, куда её помещали старшие мальчишки, и покорно выжидая своей участи. Вцепившись в будку «Взрывоопасно!», я смотрела по сторонам. И каждый раз спасение было первым. Как будто этот кареглазый не спас тебя вчера от зеленоглазого на прошлой неделе. Словно зеленоглазый неделю назад не смотрел на тебя с прищуром, давая понять сопернику, что жертва уже Его. Героизм, просыпающийся в девочке с винтовкой.
Купаться с приятелем, которого ты знаешь только месяц – блаженство. Особенно, когда это  запечатанное в «войну» детство.
-Мил, ты чего грустная? – спросила моя бабушка.
-Кирилл, это ты её обидел?
-Н-н-нет… -  Мой любимый друг пошёл в школу в восемь лет только из-за чертового заикания. Стал жертвой насмешек в кругу ребят, младших его на год.  – Это н-не я…
-Это не Кирилл. – ответила я.
Мне кажется, имя стало вспоминаться. Врач дает неплохие советы. Вспоминай прошлое и только в нем найдёшь себя. Только там ты ещё не обработанный обществом.
Кирилл не был виноват. Водоросли, вцепившиеся в меня на середине реки или озера, не были виновны. Как будто маленькая девочка не может грустить от мысли о том, что чувствует отвращение к единственному другу. Надо же было однажды ему выдать себя, мол, вот я, такой неприметный, но ты мне очень сильно нравишься, и посмотреть глазами преданного влюбленного на девочку, которая даже ещё не умеет пользоваться чувствами и, уж тем более, словами. Она еще не умеет говорить «да»». А точнее, она еще не выучилась говорить «нет».
На следующее лето мы не были знакомы. Милане исполнилось семь лет, которые она проводит не одна, с одноклассницами. Но Эти Дети никогда не знали «войны». И в жизнь, как позже оказалось, тоже играть не умели.
Новая школа – плюс.
Осознание ненужности – плюс.
Осознание, что что-то вышло из-под контроля – плюс.
Плюс друг – минус.
Чужие люди минус  на минус.
Кириллу исполняется шесть и он начинает готовиться к школе, чтобы через год его родители узнали, что мальчишку возьмут учиться только через ещё один год. 
Я спрашивала у бабушки неоднократное количество раз и даже переспрашивала, почему так.
-Недоразвитый? Отклонения?
-Да. Да. Да.
Все поголовно считали Кирилла не до конца здоровым. А я, его поводырь чувств в последующие лет пять, была уверена в том, что мой питомец умнее всех собравшихся здесь на Земле.
X обернуло нас в самых лучших друзей, а исходной точкой выбрало – знакомые. Не смотрящие в глаза. Не видящие друг друга. Привет, ты когда-нибудь узнаешь, что все эти годы мне просто хотелось подойти к тебе и поблагодарить за детство?  Меня научили обрывать все связи с близкими мне людьми.

Число слов: 10700.

Лето X + Х.
Прошло время. На это указывают иксы.
Так как лето было действительно вымощено эмоциями так, как нигде и никогда, придется быть краткой в описании.
Вот я опять приезжаю к бабушке на лето, уже выбравшая список книг, чтобы не чувствовать себя одинокой. И именно в этом корневом году трехмесячный распорядок поменялся. Совсем. На переработку также пошли принципы, взгляды на жизнь, мышление, какой-никакой ум. Всё к чертям. Новые законы. Свежие, улучшенные, как думалось тогда.
[Кстати говоря, если читателю, которому я благодарна за чтение данного безобразия, интересно узнать возраст сопливой и розовой этим летом, то зная прежний Х из описания, мы можем найти нынешний возраст, выполнив сложение]
Четыре часа вечера. Бегущая по двору от маленькой Юли, девочки с сексуальным влечением ко всему, что движется, я действительно боюсь быть пойманной.
-Смотри, мальчишки в футбол играют! Это Игорь вот сейчас смотрит на нас, - поймав его взгляд и кокетливо улыбаясь, выдохнула после бега подруга (?), пнувшая свою подругу (?) в крапиву, росшую около асфальта. На коленке смесь ссадин и жгучих ощущений.
«После плохого всегда будет хорошее».
Моё падение обернулось интересом ровесников и ребят постарше. «Новая» жизнь началась с того же самого. Стоявший недалеко парень кинул мяч другу, а тот прилетел мне в живот, наверняка задев поблизости расположившуюся печень, почку, кишку, настолько было больно.  Хватило гордости улыбнуться и позволить Спасителям (новая «войнушка») разбираться самим.
Дома не верилось в то, что произошло. Представляя, как мир вокруг – сон, я уснула, а все последующие летние деньки меня будил голос:
-Милана, тебя гулять зовут уже. Быстро умывайся, одевайся. И завтрак на столе. 
Пробуя множество ощущений, запахов, чувств на вкус, я приобщалась к жизни вне книжных страниц. Друзья-ровесники и постарше. Подруги. Те самые, которых стоило ждать. Непривычные для меня ещё конфликты и перепалки, горячие споры и дискуссии. Симпатия, переливающаяся не просто во взгляды.
Это лето имело такой смысл: начаться, чтобы закончиться.
Через три месяца закончилось очередное лето и я уехала. Учеба. В школу мне удалось вернуться совершенно другим человеком.
Ещё через три месяца Милана встретила на просторах Интернета Дмитрия и как-то, сидя с полным карманом полезных знакомств и подруг (а подруга – не значит друг, мы все это знаем), решила поменять течение своей жизни ещё раз. Ей же всегда было мало. Мне же всегда было мало.
-Это обоснованное решение.
-Этот человек нужен мне больше всей этой компании, всех их вместе взятых. К тому же, прошло два-три месяца, а мы превратились в «просто приятелей». Как будто не было июня, июля и августа. Опять я теряю людей сразу же после летнего сезона. Сразу же после финального - «Август».
На столе туз. Прочая масть остаётся лежать в колоде, именуемой «Лето». Очередное лето.  Меня приучили к счастью, к отрытому взору на мир.

Число слов: 10600.

Лето Х+Х+2.
Первая половина июня ушла на изучение нормальной анатомии человека с целью заполнить голову тем, что не может не пригодиться.
«Это же нормально. Пора возвращаться к прежним традициям. Три месяца, проведенные за чтением беллетристики и научных статей – то, что мне необходимо именно сейчас».
В могло бы пройти именно так, как и было запланировано. Но иногда человекообразные дурочки, вроде меня, вспоминают о той правде, что жизнь – не запланированный алгоритм последующих действий. Бомба замедленного действия - может. Горький шоколад с подарком внутри – может. Но чтобы жизнь была упорядоченной – никогда.
Х+Х+2. Вычитываем один год и тут же оказываемся в том лете, где Милана написала Дмитрию, что скучает, и было бы не плохо попереписываться месяца два, а затем узнать, что этому человеку не нужна пассия на расстоянии. Прибавляем один год и вернемся уже наконец к прежнему нынешнему лету. К нынешнему, что сейчас является прежним.  [Летний сезон, к которому мы провели цепочку «вычесть один год», прошёл аналогично: человек пришёл, чтобы уйти. С окончанием Августа, конечно]
Походы к врачу, чтение учебников наперед – всё это составляло мой ежедневный рацион питания до конца июня. Аппетита, нормального аппетита, не наблюдалось. И одним вечером я узнала очередную в своей жизни правду. [Внимание – то самое, что так долго и нудно обсуждали Дмитрий и Милана когда-то, когда были живыми]. Различие только в том, что всё прошлое я воспринимала спокойно, а настоящее «Нет, ты никуда не поедешь, даже если ради этого весь месяц получала те самые оценки, которые я с тебя требовал за исполнение мечты. Забудь про это» грохнуло в глубине так, что пошатнуло психику окончательно. После чего пошатнулись все мои слова, которые Милана собирала годами. После чего маленькая розовая девочка превратилась в хамоватую стерву, безжалостную и до безумия циничную. Изрыгая из себя рыдания и, впервые, вопя с надеждой быть спасенной, она лежала на полу, как потерянная шизофреничка, зовущая непонятно кого на помощь. Никто не пришёл. Никто не постучал в дверь, чтобы сказать одно лишь: Все обойдется, я рядом.
-Поплачет и перестанет. Истеричка.
Действительно, перестала. Через пять шестидесятиминутных, уже к трем часа ночи, я смогла успокоиться.
«Новые люди. Новые люди. Новые знакомства. Новые знакомства»,
«Выхода из ситуации больше нет. Никакого нет. Выхода нет. Из ситуации нет. Надо искать другой. Другого человека»,
«Надо забыть. Дима уйдёт. Дима уйдёт. Надо забыть. Дима уйдёт. Дима уйдёт. Дима уйдёт. Дима уйдёт»,
«Что делать? Они не поймут. Он не поймет. Он не узнает. Они не поймут. Что делать? Что делать?», - кричала я себе, глядя в зеркало. В тот момент я осознала, что мои губы лишь дрожат, без возможности произнести то, что их обладатель хочет сказать. Меня научили молчать о своих желаниях.

Почему это лето имеет место быть в данном списке? Где здесь люди, которые бросят меня сразу же, как окончится август?
Три часа Той Самой ночи. Всё мое пустое нутро жаждет кровопролития, физической боли – точнее, самоубийства. Непонятно каким образом я оказываюсь на социальных страницах людей из собственного города. Те самые, чьи «аватарки» меня заинтересовали. Далее, я захожу в друзья друзей «интересных людей», сканирую взглядом интересы человека и раздумываю, стоит ли этот человек ночной переписки (конечно же, учитывается «онлайн» человека).
«Хм, вот эта девушка точно подходит. В любом случае, надо попробовать».
Не пугаясь уже никаких последствий, сообщение было отправлено с моего настоящего аккаунта. Но девушка ещё в самом начале беседы решила оповестить, кем является человек за экраном.  Растратив инстинкт самосохранения, я завязала тесную дружбу с двадцатилетним парнем. И тем летом у меня появился отец, брат и друг в одном лице, чего мне так жгуче не хватало многие годы. А то есть, чувство нужности и защиты рядом.
Критики и ораторы, будем честны, в конце-то  каких-то концов. Что было лучше для меня на тот момент – сотворить бесовщину, бросившись с моста, или отдаться в руки незнакомого парня? Про середину даже не спрашивайте, если дело касается подростка.
Так и прошёл август. В вранье с моей стороны, ибо сторона несовершеннолетняя, и стороны друга, так как тот был в отношениях уже более года. И именно тем летом я творила глупости впервые осознанно. Не так, как это происходило в Х+Х. Глупости, ласкающие уши одним лишь названием. Странности, постепенно переходившие в повседневность сезона. Мир вокруг осознавал меня, как нового человека, и я, видя ответы на ладони, впервые за все сознательные почувствовала себя Богом. Различие лишь в том, что грехи мира на себе не волокла, и моя оболочка чуть реалистичнее.
Стоит хоть раз позволить человеку новому, не испробовавшему твою горечь на вкус,  обожествление себя, и больше ты ни в чём не нуждаешься. Засыпаешь, укутанный в шелковые слова и льняные обещания, а просыпаешься практически так же, только покорный взгляд ещё бродит по твоему лицу, одурманенному от наслаждения жизнью. Так вот, Бог впервые получал всё от жизни, позволял грехи, сажал яблони вопреки прошлому, и однажды Бог «спустил с небес» Бога (обычная социальная лестница) своим грозовым окриком.
Ближе к началу осени я начала получать гневные сообщения от девушки друга-парня-знакомого (потому что именно так мои летние куколки превращаются в бабочек). Понимая, как туго приходится девушке со своей ревностью, я буквально вышла из игры. Это значит, что спустя несколько лет (или недель?) я так и не ответила на сообщение друга: «Что происходит?».

Число слов: 10550.

Утопия моего лета. Да, это, пожалуй, самый негативный подход к трехмесячному солнцу, но для сюжета драмы вполне подойдёт. Мотайте на ус, кинорежиссеры, когда хотите завлечь толпу новым фильмом. Человеческие страдания привлекали людей во все времена. 
Суммированное количество новых людей, которые по истечении августа исчезнут из моей жизни – вот оно, идеальное лето. Без стычек и драматургии, плавно переливаясь в знакомых когда-то людей, мы просто прощаемся с летом, а значит, и с людьми в нём.
Все эти лета с молниеносной скоростью проносились перед глазами, и я даже не успевала привыкнуть к декорациям. Именно поэтому после пропажи второстепенных героев спектакль продолжался. Даже, если главный действующий персонаж был уже опустошен,
вымотан
и больше всего боялся заводить новые знакомства.

1.5.
Черный рюкзак болтается на шаровидном плечевом суставе девчонки, явно опаздывающей. Она  торопится, поскальзывается, падает, поднимается и возобновляет бег. Причина – время. А точнее, нехватка времени. А ещё поточнее, человек не вписался в сегодняшний ритм дня.
Солидный мужчина лет сорока с кожаным портфелем вышагивает по мостовой. Его устраивает течение жизни и именно поэтому он с наивной радостью наслаждается пешей прогулкой, именно сейчас, пока девочка не знает, как остановить тикающий ресурс. И тут всё встает  на свои места, человека возвращают к действительности неожиданным звонком.
-Серьезно? Почему нельзя было раньше договориться, вашу мать? Хорошо, еду.
Солидность распласталась по мостовой, оставив замученную оболочку спешить по делам. Причина – время. А точнее, человек не вписался в общий ритм жизни. Он спешит, раскрывает глаза, полусонный, полуживой, и видно же терзания мужчины, который знает, как мог бы жить, чему посвятил бы время, будь менее мелочным. Так деньги ведь нужны. А за что ему платят на работе? За потраченные часы. И выходит круг нелепый, запутанный, приводящий в бешенство человека амбициозного, целеустремленного.
Мне страшно ступать на порог  этой системы – коварной и беспощадной ко всему живому, цель которой  в принципе  и есть – расчленить личность, оставить нужные для работы механизмы. 
Человек, живущий под социальным лозунгом «Живи! Действуй!» вдруг осознает, что жить-то ему и некогда. Иметь увлечения, работая на благо экономики, также недоступно. Помогать бедным и больным, находясь в такой же финансовой ситуации по причине извечного недомогания и стресса, не выходит совсем. Время тратится на полемику и драки, на маршрутки и автобусы, на учебу и работу, которая нужна тебе только для пропитания; место, где ты просиживаешь самое ценное. Время – самая ценная и капризная валюта мира, недостаток которой разлагает умы.
И я повторюсь, повторюсь, повторюсь, повторюсь, повторюсь:
Ответственность за то, как разумно ты используешь свое время, настолько велика, что я буквально боюсь жизни.

Число слов: 10000.
За несколько недель, проработанных здесь, мир впервые кажется захватывающим аттракционом. Я никогда не любил детей, а особенно их визг и гул в толпе. Но в зоопарке, если с утра не активизируется палящее солнце, день с этими недоразвитыми намазывается на календарь так же, как свежее масло на бутерброд, каким бы черствым хлеб ни был. А с хлебом мне, как правило, и не везло, в течение всей сознательной.
Мороженое здесь отвратное, в этом я убедился.
«Не пломбир, а фальшивка какая-то», - подумал про себя и выбросил в урну белое месиво, завернутое в фольгу.
У меня даже случился небольшой разговор с мальчишкой лет четырнадцати, который проходил клетки без огонька в глазах. Переубеждать было бы глупо, так как сам я не любитель животных фекалий и зрительного контакта между двумя животными, но надо было что-то делать с пареньком. Билет стоит триста рублей, и мне было бы неприятно потратить эти деньги на то место, где я еще и потратил капризную валюту мира.
-Тебе не нравится этот зверь? – спросил пятидесятилетний, заранее зная ответ.
-Нисколько, - произнес парнишка, которого, как я позже узнал, зовут Антон. – Да здесь вообще скучно, имхо.
Имхо? Мне пятьдесят и наверняка не стоит меня винить в незнании разговорной речи у молодых.  Антон, краешком глаза заметив, что я замешкался с ответом, ухмыльнулся умудренного жизненным опытом знатока и отвел глаза в сторону, лишь бы не встречаться с моими.
-Что ж, а что тебя интересует в этой жизни? Чем-нибудь увлекаешься? – подав голос и сделав вид, будто никакой ухмылки и быть не было, я продолжил разговор.
-Честно?
-Честно.
-Алкоголь.
-Какое-нибудь дешевое пиво в ближайшем ларьке, где продают несовершеннолетним?
-Какое-нибудь дешевое пиво в ближайшем ларьке, где продают несовершеннолетним.
И никак иначе.
-Зачем ты начал пить? В вашей компании это «модно»? – спросил я, сделав акцент на «модно», как будто слово для меня это ново и даже более – противно.
Закатив глаза, Антон сделал вдох-выдох, дав понять мне, что ответ тяжело дается ему, и спустя минуту ответил:
-У меня нет компании.
Ага.
-Просто отец мой избивает нас с матерью и..напивается по выходным. Когда Она увидела меня в подъезде с бутылкой, она сравнила меня с отцом. Вот и всё, в общем-то.
Произносимые слова действительно тяжело давались Антону. Но суть я сумел понять. А точнее, проблему. А ещё поточнее, мне вдруг вспомнился собственный отец и по телу пробежали стыдливые мурашки.
Число слов – ничто по сравнению с глубиной души, но я вынужден признать:
9000.

Не говоря мальчугану о своих мыслях, рождавшихся в моей голове на тот момент, я нашел множество тем для беседы и даже более – спросил, кем работает его папа. Спросил так, чтобы и намека на мои помыслы не было.
А утром, не забывши своего маленького друга, с которым мы больше не встретимся, я подъехал к радиозаводу, где работал отец Антона. Пройдя стоянку для машин работников, сторожа, которому я, как друг по профессии, объяснил ситуацию, и для машин остальных рабочих, я нашёл и Его. Замызганный мужлан с лицом пропойцы резко обернулся, как только я положил руку на его плечо. Посмел положить! – так будет вернее в случае с этим человеком, возомнившим себя Создателем.
-Ты кто?
«Ты» как форма приветствия Бога и холопа.
-Мы знакомы вообще?
И тут я понял, что в целом-то вообще не знаю этого человека, и что привело его к такому образу жизни. Но отступать было бы некрасиво, досадно и главное – стыдно!
Удар за ударом, переставая владеть собой все больше, я избил отца Антона, как будто это была возможность отмщения за свое детство. За свои больные и худощавые воспоминания «лучших лет». «Пускай же хоть этот подумает, что натворил с мальчиком, пускай же хоть этот», - повторял я мысленно про себя. Вокруг началась шумиха. Спасение того, кого вряд ли уже можно было спасти. Вызвали охрану, полицию, но толком разбираться никто не стал. Не потому, что полиция на окраине города, около заводов и загородной дороги состоит из таких же мужланов, которым ни черта не надо, а просто каждый стоял и понимал – Этому давно пора было набить морду, с такими иначе никак. Никак иначе.
Однако, рабочего места я лишился сразу же, как очухался от произошедшего. Репутацию такие охранники портят, сказали мне. Да и ладно. На самом деле, я не столько времяпрепровождения искал, сколько пользы от своей жизни. Не имея семьи и детей, приобретя крепкий цинизм, мне хотелось быть нужным и полезным хотя один момент своей жизни.
Антона мне больше не доводилось встречать, но что-то мне подсказывает, этот малый еще успеет полюбить зоопарки. В его возрасте спасителей не забывают. Так же, как и место, где встретились с ними.
-Хорошее дело браком не назовут. Женщины только «пилить» и ворчать умеют. Ты представь, как разнесет твою Свету после родов! Жуть. А свобода вообще пропадет, исчезнет, как будто, уйдя от одной матери, ты прибежал ко второй. Не повезло тебе, приятель, - были мои слова на женитьбу лучшего друга, когда мне самому недавно стукнуло тридцать один год.
Сейчас, в пятьдесят два цельных, вывод я сделал один: лишь тот, кому не хватает любви и дома, будет направо и налево вести разговоры о том, сколько минусов у семейной жизни. Выставляя себя мудрым мужчиной, на самом-то деле я просто искал отговорки, причины и всякого рода объяснения своего одиночества.
Никак иначе.

1.6.
«Я скучаю…»
И уже в третий раз за последние полтора года вернуться. Я никогда не смогу отучить себя от чувственности, когда дело касается воспоминаний, а вся эта проза – одна сплошная память, утыканная диалогами и историями, яркими фрагментами жизни. Не моей, а чьей-то. Или нет? Лечение длится больше года, а я все так же путаюсь, кто я;  разговариваю со стариком, который чем-то смахивает на моего дедушку, временами – на соседа из тридцать пятой, а сегодня пришла мысль, что это совершенно незнакомый для меня человек. Лишь голос – его визитная карточка, по которой я могу сориентироваться, с кем сижу в комнате.
«Я скучаю…»
Месяцы искать надежды в незнакомцах, притворяясь живой и цельной, и одним лишь сообщением разрушить все накопившееся хладнокровие. Не вытерпеть и, завязав глаза, чтобы потом не винить себя в содеянном, написать человеку из прошлого. Казалось бы, из прошлого. Всего лишь казалось. А ведь каждый раз, возвращаясь в свою темную комнатенку, Милана готова была сдаться и написать! написать!, но вновь выбирая алгоритм притворства, выживала.
-Это последняя ночь со слезами. Завтра просто будет чуть больше притворства. Все в порядке. Обещай мне, пожалуйста, что справишься, - шептала себе перед сном бедная жертва любви – покорной, где все, что требуется – знать, что любимый человек в порядке, пускай и не ответит никогда взаимностью.
Знать, что человек, обещавший вечность, не попал в такую же ловушку.
Знать, что ты больше не можешь потревожить его мысли, сны.
Знать и выписывать эту правду по нескольку раз на дню, пока новые люди, которых ты гостеприимно пускаешь в свой храм, глядят в тебя и поражаются жизнерадостности:
«Прекращай любить. Прекращай любить. Прекращай любить. Прекращай любить. Прекращай любить. Прекращай любить. Прекращай любить. Прекращай любить. Прекращай любить. Прекращай любить. Прекращай любить. Прекращай любить. Прекращай любить. Прекращай любить. Прекращай любить. Прекращай любить. Прекращай любить. Прекращай любить», а затем, доведя свои руки до самых безумных спазмов, а мысли – до жутчайшего возбуждения, нервного и хлесткого, в конце отпустить главную мысль:
«Он же прекратил». 

В учебном пособии Л. Д. Столяренко по психологии сказано так:
«Факторы, которые способствуют формированию аттракции (привязанности):
• «эффект усиления» - когда мы находим у кого-либо черты, схожие с нашими, это делает человека более привлекательными для нас; чем более двое любят друг друга, тем более физически привлекательными они находят друг друга и тем менее привлекательными кажутся им все другие люди противоположного пола.»
Какова вероятность, что я, легкая нажива для практики флирта, не могла стать жертвой данного эффекта? Как много связало Дмитрия и Милану?
Психология в чуть подмешанном состоянии с химией дала результат несчастья, поделенного на одного. А конкретно, на девочку с розовыми очками. До сих пор остается вероятность розовых линз и дужек, неумело скрывающихся за волосами. Вероятность очередной махинации. Вероятность отяжелевших век.
Я решаю отдать себя на опыты чувствам. И все же, почему так резко меняется погода в молодых разумах? Ещё вчера, стараясь вместить в себя как можно больше смеха, притворства и гротескного счастья, я была в силах любить весь мир, буквально весь! А сегодня, как будто принимая душ из больных образов прошлого, я вся сжалась до невозможных размеров, и чувствуя напряжение, написала туда, где меня не ждут.
«Я скучаю…»
И тут же мысль о том, как это глупо. Если бы человек захотел – вернулся бы сам и давно.
«Привет»
Просто «привет». Всего лишь «привет». Мелкое «привет», граничащее с омерзительной правдой, которую глупое нежно-розоватое существо не принимало долгое время. Словно мама каждый день заставляла малышку принимать на завтрак и ужин по таблетке (от болей в горле, к примеру), а девочка нагло разыгрывала сцены «проглатывания», оставляя таблетки пылиться в спрятанных от мамы местах (под кроватью или комодом, к примеру). И оказавшись на грани с высокой температурой, впервые осознав, насколько важно прописанное лекарство «правда», накаленное до 39 существо решило проглотить накопившиеся за все это время «невкусные» и «фу, они же горькие» пилюли, а  лекарство, которое должно постепенно накапливаться в организме, одним махом сумело повредить то, что ещё оставалось в оболочке. Так и я, долго не хотевшая видеть свое положение таким, какое оно есть, самопроизвольно сломала оставшееся. Не вылечила больное горло. Так и осталась навсегда накаленной до предела. Понимайте, как вам выгоднее, пожалуйста.
Поняв до конца абсурдность своего положения, мне впервые так сильно захотелось убежать. Не в горы и леса, а в объятия, как своеобразное распределение холмов и деревьев. Не каждая вершина подпустит меня к себе. Не каждый лес смилостивится над судьбой беглянки. А объятия? Бегом в объятия, бегом, бегом! Если, конечно, ещё остались люди, готовые подарить мне эту свободу.
Сжимаясь все больше, Милана забыла про существование будущности. Притворяться дальше не хватит сил. Я ясно осознала: никогда мне не зайти в квартиру с замурованной дверью.
А человек, проживающий в ней, лишь ухмыляется, видя мои жалкие попытки проникнуть через пуленепробиваемое стекло. 

1.7.
Была пятница, когда я вновь поднялась на крышу. Не опять и не снова. Вновь. Только в этот раз мы заранее договорились с Елизаветой о встрече, заранее – за двадцать минут до моих шагов, когда я поняла, что через несколько минут появится нужда в собеседнике.
-Лиза? - прошедший через сильный ветер вопрос дошёл до силуэта, который начал поворот в сторону звука, и, улыбнувшись всё той же улыбкой меланхолии, произнесла – Да, присаживайся тут. Ты не против чая? Я с собой в термосе принесла.
-Не против. Спасибо, - поблагодарила я за наполненную кружку, которую Елизавета также прихватила с собой. – А можно историю? С привкусом чего-то приторного или же наоборот – едкого и вонючего. Ну, ты прекрасно понимаешь, о чем я.
 -Да, сейчас. Что бы вспомнить такое?
-Что-нибудь такое, что точно запомнится тебе…
Ровно минуту крыша терпела гробовое молчание, временами нарушавшееся моим хлюпаньем, а после Елизавета наконец-то решила, о чем будет рассказывать.
-В общем-то, случилось это со мной лет в двенадцать, в законные девяностые, - и, как будто бы разговаривая сама с собой, она начала. - Страшно ли мне вернуться в тот вечер? Честно говоря, я даже не знаю. Когда еще я была ребенком, мы даже не знали про жизнь эту, половую. А рассуждать о половом влечении, как вы это делали в шесть, свободно и дерзко, мы не могли и в пятнадцать. По крайней мере, среди моих друзей. Именно поэтому я так сильно испугалась Его друга. Так вот, мне двенадцать, все дела. Месяца два со дня рождения не прошло. Время на часах помню особенно ясно. В пять часов вечера я села в маршрутку, на сиденье около задней двери, и ехала уже домой. Через остановки две-три зашёл он. Я, имевши привычку замечать всех парней красиво одетых, обернула свою голову на серое пальто, и тут поняла, что тот, чей взгляд ожидала, даже не заметил меня на входе, а Он посмотрел пристально и сразу, и сел напротив меня, только в профиль.
«Такие точеные скулы… Господи, подари моему будущему мужу такую внешность, такой же сладкий профиль, пожалуйста. Пускай, все Боги обзавидуются, как жадно могу я глотать нектар мужской красоты»
Словив на себе два раза взгляд уже заметно нервничающего мужчины, который держался поначалу солидно и мужественно, я невольно улыбнулась.
«Интересно, почему он так сильно мне кого-то напоминает? Кого-то из детства.… Или нет, не из детства. А в принципе, вполне возможно, что он когда-то работал на отца (моего)», - продолжая додумывать, кто бы это мог быть, я решила прекратить излишнюю дискуссию в своей голове.
Но взгляды и поворот головы в мою сторону все так же осуществлялись, заставляя меня производить анализ всего, что могло это означать. Юношеский максимализм? Навряд ли, так как один раз я посмотрела, ко мне ли обращено, и глаза вонзились острием именно в меня, именно ко мне шёл призыв. Больше, кстати говоря, я не осмеливалась поднять глаз. Знает обо  мне не понаслышке и хочет убедиться, что я – это точно я? Исключено, так как в городе своем меня иногда и одноклассники могут не узнать, не вспомнить, а тут мужчина лет тридцати. Любуется красотой? Исключено, ведь в двенадцать я ещё тем монстриком была.
Ни первое, ни второе, ни третье не было правдой.
-А что было правдой? Расскажи мне её. Хоть из тебя и прелестная рассказчица всегда была, но рассказывай быстрее, умоляю.
Улыбнувшись грустной улыбкой, Елизавета ответила:
-Сейчас, не торопись. Никогда не ускоряй то, чему лучше бы и не быть. В данном случае, концовке – противной, извращенной. Просто слушай и скоро все поймешь.
 До моего выхода оставалось ещё три остановки и два светофора, а я уже собиралась выходить, и давала это понять Ему, который уместился рядышком (как омерзительно применять это слово по отношению к нему) со мной, как вышли все задние ряды. Все три ряда людей вышли одновременно на одной остановке. А он встал, пропустив женщину, и подсел ко мне, хотя было ещё пять мест да и его «родное» оставалось никем не занятым. Не понимая, что от меня хотят, я стала ждать, что же произойдет дальше. А он, с беззаботным выражением лица, ещё раз взглянул на меня, воззрился в черты лица. Взгляд мой был прикован к ведру, которое лежало на полу маршрутки, чуть в стороне от сидений. Боковым зрением я видела все, что Он делал, но тут мне стало понятно, что  такими темпами я лишь проеду собственную остановку, а уже так хотелось попасть домой, так хотелось…
Молчание. Так она решила проверить мою реакцию, а я, готовая услышать начало запретного романа, концовку, положившую начало бурной любви, совсем не была готова услышать следующее:
-В общем-то… Так, сейчас соберусь с мыслями, - ей тяжело давалось описание. Выдохнула. Улыбнулась. Посмеялась на собственную слабость и продолжила повествование.
-Так вот, я подняла глаза и сделала блестящий маневр, давая понять мужчине, что я вовсе и не думала о нем. Оставался один светофор. Часть проспекта, темного и лесистого. Выходить мне надо было за поворотом. Вернув взгляд на прежнее место, я столкнулась с тем фактом, что этот тридцатилетний мудак просто взял и вытащил свой пенис, уже розоватый и достаточно нагретый (о, а это было видно, усмехнулась Елизавета), поглаживая его кончиком указательного. Внутри засел комок крика о помощи. Это создание пристально смотрело на меня, аккуратно выполняя свой обряд наслаждения. Я же пыталась найти опору, глядя в сторону кондукторши и людей с первых двух рядов – все они были повернуты ко мне спиной. Тихий крик о помощи в спины молчащих и что страшнее – невидящих. Страх сковал всё. Я размышляла: крикнуть? Так меня же не убивают. Стыдно выйдет, стыдно.
Я чувствовала, что буду стыдиться крика помощи.
Стыдиться просить помощи.
Я размышляла: выйти? А как выйти? Если стоять у этой двери, то велика вероятность того, что он просто возьмет меня крепко за руку, придавит коленом или же Своим другом, а я и не пискну. Стыдно ведь будет крикнуть. Не убивают же.
Подойти к кондукторше и попросить открыть только первую дверь, когда соберусь выходить, чтобы ненароком Он за мной не побежал? Всего лишь интерпретация. Такой же крик о помощи, только более постыдный, так как могут услышать и оставшиеся пассажиры. Не убивают же.
У светофора вышла бабушка, за которой я не посмела пойти.
«Если не выйдет кто-нибудь на моей остановке – еду хоть до конечной»
К счастью, повезло. Готовая встретить педофила на улице (тогда я даже не знала, что такие люди могут вообще как-то называться), я выскочила из маршрутки с парочкой парней. Его друг остался там. Его портфельчик остался там. Он продолжал сидеть в маршрутке и заниматься любимым делом.
До дома я бежала, кашляя от морозного воздуха (зима на улице) и не веря до конца в то, что человек этот остался в маршрутке, что не вышел первым, не обошел маршрутку и не поджидает у дома малолетнюю жертву. А дома все заметили, начали расспрашивать. Так как отец мой, ты знаешь, работал в правоохранительных органах, он, пользуясь моей фотографической памятью (а это лицо я так и не смогла забыть благодаря нечеловеческой красоте), нашел этого мужчину. А как человек понимающий, завязал разговор с тем самым педофилом, легко и без давления. Человеческий вопрос и нечеловеческий ответ.
-Как ты дошёл до такой жизни-то?
Пирогов представлял собой самоуверенного и нахального человека, который мог бы всего добиться, если бы не всё пополняющаяся стопка бумажек из больниц о его нездоровье. Психическом. Физическом. Облокотившись на ручку стула, Пирогов пояснил:
-Я не всегда такой был. В восьмидесятые годы попал в тюрьму для несовершеннолетних. Там с нами не церемонились. Обычный быт. И лет в двенадцать я оказался жертвой насилия. Через некоторое время понял, что меня привлекают парни, не девушки. Сейчас у этого есть термин – гей. Ну, лет через пять после совершеннолетия остро почувствовал нужду в выставлении своих половых органов.
-Просто нравится показывать свой член? – спросил его мой папа.
-Да, мне это нравится. Гладить его на виду малолетних - тоже.
Человек, никогда не имевший родителей.
Диалог мне уже передал отец, после чего я поняла, что больше не могу называть мужчину «с водяным пистолетом» своим врагом. Окатив меня жгучей ледяной водой, жизнь транслировала перед глазами тот момент, когда «водяной пистолет» (так в разы милее, чем если бы я написала «член») был передо мной на расстоянии вряд ли дотягивающим до двадцати сантиметров, когда не верилось в происходящее. Мне не хотелось В проплывающих воспоминаниях все, чего мне хотелось - не ударить за демонстрацию полового органа, а посмотреть скорбящим взглядом и пожалеть этого непутевого мальчишку, который навсегда остался в том возрасте, когда был изнасилован.
После того случая я крайне резко реагирую на заявление «Я – гомофоб!». Никто не знает, что привело человека к такому образу жизни. Человек, не знающий обстоятельств, не имеет права и судить. Особенно тех, кто, как он считает, являются «психами» и «сумасшедшими». Вероятно, так оно и есть. А если и не болезнь, так несчастье и душевный разлад с собой привели к такому. Так как можно обвинять их и ненавидеть?
Кончик языка оценил обстановку: чай оказался слишком сладким. Елизавета знала, что мне рассказать, когда выбирала из двух зол – приторность или противоположное ей – одно.
-Скажи, а есть в твоей жизни человек, с которым ты чувствуешь себя комфортно и не притворяешься во время общения?
-Нет, - мгновенно ответила Елизавета.
-А если бы появился?
-Мне кажется, у меня бы сердце забилось в два раза быстрее при встрече с человеком, который мыслит со мной в такт. Но что-то подсказывает мне: я его уже упустила.
Если бы я могла быть искренней, то обязательно поблагодарила бы сестру за этот вечер. Смущение и стыд перед собственной чувствительностью перевесили желаемое.
Но хотя бы здесь я в силах исправить это.
Спасибо.