2. Сходи с ума

1.8.
Здравствуйте, моё число слов изрядно потрепалось. Вы простите меня? Ах, конечно же вы сделаете это!  Я знаю вас всех, за пикселями и ультрафиолетовыми лучами такими, какие вы есть на самом деле. Не прячьте свои грехи, осторожно скрещивая пальцы за спиной. Я и сам не исповедуюсь в помещении, наполненном запахом воска, потому что знаю: не исправлюсь.
Они, которые молодые, шебутные и неисправимые безумцы, зализывают дырки кактуса. Исправить четыреста четвертую ошибку, выпуская желчь в пространство и лица прохожих. Настоящие «иглоподобные», которым – эмоции и сочные мозги, над чем желательно не работать. Созерцать труд мамаш и папаш, вгоняющих в тебя базовые знания, как морфий, пока твоя попка смачно отлипала от горшка. Не все такие, не все, пардоньтесь. Благовение перед теми, чьи книги будут полны примитивными правилами Успешной жизни, Счастливой жизни, Восхитительной жизни; перед учениками Бога, не пугливыми к ФСБ и правде, что на запах идентичны.
Пока сумасшедшая, набрав полный рот шоколадных батончиков, укладывает в розоватый рюкзачок нежно-розовые принадлежности в школу, шариковая ручка выписывает буквенную кардиограмму на белом листе. Однако, я просто потерян и временами не осознаю не только, кто я, а кто это розоватое создание, проевшее мои мозги своим цветом и душистым запахом отрочества.
Щелк. Создание проскользнуло через полуоткрытую дверь, пропустив струйку воздуха в жилище. Звучное «До свидания, я скоро!» отозвалось в ушной раковине, прокатившись по спирали. Безответное «До свидания, я скоро!». Безответный крик о помощи, раздавшийся вместе с остановкой лифта.

Архипов ворвался внутрь так и не закрытой глупышкой двери, бросая в заплесневелого человека обвинения.
-Каждый раз это я должен заходить, узнавать о тебе. Ты же – никогда.
-Хотя бы из вежливости поздравил меня со вчерашним днем рождения… Я был чертовски счастлив вчера в окружении близких мне людей. И без тебя счастлив, да. С тобой даже хуже, знаешь, с твоей поникшей миной.
-Хватит молчать!
Ракушечная лампа отбрасывала свет на тёмно-бардовое лицо соседа. Мышцы его дергались, как в безумной лихорадке. От неопрятного вида Архипова исходила вонь алкоголя и крепкого табака.
Я всего лишь позволял нервным клеткам не тратиться на любезности и терпение, посланное учениками Иисуса. А прийти без мякиша? На празднествах вроде этого ты обязан чем-нибудь платить: подарками или словами. Нервы или деньги? Сохранение чего тебе будет дороже – то и сойдёт для приглашающих. В данном случае, для именинника.
Я же по стечению обстоятельств обделен и участием в глазах, и своими нервными. Даже клеток от меня не останется, как скоро старость обесцветит волосы. А они приходят, смотря на работу художника, и требуют принести жалобную книгу. Так простите эскизы, наброски и меня, творение сперматозоидов и яичников! Сколько жила работа, выполненная беззаботно и спонтанно, никогда не лгало окружающим. Но вы, жалкие зрители высшего искусства, изначально питали надежды насчёт неживой скульптуры, ища в ней участие и жизнь, дружбу и согласие. Сами. И вините в первую очередь себя. Почерпните урок из случившегося, поплачьте вместе с моим уже родным созданием, любительницей соленых драм, и двигайтесь по касательной. Не оправитесь – двигайтесь по инерции. Главное – не оставляйте своё тело в положении бездействия.
С жертвенною бледностью на лице Архипов, светлой души человек, захлопнул (наконец-то!) дверь.

Тридцать целых мнётся у дверного проема, переминая ноги.
-Мне ничего не нужно от тебя, не в выгоде дело. Я хочу общаться с тобой без каких-либо целей. Я думал, тебе это также по нраву. Видимо, ошибся.
Тридцать семь исполнилось с воскресенье на понедельник.
-Просто решил проверить, будешь ли ты звонить и узнавать обо мне, звать на ужин и все такое, если я прекращу это делать. Что ж, ясно.
Эту ясность я каждому давал прочувствовать, притронуться и, будучи убежденными в колючей данности, действовать по собственным убеждениям.
Предупреждение висело прямо у входа в музей:
«Лицезреть, нельзя злословить»
Запятую переставили на выгодное им место.

Число слов: 8999. Как вынужденный конец, где меня разносит от лимонной и джина. Как светлое и непорочное, что останется от розоватой девчушки. В Библии, древней и могучей шкатулке мудрых изречений, нет ни абзаца, ни словечка про таких, как мы. Скорее всего, мы, снесенные хлестким потоком воды, пока Ной возглавлял ковчег, уже на тридцатый день, были оставлены в черной дыре прошлого. Но клеймо не сносится вместе с телом. И если Книга Святых не удосужилась внести в страницы нас, больных разумом,  мы напишем себя сами. И наша рукопись будет нести масштаб  «Что было до Библии», становясь родной для ученых и атеистов. Грешные, загрязненные пороками – каждый из нас испишет листы о родном доме, где не сумели принять, не упуская ни детали грубого к себе отношения; о больницах, где врачи занимаются бумагами и терпением к изувеченным, но лишь малая часть времени тратится на человека, и меньше всего – на нас.
Всю свою сознательную мне страстно хотелось быть понятым. Но с самого рождения меня поместили на водительское сидение машины, которая в поздний час (и только) ослепляет глаза прохожим, скрывая самого водителя за стеклом.

1.9.
Я вожу ручкой справа налево, слева направо, заполняя звуком четырехстенное пространство, где не бывать времени. Мне некуда спешить после учебных занятий, поэтому порождение розового света возвращается в комнату заплесневелого мужчины. После людей, наточенных на качественную работу и алгоритмы, мне тяжко свыкнуться с его присутствием в моей жизни, его – отлично понимающим мои душевные терзания. Эти работоспособные роботы применяют силу по отношению к моей надежде, опыленной блестками детского набора для девочек. Мир, где заколки и резинки в ассортименте.
-Почему ты приходишь ко мне? Где твой дом?

На экран ложится тень закадрового света, запускается кинематограф, прокручивая сценарий вечера, истеричного и виноватого. Я отвечаю:
-Я в поисках.

А затем она прибежит, лаская уши своим воплем, а глаза – метанием по полу, цветастым обоям, моля об одном единственном ответе:
-Почему они не могут любить меня, уважать, дружить, вешаться на шею во время громких праздников, перекрикивая сами события? Чем я хуже, гаже, может? Если на моем лице художник, вовремя не запрятав палитру, в нетрезвом состоянии расписал одиночество и более того – неприязнь к людям, то я же, всего лишь произведение искусства, не сам производитель, в этом не могу быть виновна! Почему отдается мне?
 Нет, ведь я стараюсь. Притворяюсь, играю, залезаю на кофейные диеты, затем по-английски слезаю, становлюсь космическим существом и обратно превращаюсь в черную дыру, гостеприимную хозяйку Вселенной. А энергии на поиск близких среди чужих совсем не остается. Почему меня не принимают компании ровесников, семья? 
Я, раздражая свою малышку молчанием мудрым и покровительственным, рассматриваю черты её разбуженной гневом мордашки. Я видел, как ручки её спешили за мыслью. Но также, несмотря на занавешенные окна и темноту гудящих комнат, заметно было напряжение, переходящее в агрессию, которая не сумела достойно вылиться на лист бумаги, прикрепленный к мольберту.
Пока касался взглядом девчонки, внутри мечущейся между двумя началами и находящейся на стыке детства и чего-то дурного, что она сама не сумела бы объяснить, надумал: «Как сладостно прожить половину века! Позабывший ненависть, полыхающий максимализм души, свойственный молодым, живешь себе и наслаждаешься естеством. В моём мире не осталось беготни и безумного поиска правды, смысла, любви даже. И счастлив я, что так. Ох, счастлив».
-Люди любят тебя безжалостным, - ответил я наконец-то, подразумевая под «людьми» тех, на ком было зациклено всё её внимание.  – Не выказывай слабость, так как твои глаза уже говорят о ней. Беспомощность отталкивает Людей, кто как раз таки нуждается в силе, опоре. Если говоришь что-то, то всегда будь уверена в сказанном. Даже если бред сивой кобылы. Наглость среди вас – ключ к успеху.
Цепляясь осоловелым взглядом за паркет, угольные трещины, она, казалось, о чем-то напряженно думала. То ли меня ожидала сцена тургеневской девушки, то ли наоборот – стойкость и мужество принятия правды. Но вместо этого она заново зацепилась (уже за меня) и задала вопрос:
-А что делать с творчеством?
-А что, с твоими рисунками что-то не так? Людям не нравится?
-В другом дело. Я не могу продвинуться дальше, хотя и работаю над собой, над стилем. Как? Или это всё не моё? Именно так мне частенько кажется. Кажется, не кажется, кажется, не кажется.
-А как много времени ты уделяешь своему творчеству?
-Эмм… У меня нет возможности заниматься этим постоянно. Учёба, спортивные секции, выступления с танцами нашей группы – это всё занимает свободное время. Частенько рисую на уроках, воспроизвожу идеи, пока есть время.
-А что-то серьёзное есть? Такое могущественное по своей сути, но то, что откладывается день за днём из-за страха хозяйки не доделать до конца житейские дела?
-Есть. Сейчас я как раз и принялась за этот рисунок, который  у меня уже месяц в голове. Но происходит это так редко, что руки слабеют, забывают, как правильно держать кисть.
-Так и не ожидай ничего. Творчество – твой кнут и пряник. Для реальности там, за уже застывшей краской, не существует бытовых проблем. Подстегивать себя, посвящать все силы разума листу и научиться резкими взмахами кисти выкидать энергию, накопившуюся в тебе пучками и войлоками, на лист. Жалей сил на то внешнее сооружение за окнами, именуемое жизнью. Будь скупа на эмоции, оставляя для творчества самое лучшее, что соберет твоя душа: момент счастья, всплески ненависти. Окружающий мир – предмет в начальной школе; не та картинка, которая должна блестеть перед тобой круглые сутки.
Я проглатывала слезы, как дань Иисуса, которую он мне послал в виде целебной воды. Излечи меня и приравняй к грешницам, к монахиням, как тебе будет удобно. Только спаси от угрюмого настроения жизни, в которой суждено было проснуться с чем-то заранее отрезавшим в районе брюха.
Пуповина – ещё цветочки на дивном кладбище. То, что от нас отрезает жизнь в последующем – вот кара небесная.

Мы разговаривали буквально обо всем, что встречалось на моем пути от дома до школы и обратно, что выводило из душевного равновесия, искали выходы ситуаций. Выход всегда находила я, тщательно анализируя произошедшее. Как будто и не было этой разбухшей и ссохшейся морды рядом.
Мы, опьяненная и действительно пьяный, сидели на махровом ковре в гостиной и  сыскивали ответы на всё неразрешимое и наоборот. Ведь как это происходит? Чем проще вопрос – тем кажется тяжелее найти ответ на него. Ближе к времени зажигающихся фонарных столбов, дремлющих до этого, мы вместе пришли к выводу о том, что для Меня есть счастье, и в какую бумагу Иисус завернул мне этого цыпленка, который так и остался прикованным к белым крупицам яйца.
Счастье – как сущность диеты. О, девушки должны ясно сейчас прочувствовать все тонкости счастья, вспоминая, как ещё до старших классов научились справляться с голодом, вырабатывая условный рефлекс девушки с обложки. Так вот, к чему мы пришли с Валентином Федоровичем. Разгрузочные дни полезны и, более того, необходимы для благополучия наших полезных бактерий. Но диета – строгая и грациозная, как увидишь число потраченных и получаемых калорий в день – губит. Мы сразу же доводим себя до истощения. Физического – в случае с диетой, эмоционального – в случае с счастьем. Душа, как и тело, требует равновесия, и каждый раз, как мы лишаем себя второй чаши, наполненной душевными терзаниями и самокопанием, мы предаём самих себя.
А на языке не мраморном перевожу так: невозможно оставаться цельным, если пропорция получаемого не соответствует пропорции затрат. Ежедневное счастье, выплескиваемое на публику – диета для ума. Тебя не хватит, милый. Меня не хватило. Разыгрывая марионетку бушующих эмоций, я пришла к ничему. Никуда угодила. Ничего получила.
Если хватает сил – устраивай разгрузочные дни, как минимум два раза в неделю. Но воображать вокруг мир и гармонию ради мира, не оценивающего твои моральные труды должным образом, себе дороже. Я растратила запасы на месяц вперед, но осознала нелепость, уже будучи опустошенной, то есть, слишком поздно.

Через картонные стены и мои ушные раковины проходит звук гитары, неграмотный на листке нот, дребезжащий в проемах картона, но искренний и честный. Честен звук, в первую очередь, со слушателем.
- Здравствуй, сосед за стеной, дружелюбный или же вредный, я не умею играть на гитаре и смело заявляю об этом, проводя сжатой кистью сверху донизу. Пусть часы нам будут показывать время, а кто-то из нас (все понимают, кто) будет досадовать на свой потревоженный музыкой сон, пусть. Пусть тембр моего неприручаемого голоса, распевая волнительные слова, заденет чьи-то больные места, пусть. Доли минут – и мы свободны, как никогда до этого.
И действительно, где ж ещё существовать свободе, как не в музыке?
Девчушка провела расчистку. Кухонный стол представлял собой что-то чистенькое, красивенькое и убранное. Хотя бы в третьем я нашёл преимущество, когда отыскал утюг, подаренный нам со Светланой в день свадьбы. Портрет телеграфистки, бог весть откуда взявшийся, уже десять лет висит над местом разложения блюд. Маслом ли нарисовано – никогда не вглядывался, так как наблюдательность, зоркую и отточенную, во мне лишь недавно зародила розовая глупышка. До этого я считал себя сточенным до конца, недостойным оценки картин. Даже если висит на кухне простого рабочего. Ну, или нерабочего.
На ужин каждый себе приготовил по тарелке вопросительных и восклицательных, кружечку черного крепкого, и самое главное – душу, не забыть душу, когда собираешься начать диалог откровенный! Над столом мерцала доисторическая лампочка, и слабый свет не давал возможности разглядеть черты лица собеседника. Но кому это нужно вечером?
-Итак, твой врач рекомендует вести дневник, это я понял. Но обо мне ты там, надеюсь, не пишешь? Не подумай, но тебе это вышло бы минусом.
-Я не несу ответственности за те записи, которые были написаны на эмоциях, тупых эмоциях, понимаешь? Может, там есть о тебе пара словечек, но…
Спросить у неё «Но…?», как это требует от меня редактор и вся его свита критиков, уместившихся за экранами заодно с ФБР, любители дешёвой драмы и криминалистики? Никогда. Пускай болтает себе, словно человеческий диалог превратился в пьесу Шекспира, а я затем застану, как её розоватые губы коснутся ядовитых шипов.
-Но почерк в такие моменты становится совершенно неузнаваем. Даже, если за дело возьмутся криминалисты, ну а это уж невозможно.
Настенные часы, находившиеся черт знает в какой комнате, тикали, измеряя молчание в промежутках слов. Вопли детей квартирой пониже, секундный хлопок по «непослушному гаденышу», покорно исполняли свою роль в заполнении пустых ячеек, как если бы вся наша беседа была всего лишь электронной таблицей.
-Я не люблю вот так сидеть и молчать. Это жутко напрягает, ну.
Разглядев жизнь в глазах упрямой идеалистки, я пришёл к выводу, но, оставив его при себе, конечно же, сказал:
-А я - наоборот.

На экран ложится тень закадрового света, запускается кинематограф, прокручивая сценарий вечера, теплого и лампового.

2.1.
Наши родители тыкают мордочкой в пороки и грязь, в собственные ошибки. Но поколение за поколением непоседливые котята совершают одни и те же проступки. Я вырос так, как не пожелал бы никому. Но воспитание – штука хитрая и витиеватая. В какой-то переломный момент можно запросто искалечить ребенка, а попадись удаче под горячую руку и вырастишь Человека. Человека, что будет благодарен тебе за наглядное представление о жизни, выжидающей зародыша за пределами родительского дома.
Моя семья выныривала из общественного строя моря в виде жалкого осьминога. Если у тебя, родной, возникнет желание выступить оратором с речью о важности семейного храма в жизни каждого человека, то проходи мимо. Я укажу то место, где ты желал бы оказаться. Пробеги наливными глазками сверху вниз и разгадаешь ребус слов. Софизм – это применение лжи во благо собственной репутации. Именно поэтому вот распинаюсь здесь, любезный, именно поэтому.
Глава семейства, образуя вокруг себя водоворот, советовал мне заниматься самолечением, если надумаю стать похожим на него. То есть, мы оба могли сидеть на расстоянии тридцати сантиметров, и ясно осознавать, что ненавидим друг друга, так как один лишен разума, а другой ещё не дорос. Не конфликт отцов и детей. Бесчеловечная нравственность, пагубно влияющая на юные умы (если юные вообще могут иметь эту штукенцию у себя в запасе). Черствый и слишком гадкий для того, чтобы становиться героем художественного произведения, он занимает в моей прозе больше места, чем кто либо. Он здесь в каждом абзаце. Он появляется даже там, где о нем ни слова. «В писателе всегда отражается его детство». Тогда вы знаете обо мне всё.
Мать оставалась упорной до самой кончины. Она знала, что именно разъедает её съёжившееся от стресса тельце. Водоворот чувствовался всеми обитателями моря. Щупальца, выписывая дугу, корчились от нервных импульсов. Вряд ли я могу сказать что-то точно про её жизнь, так как никогда наши разговоры не переходили за черту выражения «Подрастёшь – узнаешь». Я уверен лишь в том, что мать моя всегда была чем-то вроде Атланта двадцатого века. Обычный человек не вынес бы на своих плечах всю мощь отцовского водоворота.
Вот и я – продукт осьминога, выросший с любовью к сцене и эгоцентризму. А каким ещё я мог стать, когда мир сужался до пределов моей памяти? Только сукиным сыном.
Напоминание «Дата. Смерть. Мама. Сходить».
-Я – сукин сын. Мне не нравится ворошить погибшее и омертвевшее, чувствовать боль. Поэтому, сегодня я останусь здесь и не сойду с места, пока не начнётся следующий день.
Напоминание «Дата. Смерть. Отец. Сходить».
-Я – сукин сын. Извлекать останки могилы из-под заросшей стены трав мне хочется меньше всего. Сегодня я собираюсь выспаться.   
Категоричность и отточенное упрямство – этому посвящено безумное количество дней моих. Отсюда вывод: сукин сын. Не спорьте.

На электронных часах пикселями кровавого цвета транслировало такого же цвета глазам «03:00». Я пробуждаюсь с ясным осознанием того, что потревожил мой сон собственный голос. «Кто я?» - надломлено прозвучало в комнате. 
Чувство страха  и мысленное ликование о возможности стать героиней мистического сериала будоражили сознание четырнадцатилетней. Я нащупала ковёр (тот самый, что висит на стенах заплесневелых квартир) и осторожно ступила на него. Красиво и загадочно. Всё по сценарию. Режиссер где-то рядом наблюдает за моими движениями, я знаю это. В зеркале никто не отображался позади меня, а через окно пролетало пение уже давно спившихся соседей. Это не кино. Съёмочной группы поблизости нет. Мистицизм сгорел вместе с моей ненавистью к мужикам, чьё место в вытрезвителе, не во дворе, окруженному десятиэтажками. 
Всё началось со вчера, когда в квартиру ворвался староста дома, глупый до омерзения, шумный и бесконечно противный со своими собраниями, где каждый раз он устраивает полемику. Каждую секунду я вспоминала речь Валентина:
«Если зубы сводит от полемики родственников за стеной, лицо искажается от ненависти к шуму, продолжай расчерчивать лист бумаги. Тишина, как вакуум, как среда обитания для тебя. И непростительно думать, что ты сумеешь приучить себя к шумному веселью, как это делают Они. Если шумная болтовня между друзьями и родственниками – лекарство, ты неизлечимо больна. Я такой же. Но мазохизмом вроде «приручи душу, притворись», как ты проделала это однажды с счастьем, я никогда не занимался».
Пришлось вырвать лист из школьной тетради в клетку. Нажим принимал форму кипучей злости.
Настоящие взрослые сверлят тебя взглядом. Тебе должно становиться неловко. Сказать правду им нельзя, потому что у них отшлифованные до блеска ответы на все жизненно важные вопросы, твердые убеждения в 20!-30!-40!-50! Каждый считает, что знает жизнь. Каждый из них думает, что знает смерть. А как только встречаются с одним из вышеперечисленных факторов – эти факторы, как они есть, ставят людей в ступор, шоковое состояние, панику. Или слезы. Может, истерика. Возможно, спазм в горле от криков. Но ни разу смерть и жизнь не оставляла в покое «опытных циников».
Староста, решивший хоть чем-нибудь себя развлечь на пенсии, был таким же. Громкий, но бесконечно пустой. И как теперь доверять взрослым, когда они слышать тебя не хотят?
И вновь пришли на ум Его слова:
«Если можешь не доверять – не доверяй. Так более надежней».

Число слов: 7000.

2.2.
Мне снилась маршрутка, из которой пора было выходить. Водитель остановил у Богом забытой остановки, где, выжидая моего выхода, стояла бабушка. Моя бабушка. Её глаза выдавали укоризну и добродушие, наивность и глумление, как бы отгоняя все законы логики прочь. Вид улыбки менялся в зависимости от последующих действий моих глазных. А именно:
Встреться с её глазами и краем подметишь, как улыбка выдаёт злую насмешку. Прикуй внимание к линиям губ – глаза её полны ангельской теплоты. Всё это смешалось в одно яркое впечатление, пока дверь маршрутки открывалась.
Ноги сошли со ступенек и, не успев  осознать происходящее, я увидела под собой раскинувшуюся бездну. Я забыла, что такое паника. Прежний мир, в котором осталась бабушка, сужался до мизерных размеров, пока я наблюдала всё это снизу вверх. Падения и, уж тем более, удара мне не пришлось дождаться. Сознание перенеслось на кухню, где кто только не сидел: тетки, деды, зрелые и юные. Все родственники, а никого не знаю.
-А что случилось? – спрашиваю у отца.
-Мама умерла.
За столом сидят уже подвыпившие родственники. Слез нет ни на одном лице. Грустии тоже. Прохожу в свою комнату, там же увидела и бабушку. Ту самую, что выжидала у пропасти. Тихонько подсаживаюсь, как бы и её, и себя не спугнуть. А она улыбнулась во все зубы и начала речь:
-Это всё вы с отцом виноваты. Дочку мою угробили, - нашептывает злобно в лицо. – А больше всего он постарался.
Смиренный кивок.
-Но ты..это ты её убила. Сколько нервов из-за тебя, сколько нервов… Проблемы с тобой одни.
И поминки превращаются в зелье, которое варится в моем мысленном котелке ведьмой, тяжело опирающейся на деревянную ложку. Не получается плакать. Не выходит смеяться. Я хожу из угла в угол и ясно осознаю, что единственный выход теперь – суицид. Не смогу без мамы здесь. Пускай и жалуюсь на наши отношения, но к кому мне ходить будет, как всё выйдет из строя? С кем говорить, если другие отказываются слышать?
Я просыпаюсь, но не могу дышать. Простудилась. Но воздух меня не волнует. Из дверной щели просачивается свет. 6000.
-Мааам, - кричу я в надежде, что не поздно.
-Да?
Я чувствую, как мамина нежная рука касается волос, как любовь её сахарная обволакивает меня пленочкой, и я заново отдаюсь сну, забывая тему своих волнений. Не надо более ничего. Она жива. Жива она. Живи, моя.
7000.

Мне снилась жизнь, которую пора было покинуть.
-Ну что, поехали? Здесь вроде как ничего.
-Мне тоже нравится, - ответил Он, черногривый пленник моей сердечной камеры, посещающий сны с начальных классов. Не путать с любовью.
Что мы делали с одноклассниками в зимнем Петербурге? Однако, что-то делали. Но город во сне отличался от нынешнего Питера. Посередине Невы, до жути темно-синей и с грозными волнами, располагалось здание венгерского  парламента, до которого шла заснеженная дорожка. И вот мы, с двух сторон окруженные гнетущей атмосферы воды, стояли практически у входа в парламент.
Он, про себя над чем-то смеясь, вручил мне прямо в руки санки. Я не сумела разглядеть выражения глаз. Их не было. Но меня мучила собственная беззаботность во сне. Мучила именно неестественностью поведения. Легкомысленная, дурашливая «я» откинулась на спинку санок и непонятная физике сила дотащила меня до самых ворот. Никто не помогал. Как будто в моем мире так и должно быть; гуманитарии вырастили силу мысли на подоконнике, обогнав квантовую физику.
Остановка. Все вокруг бегают и не перестают улыбаться. Стены Петербурга продолжают пугать, но я обращаю свое внимание на то, что парламент закрыт, дергаю за ворота – не поддаются. Боковое зрение подметило что-то справа. Оборачиваюсь и встречаюсь взглядом с одноклассником, покинувшим наш класс три года назад.
-Хочешь попробовать?
Не понадобилось расспрашивать, что требуется. В «маленькой клетке» оказались я, одноклассник и девочка, видно тоже из моего класса, сидевшая себе в самом углу. За шаг от меня шли ступеньки, ведущие в воду. Я прочитала задание в его глазах.
-Слабо? – на всякий случай, если до меня не дошло, спросил однокашник.
Не собираясь никому ничего доказывать, я всё же зашла в воду – черную, как смола. И здесь я почувствовала себя по-настоящему уязвимой: руки и ноги оплетены пружинами. Вытащенные из воды «руки-пружины» раззадорили одноклассника, не спешившего мне помочь.
Тем временем тяжесть металла тянула за собой в очередную бездну. Тут я сопротивлялась, брыкалась и пыталась высвободиться от настойчивых пружин. И с одной пружиной даже было покончено. Разбуженная страхом в моих глазах, одноклассница ринулась вытаскивать вторую руку, но только больше запутывала кольца. И, чувствуя это, я попросила её сдаться. 
Мне приснилась жизнь, которую я без лишних разногласий с косой покинула.

Страху принято расползаться, растекаться, разливаться, растрачиваться на мелкие и скупые боязни. В моем случае сны, чем бы ни страшили, какие вещи ни пророчили, заменяют Рождественские подарки, которые мне трудно не любить. Не потому что с подарками угадывают (как правило, наоборот), а потому, что среди череды ничем не примечательных дней приятно видеть то, что ещё ново, что можно с интересом разглядывать первые пять минут.
Забавно подмечать в последние шесть месяцев, как во снах я принимаю смерть так же, как поход к зубному – с пониманием, что так будет лучше.

2.3.
Я разглядываю дуло пластмассового пистолета и, ослепшая и оглушенная, жду, пока мальчик нажмет на кнопку спасения мира. Звук резкого выхлопа воздуха наполняет маршрутку, но не мое простреленное сердце. Легкое недомогание.
 Девчушка доводит меня своим присутствием, с которым даже шестилетний нарушитель игрушечного законодательства не сумел справиться. Пора заканчивать с этим и пустить струю воздуха в жизнь каждого из нас. Пусть заживут в ней раны.
Всё, что я хочу знать – это знать, что я здесь не зря. Но зря. Действительно зря. Чувство онемения конечностей.
Маленькая девочка больше не маленькая. А значит, выживет и без моих наставлений. К тому же, она – это я. Воплощение реализуемого. Или наоборот?
О чем я думаю? Это смахивает на инцест. Вдруг я действительно притворяюсь больной и помешанной? Вдруг, всё - лишь гормональный сбой, кризис подростка? А может, не стоило влюбляться ни в кого из Тех? Может, ещё рано оголять и без того оголенную душу? Мигрень офтальмологическая. Бум вспышек перед глазами.
-Я не думал, что ты займешь место главной героини рядом со мной, вот и не вписывал твоё имя долгое время. Второстепенные букашки здесь мало что значат, практически ничего. У них нет имени. Люди, сотворившие нас такими, как мы есть Сегодня – их имена тут числятся. Тебя я не собирался вписывать в свой дневник.
-Но это мой дневник. Моя проза. Моё детище.
-Н-н-нет… Оно моё.  Это всё принадлежит мне.
Число слов: 5000.
Визг то ли шизофренички с пауками вместо нормальных прядей волос, то ли недочеловека. Скованность. Внутренний диссонанс. Доведенная до отчаяния, Розовая (мне больше нравится её типаж, чем имя) еле держалась, чтобы не покалечить меня, листы.
Нет, пора её покинуть. Чем скорее – тем лучше. Розовая цепляется за ворсинки ковра, думая спастись. Помочь уже нельзя. Вся она – отвращение и жалость. Самоубийцы сами себя казнят, сообщает радиовещание. Покупая одну финтифлюшку, вы приобретаете вторую в подарок, звонок бесплатный, сообщает радиовещание. Бальзам для лица на основе действия ЗМЕИНОГО ЯДА, звонок бесплатный, передает телевизор. Вы никогда не получите желаемого, если в строке блестит «бесплатно»; вы не казните себя должным образом, если не являетесь квалифицированным палачом, лишь зависнете на петле, оставите лезвие в коже;  вы не сумеете добиться идеала, если используете в арсенале только страдания, яд и чужую плоть, лишь поэкспериментируйте на норке – об этом нас никто не проинформировал заранее.
Ран, ран, ран. Дан.