Капроновая ёлочка

по рассказам Шукшина В.М.


комедия в 2 действиях


место действия _ советское село
время действия _ конец 50-х XX века




действующие лица:

НЮРА, она же АННУШКА, она же АНЮТА МАТВЕЕВНА
ВАСЁКА, он же ВАСИЛИЙ
ПАВЕЛ
ФЁДОР







Действие 1

СЦЕНА 1. Горница в доме Нюры. Ночь. Хозяйка в кровати спит. Стук. Входит Васёка, в телогрейке, держит подмышкой игрушку – белого деревянного коня-качалку.

НЮРА (не подымая век, садится). Как вам не совестно, товарищ Васёка Сабашкин, перестань уже шастать к беззащитной одинокой вдове, которая старше вас аж на некоторое количество возраста. Подарки тоже таскаешь несерьёзные детские игрушки. Вот на кой мне, сообщи на милость, конь-качалка, да ещё белый? На какое такое сомнительное мероприятие между нами ты данной деревяшкой намекаешь удивлённой женщине?
ВАСЁКА. Нюра…
НЮРА. Да знаю я, как меня звать. Есть у меня, кому ходить, между прочим. И чего бы тебе не пошоферить в другом селе, или хотя бы доме? Чем я для такая выдающаяся?
ВАСЁКА. Нюра…
НЮРА. Я же вынужденная потом прятать с глаз долой твои подношения, вон, под кроватью уже и места нет, тем паче для коня. Глянь-глянь, не стесняйся, под кровать, там никак нельзя устроить конюшню. Вместе глянем, если хочешь. (Откидывает простыню, закрывающую пространство под кроватью, заглядывает.) Видишь? А я ничего не вижу. Где всё? А? Нету.
ВАСЁКА. Нюра… (Уходит.)

Стук усиливается.

НЮРА. Видишь? Что? (Распахнув веки.) Васёка? Ау? Так ты что же, подлец, приснился, что ли? Люди добрые, товарищи дорогие, я же сплю, а вы мне тут, мол, Васёка Заботкин опять заявился, Нюрка, радуйся. Опять ставень с крючка сорвало. (Подходит к окну.) Точно. Ой, мороз-мороз, не морозь меня, не морозь меня, моего добра. (Укрепляет ставень на крючок.) Замуж бы по хорошему-то надо, ох, надо. (Укладывается.) С чего мне радоваться, когда вся моя радость другому голубчику Мите обещанная. Сплю я, сплю.


СЦЕНА 2. День. Морозно. Тракт, проходящий через село. Фёдор и Павел, отвернувшись от ветра, топчутся на месте, хлопают рукавицами…

ПАВЕЛ. Я думаю, сегодня не будет.
ФЁДОР. Чего?
ПАВЕЛ. Под Новый год ни один дурак никуда не поедет.
ФЁДОР. Дураков, Павел Аниканович, хватает.
ПАВЕЛ. У нас в районе всего много. Но хоть как-нибудь, а всё схоже друг с другом. Обычно дураков вокруг валом, а сегодня все куда-то подевались. Или вот взять женщин, как будто их один отец делал. Матери-то все, понятно, разные, вон их сколько, одиночных, по личным хозяйствам мается, а бабские дети у них все почти как сёстры.
ФЁДОР. Морозно.
ПАВЕЛ. Мужики, те, как из вредности, разнятся. Двоих одинаковых рыжих или там плешивых, хоть бы и на всю голову, не сыщешь, я не видел. Опять же имена у всех тоже одинаковые. На звук вроде расходятся, а по паспорту всё Анна получается. Буфетчица в местной чайной - Аннушка. У нас в Буланово, и тебе Нюра, и Анюта, и Нуся даже есть. Вымерзаю я, Федь! Глава нашей деревенской советской власти и та, хоть бы и Филаретовна, а всё ж таки Марианна.
ФЁДОР. Женщины страшные они.
ПАВЕЛ. Кхах!.. Не могу больше. Айда греться, ну её к черту всё. Что теперь, подыхать, что ли?
ФЁДОР. Нету попуток. Пошли.
ПАВЕЛ. Куда?
ФЁДОР (на ходу). Греться. В чайную.
ПАВЕЛ (на ходу). Если что, пешиком до деревни пойдём.

Павел и Фёдор уходят.


СЦЕНА 3. Чайная на десяток столов пуста, опрятна и тепла. Аннушка, подоткнув подол, кончает намывать полы, аккуратно шурудит вокруг новогодней ёлки, с живыми шишками, со звездой на макушке и ватными звероподобными игрушками. Она подпевает включенной на полную громкость радиоточке «Пять минут» из кинофильма «Карнавальная ночь». Входят Павел и Фёдор, обмирают, глядя на поющую девушку за работой. Аннушка замечает вошедших.

АННУШКА. Все ещё не уехали?
ПАВЕЛ. Убийственное равнодушие голоса в тебе, Аннушка.
АННУШКА. Виделись.
ФЁДОР. Налей по сто пятьдесят. И два хлеба, один почерствей.
АННУШКА. Сейчас, уже сворачиваюсь, минутку.
ФЁДОР. Сяду к окну.
ПАВЕЛ. Не уехали. Новый год с тобой встречать будем. Согласная?
АННУШКА. Много таких желающих найдётся.
ПАВЕЛ. Да…
АННУШКА (отжимая тряпку). Что?
ПАВЕЛ. Желание клиента закон или как?
АННУШКА (резко разогнувшись, роняет ёлку). А по сусалам?
ПАВЕЛ. Всё, конец празднику.
АННУШКА. Чего?
ПАВЕЛ. Ёлка уронилась, Аннушка.
АННУШКА. Ёлки-моталки!
ФЁДОР. А ты говоришь: сусалы…
ПАВЕЛ. А ну, подвинься, красавица, иди лучше обслужи нас, покуда мы тут с Фёдором Павловичем наладим ёлку обратно.
АННУШКА. Правда?
ПАВЕЛ. У нас организмы  с мороза, им тепла от печи мало. Давай-давай.
АННУШКА. Сейчас налью.
ФЁДОР. Гигиену сначала наведи, потом нальёшь. (Идёт к ёлке.)
АННУШКА. Я мигом.
ФЁДОР. Мигом не спеши, после общественных полов мыть надо тщательно.
АННУШКА. За чистоту у меня вон грамота висит и благодарственное письмо от санитарного надзора, не беспокойтесь. (Уходит в подсобное помещение.)

Фёдор и Павел восстанавливают ёлку.

ПАВЕЛ. Видал? А ты говоришь женщины страшные. Что там страшного? Одна только притягательная загадка.
ФЁДОР. Нет там никакой загадки.
ПАВЕЛ. Соглашусь, загадок для нашего возраста в жизни не осталось, но интерес-то есть. Как в сказке.
ФЁДОР. Чем дальше, тем страшнее.
ПАВЕЛ. Боишься ты баб, что ли?
ФЁДОР. Боюсь. Ни за что из-за них не угадаешь собственное будущее.
ПАВЕЛ. Всё равно они страшные, вон какая красота в обыкновенной придорожной чайной.
ФЁДОР. Если боюсь чего, значит, мне страшно, а страшно бывает только от чего-то страшного.

Возвращается Аннушка.

АННУШКА. Ну как?
ПАВЕЛ. Ладится, красавица, хорошо, что стеклянных шаров не навесили.
АННУШКА (наливает водку в стаканы). Шары дорого, и до магазина ещё добраться надо.
ПАВЕЛ. Точно. Да ещё и будут ли в продаже.
ФЁДОР. Готово.
АННУШКА (кладёт на блюдце четыре куска хлеба). Спасибо, товарищи.
ПАВЕЛ. Как?
АННУШКА. Как было. (Относит на стол водку с хлебом.)
ПАВЕЛ. Где ж ты, душенька, тут товарищей видишь, одни мужчины собрались.
ФЁДОР. Мы же два хлеба просили.
АННУШКА. Ещё два от чайной, за хлопоты. Приятного аппетита. (Уходит в подсобное помещение.)
ФЁДОР. А соли нет, что ли.
ПАВЕЛ. Да я уже беру вон с соседнего стола. Давай уже, макнем.
ФЁДОР. И макнем, и макнём. (Выключает радио.) Радио уберу, думать мешает. 
ПАВЕЛ. Уполовиним, чтоб на посошок было?
ФЁДОР. Вздрогнули.

Павел и Фёдор выпивают, кушают хлеб, макая в солонку.

ФЁДОР. Почтальон.
ПАВЕЛ. Чего?
ФЁДОР. Из района. Мужья то на работе, то на войне, то просто толкуют с мужиками про жизнь с бабами, их дома не было. А почтальон был. Всегда и каждый день, на личном велосипеде, на казённой лошади, в любую погоду, по расписанию. Вот и получились одинаковые дети.
ПАВЕЛ. Я ж не про детей вообще, а про дочерей в частности.
ФЁДОР. Так ведь дочь сделать, говорят, ювелирная работа, между делом алмаз не огранишь, брильянт не выправишь, сноровка нужна со смыслом и ежедневные опыты. Почтальон, больше некому. Разморило…
ПАВЕЛ. Мудёр ты, Федя.
ФЁДОР. Пяток минут вздремну, чтоб взбодриться.
ПАВЕЛ. Недаром кузнецы в прежние времена ведьмаками были. И надо было мне в кладовщики пойти…
ФЁДОР (сквозь дрёму). В кузнечном ремесле с твоим здоровьем, Павлик, даже молотком делать нечего. Война, сволочь. (Засыпает, положившись на стол.)
ПАВЕЛ. Что кузня, мне бы почтальоном. А я нет, сплю только ночью, днём никогда. (Задрёмывает.)

Из подсобки выходит Аннушка, в яркой шали.

АННУШКА. Здравствуйте.
ПАВЕЛ (очнувшись и взбодрившись). Здравствуйте.
АННУШКА. Может быть, нечто сказать хотите?
ПАВЕЛ. Что это на вас шаль такая…
АННУШКА. Какая?
ПАВЕЛ. Радостная. Как курорт. Вся в апельсинах вышитая.
АННУШКА. Что за апельсины такие?
ПАВЕЛ. Южные яблоки, которые растут в кожуре, такой жёлтой типа оранжевой с красным, отдирать надо.
АННУШКА. Глупость какая, у нас и яблок-то не произрастает. Цветы это такие. Поговорили. Поговорили?
ПАВЕЛ. Почему в одиночестве?
АННУШКА. Почему?.. Я смотрю на нашу красивую окружающую действительность, что даже летом на курорт не хочется.
ПАВЕЛ. Так это без толку – так смотреть. Красивые места надо, знаете, смотреть вместе с кем-нибудь…
АННУШКА. Нет, вы говорите неправду.
ПАВЕЛ. В чём же это я говорю неправду? Докажите.
АННУШКА. Спорим.
ПАВЕЛ. Хи-хи-хи… Спорим. На что? На американку.
АННУШКА. Как это?
ПАВЕЛ. Кто проиграет, тот… В общем, если я выспорю, я что хочу, то и делаю, если вы, то вы. Ну?
АННУШКА. Ох вы какой!
ПАВЕЛ. А что? Ну что? Что? Боитесь?
АННУШКА. Ничего я не боюсь!
ПАВЕЛ. Боитесь, боитесь. Эх вы!..
ФЁДОР (проснувшись). Во как тут оно…
АННУШКА. А чем вы докажете?
ПАВЕЛ. Чего «докажете»?
АННУШКА. Что одиноким хуже.
ПАВЕЛ. Нет, давайте на американку, тогда докажу.
АННУШКА. Ох вы какой!..
ПАВЕЛ. Ну какой? Какой? Я обыкновенный, но одиноким хуже, я вам докажу. Давайте?
АННУШКА. Нет, вы так докажите.
ПАВЕЛ. Нет, так неинтересно. Так… чего так? А вот давайте на американку.
АННУШКА. А что вы сделаете?
ПАВЕЛ. Что я сделаю? Что я сделаю?
АННУШКА. Ну?
ПАВЕЛ. Не скажу.
АННУШКА. Нет, скажите. А то так…
ПАВЕЛ. А что «так»?
АННУШКА. Так опасно.
ПАВЕЛ. Да ничего не опасно!
АННУШКА. Нет, докажите просто так, без американки.
ПАВЕЛ. Только на американку.
ФЁДОР. Прямо максималист какой-то: всё или ничего. А? Не, он не максималист, какой максималист. Он прохвост. Таких учить надо. Бесполезно. И эта… дура.
ПАВЕЛ. В кино идёте сегодня? Мм?
АННУШКА. Иду.
ПАВЕЛ. Идёмте вместе?
АННУШКА. А что, вы один дорогу не знаете?
ПАВЕЛ. Нет.
АНУШКА. Знаете… Притворяетесь только.
ПАВЕЛ. Да не знаю, я серьезно говорю!
АННУШКА. Ой?..
ПАВЕЛ. Неужели вам трудно дорогу показать?
АННУШКА. Хорошо, дорогу я покажу. А билеты будем отдельно брать. Да?
ПАВЕЛ. Хорошо. Вы на какой ряд будете брать?
АННУШКА. Ишь вы какой!.. Хи-хи-хи!
ПАВЕЛ. Какой?
АННУШКА. Хитрый.
ПАВЕЛ. Не хитрый, а одинокий. Вот я вам и доказал, что одиночество – это плохо. Видите, я все средства пускаю, чтобы не быть одинокому. А не протанцевать ли нам мазурку какую кадрильную, чтоб не очень-то кровь застаивалась.
АННУШКА. Ой-ё-ёй, какой вы скоренький.
ПАВЕЛ. Так ведь с уваженьем же.
АННУШКА. Ну, с уважением, чтоб без пошлости, это ничего, можно. А музыка?
ПАВЕЛ. Так сейчас врежем радиоприёмником по скучной тишине. (Включает радио.) Лишь бы не Моцарт передавали.
АННУШКА. А я люблю Чайковского, «Времена года».
ПАВЕЛ. Так и пусть будет, лишь бы было.
АННУШКА. Ой, как раз «Баркарола».
ПАВЕЛ. Прошу на середину. Вашу руку, очаровательная девушка…

Павел и Аннушка танцуют.

ФЁДОР. Я этому одинокому сегодня по шее дам. Не надо, что ты! Не здесь, а когда приедем. Никто не увидит. Не надо. Зачем? Не могу слышать… Прямо тошнит. Ей же нравится! И потом, как ты ему по шее дашь? За что? За наглость. Что жену обманывает. Ну… это, знаешь… Нет, нельзя. Что ты?! Он же прохвост!
ПАВЕЛ. Нет, давайте так: я беру два билета, на себя и на одного моего знакомого товарища, и жду вас возле кинотеатра. Вы приходите… И мы проходим в зал и садимся вместе.
АННУШКА. Почему вместе?
ПАВЕЛ. Да потому что нет у меня никакого товарища!
АННУШКА. Ишь вы какой!
ФЁДОР. О-о! Уши вянут. Слушай, слушай – это же ужасно смешно. Что тут смешного? Да смешно! Что ты? Очень смешно, слушай.
АННУШКА. Интересно, как это вас жена отпускает одного без пригляду?
ПАВЕЛ. А что? Вы не отпустили бы? Между прочим!..  А как это вас муж одну отпускает без контроля?
АННУШКА. У меня нет мужа, поэтому меня никто и не задерживает. А вот как вас отпускают?
ПАВЕЛ. По той же самой причине.
АННУШКЕ. По какой?
ПАВЕЛ. Да по той же самой.
АННУШКА. Нет, по какой, по какой?
ПАВЕЛ. Да по той же причине, что у меня нет жены…
ФЁДОР (поднимается из-за стола). Слушай, хмырюга!.. Или мы с тобой не из одной деревни имени Буланово, чтоб так врать? Или ты не Павел Аниканович, а я не Фёдор, коллега по Булановской РТС? Мы с ним по делам у вас были, выехали вместе и договорились вместе уехать домой. Женатый он, женщина, и даже очень.
ПАВЕЛ (помявшись, потоптавшись). Я сяду. (Садится за стол.) Лучше посплю, до Нового Года осталось-то семь часов. С наступающим. Больно уж шаль радостная у вас, зазывная, как курорт. Виноват. (Укладывается на стол.)
АННУШКА. Радио растрезвонилось. (Выключает радио.) Отдыхайте, мужчина. Апельсины, ишь ты. Покушать бы. (Уходит.)
ФЁДОР. Чёрт возьми!.. А теперь его жалко. Я ему ещё по шее разок дам. Когда приедем. Чтоб он не врал тут. Не надо, не надо было!.. Зачем? Пусть бы уж… Чего ты нервничаешь-то? Не надо было! Зачем… помешал? Ты что? Да ну тебя! Теперь вот больно. Пусть бы уж… веселились, как умеют. Спал бы и спал. (Усаживается за стол.) Иной раз подумаешь, почему бы не жить, как во сне. А в другой раз и засыпать страшно. Одному-то. (Укладывается на стол.)

Входит Василий.

ВАСИЛИЙ. С приближающимся!

Из подсобки выходит Аннушка. Фёдор и Павел просыпаются.

АННУШКА. Чего будем?
ВАСИЛИЙ. Сто граммов, голубушка, и чего-нибудь… (Вытягивает шею, разглядывая полки.) Чего тут у вас в продаже… Чего-нибудь на зубок.
ФЁДОР. Выспался. Время-то сколько?
ПАВЕЛ. А вот примем на грудь остаток в семьдесят пять граммов и сразу разглядим циферблат. Вздрогнем.
ФЁДОР. Ага.

Павел и Фёдор выпивают, кушают хлеб.

ВАСИЛИЙ. А чего в тишине паримся, когда по радио праздник передают. Можно, девушка?
АННУШКА (наливая водку и выкладывая закуску). Включайте уж.
ВАСИЛИЙ (включает радио). Люблю праздники, сколько в них радости людской, с ума сойти можно от восторженности.
ПАВЕЛ. Одного не понял, зачем ты наврал, что я женат, зависть замучила?
ФЁДОР. Чего?
ПАВЕЛ. Такую пляску порушил, как будто целый клуб угробил. Недаром говорится: дядя Федя съел медведя.
ФЁДОР. Чего-чего!?
ПАВЕЛ. Сон мне приснился, Фёдор, с тобой в главной роли, будто Аннушка по чайной в шали рассекает, как корабль по реке.
ФЁДОР. С такой кормой-то, чего не рассекать. А кем я там был? Капитаном?
ПАВЕЛ. Кочегаром. Эй, узнал мужика в дохе?
ФЁДОР. Что-то знакомое…
ПАВЕЛ. Нюрки Чаловой хахаль.
ФЁДОР. А, этот гусь. Точно, он.
ПАВЕЛ. Гад женатый, Нюрке все мозги выполоскал, дурёхе.
ФЁДОР. Говорят, двое детей, кажется.
ПАВЕЛ. Чего не радоваться по выходным да праздникам, когда от жены к живой бабе катишь. Гля, и богатый какой. Сволочь.
ВАСИЛИЙ. Будем же все здоровы и всегда в тепле, снаружи и внутри. (Выпивает.)
АННУШКА. Ещё?
ВАСИЛИЙ. Так сразу-то не разберёшь. (Подсаживается к Фёдору и Павлу).  Тоже ехать?
ПАВЕЛ. Мгм.
ВАСИЛИЙ. Нету машин?
ПАВЕЛ. Мгм.
ВАСИЛИЙ. А что делать? Чёрт… Мне надо срочно в Буланово добраться. Что же делать-то?
ПАВЕЛ. Что, живёшь там?
ВАСИЛИЙ. Да нет… В гости еду.
ПАВЕЛ. Понятно.
ВАСИЛИЙ. Как же добираться-то будем? А вам не в Буланово?
ПАВЕЛ. Пешком. Я думаю, надо идти, Федор. А то прокукуем тут… А?
ВАСИЛИЙ. Вы тоже в Буланово?
ПАВЕЛ (Фёдору). Пойдём бором, часа через четыре дома будем. Дорогу я знаю.
ВАСИЛИЙ. Сколько километров?
ПАВЕЛ. Как, Фёдор?
ФЁДОР. Пошли. (Поднимается.)
ПАВЕЛ. Я сейчас.
ФЁДОР. На улице покурю. (Уходит.)
ВАСИЛИЙ. Так вы тоже в Буланово? Или куда?
ПАВЕЛ. В Буланово.
ВАСИЛИЙ. Совсем не идут машины?
ПАВЕЛ (поднявшись). Попробуй подожди, может, тебе повезёт. (Аннушке.) А что, Аннушка, нет ли у тебя, скажи на милость, шали в апельсинах?
АННУШКА. Что я, свинья, разве, быть в апельсинах?
ПАВЕЛ. Ну, цветами такими расшито, а цветы как апельсины.
АННУШКА. Шали есть, с цветами, а так, чтобы апельсины, нет, я их лучше съела бы, особенно на Новый Год. Зачем знать-то?
ПАВЕЛ. Так просто, может, подарить хочу лишнюю.
АННУШКА. Лишнего не надо, подарков от проезжих не принимаем.
ПАВЕЛ. Да какой из меня проезжий, я сегодня чисто прохожий.
АННУШКА. От прохожих тем паче.
ПАВЕЛ. Желаем здравствовать тогда, что ж. До новых встреч. (Уходит.)
ВАСИЛИЙ. Чёрт возьми совсем!
АННУШКА. Повторять будете?
ВАСИЛИЙ. Буду. Что же делать-то?


СЦЕНА 4. У крыльца чайной Павел и Фёдор курят.

ПАВЕЛ. К Нюрке опять собрался. Водка в карманах… Гад.
ФЁДОР. Всыпать разок хорошенько, перестанет ходить. Нюрку только жалко.
ПАВЕЛ. Она тоже хороша!.. Знает же, что у него семья, дети!..
ФЁДОР. Та-а… чо ты её осуждаешь? Ихное дело… слабые они. А он, видно, приласкал. Знаешь, что я тебе скажу, похож этот паршивец на кого-то, очень мне знакомого.
ПАВЕЛ. Да нет, подлецы всегда ни на кого не похожи.
ФЁДОР. Только помоложе. Вспомнить не могу. Может, он и не подлец, а так, жалостливый. Пошли.
ПАВЕЛ. И то, до двенадцати, небось, не пять минут.

Павел и Фёдор идут прочь. Из чайной выходит Василий.

ВАСИЛИЙ. Э-э! (Бежит за Павлом и Фёдором.)
ПАВЕЛ (оглянувшись). Ты глянь! Идти хочет.
ФЁДОР. Шагай.
ВАСИЛИЙ. Пошли!.. Иду с вами!
ФЁДОР. Перекур.
ПАВЕЛ. Чего опять?
ФЁДОР. Размыслить надо, или вдвоём, или втроём, или никто никуда.
ПАВЕЛ. Не поспоришь, прав. Давай, поразмыслим. Вслух?
ФЁДОР. Какой дурак вслух мыслит, Павел Аниканович, окстись.
ПАВЕЛ. И то.
ВАСИЛИЙ. Ветер злой какой не праздничный. Ни души, всё под крышами, одни мы.
ПАВЕЛ.  Я сегодня, Фёдор, на заводе разговор слыхал: в девятьсот восьмом году не метеор в тайгу упал, а люди какие-то к нам прилетали. С другой планеты.
ВАСИЛИЙ. Ерунда все это, фантазия.
ПАВЕЛ. Что-то у них испортилось, и произошел взрыв — малость не долетели. Как считаешь, Фёдор?
ФЁДОР. А я откуда знаю.
ПАВЕЛ. По-моему, люди были. Что-нибудь не рассчитали… Могло горючего не хватить.
ВАСИЛИЙ. Сказки. Народу лишь бы поболтать, выдумывают всякие теории.
ПАВЕЛ. Есть поумнее нас с тобой. Понял?
ВАСИЛИЙ. Ну и что?
ПАВЕЛ. А то, что не надо зря вякать. «Сказки»…
ВАСИЛИЙ. Верь, верь, мне-то что.
ПАВЕЛ. Каждый из себя учёного корчит… Расплодилось ученых: в собаку кинь - в учёного попадёшь.
ФЁДОР. Кто за мной, тот герой. Пошли.
ПАВЕЛ. Согласен.
ВАСИЛИЙ. Я – с вами.

Фёдор, Павел и Василий уходят.


СЦЕНА 5. Горница в доме Нюры. Вечер. Нюра возится у печи, стряпает. Стук. Входит Васёка, в телогрейке, держит подмышкой игрушку – белого деревянного коня-качалку.

ВАСЁКА. Наступающего счастливого года, Нюра.
НЮРА (напугана). Да нет же, нет!
ВАСЁКА. Как нет? Чего нет?
НЮРА. Я же не сплю!
ВАСЁКА. Я вот тебе подарок принёс от души, к праздничку, а ты орёшь, как подорванная, люди ещё подумают неправильно.
НЮРА. Сон в руку… сон…
ВАСЁКА. Так ты проснись уже.
НЮРА. Митёка, тебе-то что? Я у себя дома, что хочу, тем занимаюсь.
ВАСЁКА. Стой, не гоношись, так я тебе снюсь, что ли?
НЮРА. Ты!? Куда тебе. Детские игрушки снятся разные.
ВАСЁКА. Добрые сны. Вот и дивно, что я тебе наяву такой презент делаю.
НЮРА. Зачем мне лошадь?
ВАСЁКА. Не лошадь, конь.
НЮРА. А где причиндалы?
ВАСЁКА. Зачем показывать, они имеются ввиду, игрушка же детская. А что конь по морде видно. Сам делал, знаю.
НЮРА. Сам… Наверно, такой же конь, как ты Василий. Уже за тридцать, а всё между людей - Васёка. Без семьи, без работы. Чудик.
ВАСЁКА. Мне нравится.
НЮРА. А другим?
ВАСЁКА. На других мне неинтересно. А конь белый. Не понимаешь?
НЮРА. Вроде как ты рыцарь, что ли?
ВАСЁКА. А хоть и рыцарь.
НЮРА. Тоже мне деревенщина.
ВАСЁКА. Сама-то тоже, небось, не дама.
НЮРА. Лаяться пришёл?
ВАСЁКА. Я когда думал про тебя, конь как будто сам собой выстрогался и белый цвет запросил. Я у старухи Потылихи спрашивал.
НЮРА. Она же колдунья, а ты же советский человек.
ВАСЁКА. Пусть колдунья, но тоже наша, советская. Слушай. Потылиха растолковала, мол, белый конь, если видится уму или, скажем, снится, значит  перед важными событиями в жизни. Если кажется, что необходимо подковать коня, то такое дело предвещает счастливую и здоровую старость.
НЮРА. Мне до старости ещё о-го-го сколько.
ВАСЁКА. Не перебивай, говорят. А ещё белый конь к богатству, которое в скором времени может осчастливить. Если женщинам снится белый конь, то наяву возможно свидание с благородным и умным мужчиной, который не обделен деньгами. Порой, это даже означает предложение со стороны жениха или даже свадьбу.
НЮРА. Так-так-так. А богатство жениха – деревянная игрушка-качалка…
ВАСЁКА. Помнишь, как впервые увиделись?
НЮРА. Дурак, что ли, нет, конечно.
ВАСЁКА. В медпункте, ты медсестрой, а я у вас, в Буланово, командировался на время полевых работ. Я тебе увидел и сразу забеспокоился. Белый халатик на тебе разлетался в стороны, ты стремительно прошла по коридору, бросив на ходу понурой очереди: «Кто на перевязку — заходите». И скрылась в кабинетике. Я так забеспокоился, что у меня заболело сердце. Потом ты касалась меня ласковыми теплыми пальцами, спрашивала: «Не больно?» У меня кружилась голова от твоих духов…
НЮРА. И на все вопросы только мотал головой, что не больно.
ВАСЁКА. Помнишь!
НЮРА. Все вы одинаковые.
ВАСЁКА. Меня страх сковал такой, что боялся пошевелиться. «Что вы?» - спросила ты. Я от растерянности опять качнул головой, что не больно. И ты засмеялась над самым моим ухом… У меня, где-то внутри, выше пупка, зажгло… Я сморщился и… заплакал. Натурально заплакал! Я не мог понять себя и ничего не мог с собой сделать. Сморщился, наверно, склонил голову и заскрипел зубами. И слёзы закапали на больную руку и на твои белые пальчики. Ты испугалась, мол, больно?!
НЮРА. А ты рыкнул:  — Да иди ты!.. Делай своё дело.
ВАСЁКА. Помнишь.
НЮРА. Конечно, здоровый мужик, а плакса.
ВАСЁКА. Я не плакса!
НЮРА. Знаю, слышала, люди про всех всё болтают.
ВАСЁКА. Мне тогда лучше всего приникнуть бы мокрым лицом к твоим милым пальчикам, и никто бы меня не смог оттащить от них. Но страх, страх парализовал меня, а ещё и стыд, что заплакал. А ты опять своё, мол, больно вам, что ли?
НЮРА. А ты мне сердито так, мол, только… это… не надо изображать, что мы все тут — от фонаря работаем, все мы, в конце концов, живём в одном государстве.
ВАСЁКА. Что-что? Так и сказал? А что ещё сказал?
НЮРА. Ну, и так далее. А на сегодня всё, хватит, больной, коня навроде лошади можешь оставить, и прощай уже.
ВАСЁКА. Почему? Ты же одна?
НЮРА. Одна да не очень.
ВАСЁКА. Как это?
НЮРА. Иди прочь, Васёка, хороший ты, да я плохая, не твоя.
ВАСЁКА. Моя!
НЮРА. Ещё чего, мне лучше знать.
ВАСЁКА. Потылиха сказала, быть нам вместе, а старуха никогда не врёт, даже если про смерть спрашиваешь.
НЮРА. Есть у меня мужчина. Любый. Взрослый. Сердобольный. Уходи. Всё, я сказала, прочь из моей избы, у меня дел по горло, да ещё мужчине стряпать надо.
ВАСЁКА. Ты меня любишь.
НЮРА. Вот оно как, ты, значит, знаешь мои чувства, а я ничего?
ВАСЁКА. И ты знаешь. Просто признаваться не хочешь.
НЮРА. Пусть так, пусть не так, пусть хоть как, но не тебе за меня говорить и думать. Уходи.
ВАСЁКА. Сегодня уйду. А завтра за себя не ручаюсь. Доброго праздника. (Уходит.)
НЮРА. Чума какая-то, а не мужик, один пришёл, а как будто целая эпидемия побывала. Ну, что, коняшка, куда тебя поставить? Жаль, не покататься, выросла, мне тебя в детстве бы. Давай, качай в стойло, под кровать, там тебе самое место. А мне ещё столько дел переделать… Мне ещё так жить да жить…


Действие 2

СЦЕНА 6. Поздний вечер в снежном поле. Входят Фёдор и Павел.

ПАВЕЛ. Где ухажёр-то? Опять отстал.
ФЁДОР. Стоим, ждём.

Входит Василий

ВАСИЛИЙ. Тропы-то куда задевались… я же не снегоход.
ПАВЕЛ. Помалкивай, шагай, не отставай.
ФЁДОР. А ты чего в городе делаешь?
ВАСИЛИЙ. Как?
ФЁДОР. Где работаешь?
ВАСИЛИЙ. А? По снабжению.
ПАВЕЛ. Воруешь?
ВАСИЛИЙ (без обиды). Зачем?  Кто ворует, тот в тюрьме сидит. А я, как видишь, вольный человек.
ПАВЕЛ. Значит, умеешь.
ФЁДОР. А к кому в гости идёшь?
ВАСИЛИЙ. Так… к знакомым.
ПАВЕЛ. Сколько ты, интересно, получаешь в месяц?
ВАСИЛИЙ. Девятьсот восемьдесят. По-старому конечно.
ПАВЕЛ. А семья какая?
ВАСИЛИЙ. Четверо со мной.
ПАВЕЛ. Жена работает?
ВАСИЛИЙ. Нет.
ПАВЕЛ. Давай считать. Двое ребятёшек - обуть, одеть: пару сот уходит в месяц? Уходит. Жена… тоже небось принарядиться любит: клади две сотни, а то и три. Пятьсот? Себе одеться — двести. Семьсот?.. А то и все девятьсот: выпить тоже, как видно, не за ворот льешь. Так? На пропитанье клади пять-шесть сот — сколько выходит? А ты одет-то вон как — одна доха небось тыщи две с половиной…
ВАСИЛИЙ (гордо). Две семьсот.
ПАВЕЛ. Вот!
ВАСИЛИЙ. Уметь надо жить, дорогой товарищ. А это последнее дело: увидел, что человек хорошо живет, — значит, ворует. Легче всего так рассуждать.
ПАВЕЛ. А где же ты берёшь-то?!
ВАСИЛИЙ. Уметь надо, я говорю. И без воровства умные люди крепко живут. Голову надо иметь на плечах.
ФЁДОР. Как бы буран не поднялся.
ВАСИЛИЙ. Ты серьёзно или так попугать?
ФЁДОР. Паша, командуй.
ПАВЕЛ. Теперь так: этот лесок пройдем, спустимся в лог, пройдем логом — ферма Светлоозерская будет. От той фермы дорога повернет вправо, к реке… Там пасека попадется. А там километров шесть - и Буланово.
ВАСИЛИЙ. Может, вернёмся, мужчины, а?
ПАВЕЛ. Возвращайся, мужчина.
ФЁДОР. Пошли, вон уже лесок. А ты, снабженец, давай, впереди, чтоб был, ещё затеряешься, вон какая темень, хорошо, снег светит.

Василий, Фёдор и Павел уходят.


СЦЕНА 7. Дом Анюты Матвеевны. Горница. Вечер. Хозяйка штопает шерстяные носки надев их на электрическую лампочку. Входит Васёка.

АНЮТА МАТВЕЕВНА. Что ж ты по морозу в телогрейке ходишь.
ВАСЁКА. Я жаркий, мать, сама меня летом рожала.
АНЮТА МАТВЕЕВНА. Я не подгадывала под любовь, когда вышло, тогда и сошлось. Сейчас кушать будем, носок только доштопаю.
ВАСЁКА (кладёт деньги на стол). Деньги, мать. Всё.
АНЮТА МАТВЕЕВНА. Опять?
ВАСЁКА. Что «опять»?
АНЮТА МАТВЕЕВНА. Уволился?
ВАСЁКА. Так точно! (Козыряет по-военному.) Ещё вопросы будут?
АНЮТА МАТВЕЕВНА. Ну что мне с тобой делать, верста коломенская? Журавь ты такой! А? Кем ты только не работал после армии? Пастухом, плотником, прицепщиком, кочегаром на кирпичном заводе. Даже сопровождал туристов по окрестным горам. Нигде ему не нравится. Месяц-другой на новом месте, и всё - расчёт. Кого я уродила.
ВАСЁКА. Меня.
АНЮТА МАТВЕЕВНА. Почему ты так живёшь? 
ВАСЁКА. Потому что я талантливый.
АНЮТА МАТВЕЕВНА. Куклы бы тебе только и варганить, чёрт такой! Пойдёшь на бухгалтера учиться? Я с тётей Марусей договорилась.
ВАСИЛИЙ. Можно.
АНЮТА МАТВЕЕВНА. Только… это очень серьезно!
ВАСИЛИЙ. К чему эти возгласы? Дебет… Кредит… Приход… Расход… Заход… Обход… И деньги! деньга! деньги!.. Смехота. Нет, мама, деньги, я презираю. Пойду в мастерскую. Покушать туда принесёшь, если вспомнишь, а нет, так и не надо.
АНЮТА МАТВЕЕВНА. Новый Год же, праздник!
ВАСИЛИЙ. Кому праздник, кому всего лишь календарь, с отрывными днями. Некогда, мам, некогда. (Уходит.)
АНЮТА МАТВЕЕВНА. Непонятный ты всё-таки человек, сыночек, никому, ни даже родной матери.


СЦЕНА 8. Опушка. Темень. Из лесу выходят Павел и Фёдор.

ПАВЕЛ. Прошли лесок. Закурим?
ФЁДОР. Опять снабженец отстал.

Входит Василий.

ВАСИЛИЙ. Тяжело…
ПАВЕЛ. Половинку прошли. Сейчас там пельмешки заворачивают!.. Водочка в сенцах стоит, зараза. С морозца-то так оно это дело пойдёт! Люблю празднички, грешная душа.
ФЁДОР. А чего ты без жены в гости поехал?
ВАСИЛИЙ. А твоё-то какое дело? Что тебе до моей жены?
ПАВЕЛ. Не глянется.
ФЁДОР. Мне до твоей жены нету, конечно, дела. Интересно просто.
ВАСИЛИЙ. Чувствуете, товарищи? Потеплело. Небо заволоклось. Подозрительно тихо сделалось.
ПАВЕЛ. Чувствуем!
ФЁДОР. Сейчас дунет.
ВАСИЛИЙ. Твою мать-то… как же так, совсем темно. А тишина злая… давит.
ПАВЕЛ. Успеем, поднажмем малость.
ВАСИЛИЙ. А если не успеем? А?
ПАВЕЛ. Отстань, ну тебя!  Трухнул уже?
ВАСИЛИЙ. Снег пошёл. Ветер! Вверху загудело…
ФЁДОР. Пошли.
ВАСИЛИЙ. Так…

Всё пространство, как занавесом, заволакивает снежной взвесью.

ГОЛОС ВАСИЛИЯ. Верно идём?! Э-э! Подождите! Где же пасека-то твоя?!
ГОЛОС ПАВЛА. Будет и пасека! Всё будет… Терпение!

Василий и Фёдор проявляются сквозь снежную взвесь.

ВАСИЛИЙ. Трепач он.
ФЁДОР. Цыц.
ВАСИЛИЙ. Я говорю, сбился он!
ФЁДОР. Знаю.

Рядом проявляется Павел.

ПАВЕЛ. Так, братики!.. Маленько того… заблудились!
ВАСИЛИЙ. Как?
ПАВЕЛ. Но я направление примерно знаю. Надо идти.
ВАСИЛИЙ. Как заблудились?!
ПАВЕЛ. «Как! Как!» Пасека должна быть, а её нету, вот как! Заладил, блохастый!
ВАСИЛИЙ. Ты что, смеешься, что ли?
ФЁДОР. Главное, идти, не стоять. Пашка?
ПАВЕЛ. На ветер надо идти.
ВАСИЛИЙ. Сволочь!
ФЁДОР. Ничего, шагай!
ПАВЕЛ. Дерьмо собачье.
ВАСИЛИЙ. Да куда идти?! Куда идти?! Вы что, маленькие, что ли?!
ФЁДОР. Пошли. (Исчезает в снежной взвеси.)
ПАВЕЛ. Я направление знаю. (Исчезает в снежной взвеси.)
ВАСИЛИЙ. Надо счас в снег зарыться, переждать!.. Я слышал, так делают. Мы же пропадем иначе. Выбьемся из сил и пропадем! Он же не знает, куда идти!.. (Исчезает в снежной взвеси.)
ГОЛОС ФЁДОРА. Ну?!
ГОЛОС ПАВЛА. Придётся выходить на тракт. На деревню можем не попасть, ни черта не видно! Сворачиваем!
ГОЛОС ВАСИЛИЯ. Я больше не могу! Всё!

В снежной взвеси проявляется кузница. Фёдор, молотком, и Васёка, кувалдой, работают с болванкой при наковальне.

ФЁДОР. Хорош. (Опускает болванку в воду.)
ВАСЁКА. Ну, чего, товарищ кузнец Фёдор, гожусь я молотобойцем?
ФЁДОР. Ничего.
ВАСЁКА (акуратно положив кувалду на верстак). Всё!
ФЁДОР. Что?
ВАСЁКА. Пошёл.
ФЁДОР. Почему?
ВАСЁКА. Души нету в работе.
ФЁДОР. Трепло. Выйди отсюда.
ВАСЁКА. Почему ты сразу переходишь на личности?
ФЁДОР. Балаболка, если не трепло. Что ты понимаешь в железе? «Души нету»… Даже злость берёт.
ВАСЁКА. А что тут понимать-то? Этих подков я тебе без всякого понимания накую сколько хочешь.
ФЁДОР. Может, попробуешь?
ВАСЁКА. А вот. (Достаёт из кармана фартука подкову.) Прошу.
ФЁДОР (легко, как свинцовую, смял подкову в руках и выбросил из кузницы). Иди корову подкуй такой подковой. Что?
ВАСЁКА. Ничего. Остаюсь.
ФЁДОР. Ты, Васёка, парень – ничего, но болтун. Чего ты, например, всем говоришь, что ты талантливый?
ВАСЁКА. Это верно: я очень талантливый.
ФЁДОР. А где твоя работа сделанная?
ВАСЁКА. Я её никому, конечно, не показываю.
ФЁДОР. Почему?
ВАСЁКА. Они не понимают. (Достаёт из кармана пиджака какую-то штукенцию с кулак величиной, завернутую в тряпку.) А ты можешь. Вот.
ФЁДОР (разворачивает тряпку, кладёт на ладонь человечка, вырезанного из дерева). Человечек сидит на бревне. Опирается руками на колени. Голову опустил на руки. Лица не видно. На спине, под ситцевой рубахой, синей, с белыми горошинами, торчат острые лопатки. Худой, руки черные, волосы лохматые, с подпалинами. Рубаха тоже прожжена в нескольких местах. Шея тонкая и жилистая. Понял. Смолокур. Нет?
ВАСЁКА. Ага.
ФЁДОР. Таких нету теперь.
ВАСЁКА. Я знаю.
ФЁДОР. А я помню таких. Это что он?.. Думает, что ли?
ВАСЁКА. Песню поёт.
ФЁДОР. Помню таких. А ты-то откуда их знаешь?
ВАСЁКА. Рассказывали.
ФЁДОР (возвращая Васёке смолокура). Похожий.
ВАСЁКА. Это что!  У меня разве такие есть!
ФЁДОР. Все смолокуры?
ВАСЁКА. Почему?.. Есть солдат, артистка одна есть, тройка… ещё солдат, раненый. А сейчас я Стеньку Разина вырезаю.
ФЁДОР. А у кого ты учился?
ВАСЁКА. А сам… ни у кого.
ФЁДОР. А откуда ты про людей знаешь? Про артистку, например…
ВАСЁКА. Я всё про людей знаю. Они все ужасно простые.
ФЁДОР (рассмеявшись). Вон как!
ВАСЁКА. Скоро Стеньку сделаю… поглядишь.
ФЁДОР. Смеются над тобой люди.
ВАСЁКА. Это ничего. На самом деле они меня любят. И я их тоже люблю.
ФЁДОР. Ну и дурень ты, Васёка! Сам про себя говорит, что его любят! Кто же так делает?
ВАСЁКА. А что?
ФЁДОР. Совестно небось так говорить.
ВАСЁКА. Почему совестно? Я же их тоже люблю. Я даже их больше люблю.
ФЁДОР. А какую он песню поёт?
ВАСЁКА. Смолокур-то? Про Ермака Тимофеича.
ФЁДОР. Он не про Ермака поёт. Он про свою долю поёт. Ты даже не знаешь таких песен. (Поёт.) «О-о-эх, воля, моя воля! Воля вольная моя. Воля – сокол в поднебесье, Воля – милые края»… Вот так. А артистку ты где видел?
ВАСЁКА. В кинофильме. Я женщин люблю. Красивых, конечно.
ФЁДОР. А они тебя?
ВАСЁКА. Тут я затрудняюсь тебе сказать.
ФЁДОР. Хэ!.. Чудной ты парень, Васёка! Но разговаривать с тобой интересно. Ты скажи мне: какая тебе польза, что ты смолокура этого вырезал? Это ж все-таки кукла. Становись. (Взяв болванку и молоток.) Не можешь ответить?
ВАСЁКА (взяв кувалду). Не хочу. Я нервничаю, когда так говорят.

Фёдор, молотком, и Васёка, кувалдой, работают с болванкой при наковальне.

ГОЛОС ВАСЁКИ (поёт). Пусть говорят, что я ведра починяю, Эх, пусть говорят, что я дорого беру! Две копейки – донышко, Три копейки – бок…

В снежной взвеси выходит Павел.

ПАВЕЛ. Где ты, мужчина? А ну, отзовись.
ГОЛОС ВАСИЛИЯ. Нету меня, нету.
ПАВЕЛ. А ну, поднимайся.
ГОЛОС ВАСИЛИЯ. Не могу больше, всё.
ПАВЕЛ. Как это не можешь?
ГОЛОС ВАСИЛИЯ. Не могу! Ясно?..  Надо же… кха-кха-кха!.. Надо ж понимать, идиоты! Никуда нам не выйти! Я зароюсь в снег и пережду.
ПАВЕЛ. Идти надо, чего ты слюни-то распустил! Куда зароешься, дура сырая?.. Замёрзнешь тут, как кочерыжка, и все. Он на сутки зарядил, не меньше. Идти надо!
ГОЛОС ВАСИЛИЯ. Уйди от меня, трепач!
ПАВЕЛ (вытаскивает из снежной взвеси Василия). Пойдёшь!.. Как Исусик пойдешь у меня, ухажер сучий. Я те зароюсь…
ВАСИЛИЙ (упираясь, плюёт в лицо Павлу). Гад! Завёл!..
ПАВЕЛ. Плеваться? Ну, тут уж нате вам, получите. (Бьёт Василия в челюсть.)

Из снежной взвеси выходит Фёдор.

ФЁДОР (оттолкнув Павла) Уйди, Пашка. (Поднимает Василия грудки.) Кому сказано: идти! А то, если я разок вмажу, от тебя одна доха останется. Шагай!
ВАСИЛИЙ (покорно). Ладно…
ФЁДОР. Погоди. (Снимает полушубок.) Давай твою доху, а сам надевай мой полушубок, легче будет.
ВАСИЛИЙ. Да на. (Снимает доху, меняет на полушубок.)
ФЁДОР. Вспомнил. Вспомнил, кого этот снабженец мне напоминает. Васёку знаешь, Паш?
ПАВЕЛ. Кто ж его, сумасшедшего, не знает.
ФЁДОР. Не сумасшедший, нет. Он у меня молотобойцем работал. Идея у него есть жизненная.
ПАВЕЛ. Эй, снабженец, а у тебя идея жизненная есть?
ВАСИЛИЙ. Меня маманя в детстве Васёкой кликала.
ФЁДОР. Василий, что ли?
ВАСИЛИЙ. Ну, да.
ФЁДОР. Видать, почтальон-то не одних девок строгал.
ВАСИЛИЙ. Как?
ФЁДОР. Да уж так, как вышло.
ПАВЕЛ. Чу? Буланово. Собак слышно.
ФЁДОР. Пошли.


СЦЕНА 9. Дом Анюты Матвеевны. Под утро. Настоятельный долгий стук в дверь. В горнице Анюта Матвеевна спит с храпом. Проснувшись, встаёт из постели, идёт в сенцы, подходит к двери.

АНЮТА МАТВЕЕВНА. Кто?
ГОЛОС ПАВЛА. Свои, хозяйка, пусти обогреться, в буран попали.
АНЮТА МАТВЕЕВНА. Свои все по домам, а чужие здесь не ходят. Кто, спрашиваю?
ГОЛОС ПАВЛА. Павел Архипов. Со мной Фёдор Бородин, кузнец и один приблудный из города. Всё ночь плутали.
АНЮТА МАТВЕЕВНА. Не знаем таких. Откуда?
ГОЛОС ПАВЛА. Из Буланово. Вы что, с ума там посходили?! Люди подыхают, а они допрос учинили!
ГОЛОС ВАСИЛИЯ. Вышибаем дверь.
ГОЛОС ПАВЛА. Федя, давай.
АНЮТА МАТВЕЕВНА. Открываю.

Входят Павел, Фёдор и Василий.

ПАВЕЛ. С Новым Годом.
АНЮТА МАТВЕЕВНА. И тебя туда же. Проходите, снег в сенцах стряхивайте, в углу веник. Только здесь на Буланово, а зверосовхоз «Маяк». (Уходит в горницу.)
ПАВЕЛ. Какого кругаля дали!
ВАСИЛИЙ. Может, хоть электричество включим?
АНЮТА МАТВЕЕВНА. Может, и включим. (Включает свет.) Нате, оглядитесь.
ФЁДОР. Анюта Матвеевна, ты, что ли?
АНЮТА МАТВЕЕВНА. Кто там?
ФЁДОР (входит в горницу). Здорово.
АНЮТА МАТВЕЕВНА. Фёдор…
ФЁДОР. Васёка в сарае, конечно?
АНЮТА МАТВЕЕВНА. Куда там «в сарае», бери выше, в мастерской. Ладно, ложитесь здесь, на полу, больше негде.
ПАВЕЛ. Водки теперь, конечно, не достать? — спросил Павел.
АНЮТА МАТВЕЕВНА. Какая водка в четыре утра! Избу выстудили. Спать. Нету водки. (Ложиться в кровать.)
ПАВЕЛ. Ну, нет так нет. На нет, говорят, и спроса нет. Что ты там доху свою устраиваешь, как человека, снабженец?
ФЁДОР. Хорош разговаривать, людей нервировать. Ложимся, полушубки расстелим. Небось не простынем.
АНЮТА МАТВЕЕВНА. Федя, возьми тулуп с вешалки укрыться.
ФЁДОР. Спасибо, не беспокойся. Спать.
АНЮТА МАТВЕЕВНА. Один на печь пусть лезет.
ФЁДОР. Эй, давай, на печь.
ВАСИЛИЙ. Спокойной ночи. (Забирается на печь.)
ФЁДОР (ложится). Павел, гаси лампочку.
ПАВЕЛ (погасив свет). Встретили Новый год. Язви тя в душу. Кто уже храпит?
ФЁДОР. Анюта… Хозяйка. Спи.
ПАВЕЛ. Слышь, на печке!  У тебя есть водка. В карманах, в дохе. Я видел вчера. Мы же отдадим тебе…
ВАСИЛИЙ. Была. Потерял я её. Выронил.
ПАВЕЛ. Федь, ты в ней ходил, есть?
ФЁДОР. Что-то было.
ПАВЕЛ. Проверим. (Поднимается.) Фонарик где-то был…
ВАСИЛИЙ. Не смей!
ФЁДОР. Молчи.
ПАВЕЛ (идёт в сенцы, с фонариком). Не верю, чтоб снабженец товар просто потерял. Конечно, может, и съел, пока мы его по сугробам искали, весь килограмм.
ВАСИЛИЙ. Наглец.
ФЁДОР. Правда твоя, он такой.
ПАВЕЛ (в сенцах, обыскивает доху). Нет водки. (Вынимает из кармана дохи ёлочку.) К едрене-фене, что за хрень…
ВАСИЛИЙ. Положь на место!
ПАВЕЛ (вернув ёлочку). Ишь ты. (Возвращается в горницу, ложится.) Слышь, Федь. Знаешь, что в кармане? Маленькая капроновая ёлочка, увешанная крошечными игрушечками. Мокрая, правда, помятая у основания. Неосторожно ты её нёс. А у крестовинки, не поверишь, прикреплена бумажка…
ВАСИЛИЙ. Заткнись!
ПАВЕЛ. И на ней написано печатными буковками: «Нюсе, моей голубушке. От Васи». К Нюрке опять пошёл, снабженец?
ВАСИЛИЙ. Не твоё дело.
ПАВЕЛ (язвительно). «Вася». Какой же ты Вася? Ты уж, слава те Господи, целый Васька.
ФЁДОР (хмыкнув). Огурцов Укроп Помидорыч.
ПАВЕЛ. До чего ушлый народ!  Залезет вот такой гад в душу с разными словами, и всё, и полный хозяин там…
ВАСИЛИЙ (громко). Пошли вы к чёрту!  Чего вы злитесь-то, как собаки?
АНЮТА МАТВЕЕВНА. Да хватит вам. Нашли время разговаривать. Дайте доспать нормально. (Храпит.)
ПАВЕЛ. Опять уже храпит, вот молодец женщина, никаких переживаний.
ВАСИЛИЙ. А то злятся все, как собаки. Не глянется, что лучше вас живу?
ПАВЕЛ. Закрой варежку. Ворюга.
ВАСИЛИЙ. Ты меня поймал, чтоб так говорить?
ПАВЕЛ. Я тебя по походке вижу.
ВАСИЛИЙ. Нет, ты поймал меня?
ПАВЕЛ. Сдался ты мне, ловить тебя. А от Нюрки тебя, поганца, отвадим, заранее говорю. Придешь сегодня, мы там поговорим.
ВАСИЛИЙ. Да какое ваше дело?!
АНЮТА МАТВЕЕВНА. Ну, ребята, пустила вас, как добрых людей, так вы теперь соснуть не даете. Чего вы орёте-то?
ФЁДОР. Всё-всё, Анюта Матвеевна, спим.
АНЮТА МАТВЕЕВНА. Что, дня не хватает для разговоров ваших дурацких? (Храпит.)
ВАСИЛИЙ (шёпотом). Как собаки накинутся…
ПАВЕЛ (шёпотом). Гад. «Милой голубушке…» Голубчик нашёлся. Я тебя сегодня в деревне приголублю.
ФЁДОР. Мужики, у вас совесть есть или нету? Вы что?!
ПАВЕЛ. Всё, спим. Серьёзно.
ВАСИЛИЙ. Спим, спим…

Все храпят.


СЦЕНА 10. День. Из сарая выходит Васёка, с деревянной куклой в руке.

ВАСЁКА. Сделал… сделал! Вот же какой у меня талант! Счастье какое… Сделал. (Поёт.) «Ой, то не вечер, то не вечер, Мне малым-мало спалось, Мне малым-мало спалось, Ох, да во сне привиделось. Мне во сне привиделось, Будто конь мой вороной Разыгрался, расплясался, Разрезвился подо мной. Налетели ветры злые Со восточной стороны. Ой, да сорвали чёрну шапку С моей буйной головы.»… (Замечает в сугробе ёлочку.) Это что такое? Ёлочка… с игрушками… Да она капроновая! Записка… «Нюсе, моей голубушке. От Васи». От это чудо… Кушать-то как хочется, как будто жрать. Мама, мама, ты дома? (Идёт в дом, поёт.) «А есаул догадлив был, Он сумел сон мой разгадать. “Ох, пропадёт, - он говорил, Твоя буйна голова».


СЦЕНА 11. Дом Анюты Матвеевны. Павел и Фёдор сидят за столом, кушают.

ПАВЕЛ. А чего ты хозяйку, с отчеством, но Анютой зовёшь?
ФЁДОР. Её всегда так звали.
ПАВЕЛ. Давно знакомы?
ФЁДОР. С фронта. В госпитале пересеклись, на концерте.
ПАВЕЛ. Она артисткой была или санитаркой?
ФЁДОР. Снайпером. Раненные оба были. Ну, земляки там, то да сё.

Входит Васёка.

ВАСЁКА. Гости с утра Нового Года?
ПАВЕЛ. Васёка!
ФЁДОР. Здорово.
ВАСЁКА. А чего это Булановские у нас подъедаются?
ПАВЕЛ. Ночью заплутали.
ФЁДОР. Лицо у тебя светится.

Входит Анюта Матвеевна, с миской, заставленной банками с солениями.

АНЮТА МАТВЕЕВНА. Грибы, огурцы, капуста, только закусывай.
ПАВЕЛ. Было бы что.
АНЮТА МАТВЕЕВНА (вынимает из кармана под фартуком бутылку водки). Было бы кому.
ПАВЕЛ. Что ж вы ночью не оживили!
АНЮТА МАТВЕЕВНА. Делу время, потехе час.
ВАСЁКА. Сделал я его, дядя Федя, сделал.
ПАВЕЛ. Кого?
ВАСЁКА. Не твоего ума.
ФЁДОР. Тимофеича, небось?
ВАСЁКА. Ага.
АНЮТА МАТВЕЕВНА. Ну, наконец-то! Тогда одной мало будет. (Вынимает из кармана под фартуком другую бутылку водки.)
ПАВЕЛ. Так это ж не только ожить, даже полногрудо жить можно теперь!
ФЁДОР. Снабженца-то надо бы разбудить.
ПАВЕЛ. Пусть валяется на печи, нечего на него жизнь тратить.
АНЮТА МАТВЕЕВНА. Ушёл он утром.
ФЁДОР. Покажешь?
ВАСЁКА. Покажу.
ПАВЕЛ. Ушёл и замечательно. Меньше народу – больше кислороду.
ФЁДОР. Пойдём смотреть.
АНЮТА МАТВЕЕВНА. Сидеть. Насмотритесь ещё. Сначала выпьем и хорошо закусим.
ВАСЁКА. А у меня при себе. (Достаёт из кармана куклу, замотанную в тряпку, разворачивает, подаёт Фёдору.)
ФЁДОР (положив куклу на ладонь). Ну-кось…
АНЮТА МАТВЕЕВНА. Стенька…
ПАВЕЛ. Разин разве?
ВАСЁКА. Сарынь на кичку. Мне учитель истории рассказывал.
АНЮТА МАТВЕЕВНА. Совсем спился Захарыч.
ВАСЁКА. Мужик он был крепкий, широкий в плечах, легкий на ногу… чуточку рябоватый. Одевался так же, как все казаки. Не любил он, знаешь, разную там парчу… и прочее. Это ж был человек! Как развернется, как глянет исподлобья – травы никли. А справедливый был!.. Раз попали они так, что жрать в войске нечего. Варили конину. Ну и конины не всем хватало. И увидел Стенька: один казак совсем уж отощал, сидит у костра, бедный, голову свесил: дошел окончательно. Стенька толкнул его – подает свой кусок мяса. «На, – говорит, – ешь». Тот видит, что атаман сам почернел от голода. «Ешь сам, батька. Тебе нужнее». – «Бери!» – «Нет». Тогда Стенька как выхватил саблю – она аж свистнула в воздухе: «В три господа душу мать!.. Я кому сказал: бери!» Казак съел мясо. А?.. Милый ты, милый человек… душа у тебя была.
ПАВЕЛ. А княжну-то он как! В Волгу взял и кинул…
АНЮТА МАТВЕЕВНА. Княжну!.. Да он этих бояр толстопузых вот так покидывал! Он их как хотел делал! Понял? Сарынь на кичку! И все.
ПАВЕЛ. Выпьем.
ФЁДОР. Видите, что Васёка вырезал? Стеньку застали врасплох. Ворвались ночью с бессовестными глазами и кинулись на атамана. Стенька, в исподнем белье, бросился к стене, где висело оружие. Он любил людей, но он знал их. Он знал этих, которые ворвались: он делил с ними радость и горе. Но не с ними хотел разделить атаман последний час свой. Это были богатые казаки. Когда пришлось очень солоно, они решили выдать его. Они хотели жить. Это не братва, одуревшая в тяжком хмелю, вломилась за полночь качать атамана. Он кинулся к оружию… но споткнулся о персидский ковер, упал. Хотел вскочить, а сзади уже навалились, заламывали руки… Завозились. Хрипели. Негромко и страшно ругались. С великим трудом приподнялся Степан, успел прилобанить одному-другому… Но чем-то ударили по голове тяжелым… Рухнул на колени грозный атаман, и на глаза его пала скорбная тень. «Выбейте мне очи, чтобы я не видел вашего позора», – сказал он. Глумились. Топтали могучее тело. Распинали совесть свою. Били по глазам…
ПАВЕЛ. Где ты всё это видишь?
ФЁДОР. Хотел выпить, но… не надо.
ВАСЁКА. Ну как, дядя Федя?
ФЁДОР. Это… Никак. (Плачет.)
ПАВЕЛ. Фёдор, ты плачешь…
ФЁДОР. Как они его… а! За что же они его?! За что?.. Гады они такие, гады!
ВАСЁКА. Не надо…
ФЁДОР. Что не надо-то? Они же дух из него вышибают!..
ВАСЁКА (заплакал). Да…
ПАВЕЛ. Их же ж… их вдвоем с братом. Ничего… ничего, паря. Ах, гады!..
ВАСЁКА. И брата?
ПАВЕЛ (плачет). И брата… Фролом звали.
ВАСЁКА. Не знал про брата, что был, не сказал историк.
ПАВЕЛ. Главное, чтоб люди помнили. Вместе их… Но брат – тот… Ладно. Не буду про брата.
АНЮТА МАТВЕЕВНА. Я была ещё маленькая, годов семь так, восемь было. Может, маленько больше. Вижу сон. Вышла я вроде из дома – в тятином дому-то, – а в ограде у нас на ослике сидит святой с бородкой. Маленький такой старичок, весь белый: бородка белая, волосы белые. «Поводи, говорит, меня, девочка, по оградке-то, поводи». Я – вроде так и надо – начала его водить. Взяла ослика-то за уздечку да вожу. Осликов-то сроду не видела, а вот приснилось же. Вожу, а сама возьми да подумай: «Дай-ка я у него спрошу што мне на тем свете будет?» Да взяла да спросила. Старичок засмеялся, достал откуда-то из-под полы бумажку и подает мне. «Вот, говорит, чего тебе будет». Я взяла бумажку-то, смотрю: она вся-вся исписана. А читать-то я уж умела. Вижу, буковки все наши, а разобрать сразу как-то не могу. Ладно, думаю, я его ещё маленько покатаю, а потом пойду в избу да прочитаю ладом. А сердце так вот волнуется!.. Шибко уж я рада, што узнаю про себя. Вожу вроде ослика-то, а сама – нет-нет да загляну в бумажку. Не читаю, а так. Радуюсь. Даже и про старичка забыла. Радовалась я, радовалась – и проснулась. Так обидно, так обидно было, даже заплакала. Маме утром рассказываю, она мне говорит: «Глупенькая ты, глупенькая, кто же тебе здесь скажет, чего на том свете будет? Никто не скажет». А я вот все думаю: не проснись я раньше времени, может, и успела бы прочитать хоть словечка два. Главное, ведь торопилась же я в избу-то!.. И вот – на тебе! – проснулась. Видно, и правда: не дано нам здесь знать про это, не дано.
ПАВЕЛ. Наливаю, наливаю, наливаю.
ВАСЁКА. Дядя Федя?
ФЁДОР. Выпьем. Анюта?
АНЮТА МАТВЕЕВНА. Давайте, ребята, с праздничком.

Все выпивают, кушают.

ВАСЁКА. Я в сугробе ёлочку капроновую нашёл.
ФЁДОР. Попутчик с нами был, обронил.
ВАСЁКА. Вернуть надо.
ПАВЕЛ. Плюнь и забудь, пустой человек, вспоминать не хочется. Ёлочку себе оставь, подружке какой подари. Мне всё же охота поговорить с им, доху надел… Сука! А я полушубок не мог взять: по шестьдесят восемь рублей привозили, не мог занять ни у кого. А что я, хуже его работаю?! Что я, хуже его?!
АНЮТА МАТВЕЕВНА. А это снилось когда уж Макара забрали.
ВАСЁКА. Тятю. В тридцать третьем?
АНЮТА МАТВЕЕВНА. Но. Только-только его забрали. Весной. Я боялась ночами-то, ох боялась. Залезу с вами на печку и лежу, глазею. А вы – спи-ите себе, только губёнки оттопыриваются. Так я, грешным делом, нарочно будила вас да разговаривала – всё не так страшно. А кого вам было-то!.. Таля, та вовсе грудная была. Ну. А тут – заснула. И слышу, вроде с улицы кто-то постучался. И вижу сама себя: вроде я на печке, с вами лежу – все как есть. Но уж будто я и не боюсь ничегошеньки, слазию, открыла избную дверь, спрашиваю: «Кто?» Мне оттуда: «Это мы, отроки. С того света мы». «А чего вы ко мне-то? – это я-то им. – Идите вон к Николаю Погодину, он мужик, ему не так страшно» – «Нет, нам к тебе надо. Ты нас не бойся». Я открыла… Зашли два мальчика в сутаночках. Меня всю так и опахнуло духом каким-то. Приятным. Даже вот не могу назвать, чего за дух такой, на чего похожий. Сели они на лавочку и говорят: «У тебя есть сестра, у нее померли две девочки от скарлатины…» – «Ну, есть, говорю. И девочки померли – Валя и Нюра». – «Она плачет об их, горюет?» – «Плачет, говорю. Жалко, как же». – «Вот скажи ей, чтоб не плакала, а то девочкам от этого хуже. Не надо плакать». – «Ладно, мол, скажу. А почему же хуже-то от этого?» Они мне ничего не сказали, ушли. Я Авдотье-то на другой день рассказала, она заплакала: «Милые мои-то, крошечки мои родные, как же мне не плакать об вас?..» Да и наревелись обои с ей досыта. Как же не плакать – маленькие такие, говорить только начали, таких-то ещё жалчее.
ПАВЕЛ. Ещё по стаканчику. (Наливает водку.)

Все выпивают, кушают.

АНЮТА МАТВЕЕВНА. А то тут вижу во сне: хвораю лежу. А правда хворала-то. Си-иль-но хворала. Но это в то же время, как Макара взяли. А вижу вроде я в тятином дому-то лежу на кровати. Я часто себя в тятином дому вижу. И вот лежу хвораю. А вот так вот вскинула глаза-то позадь себя, а они стоят две – Авдотьины девочки-ти, которые померли-то. Стоят…
ФЁДОР (поёт). «Бьётся в тесной печурке огонь, На поленьях смола, как слеза. И поёт мне в землянке гармонь Про улыбку твою и глаза. Про тебя мне шептали кусты В белоснежных полях под Москвой, Я хочу, чтоб услышала ты, Как тоскует мой голос живой. Ты сейчас далеко-далеко, Между нами снега и снега. До тебя мне дойти нелегко, А до смерти - четыре шага. Пой, гармоника, вьюге назло, Заплутавшее счастье зови. Мне в холодной землянке тепло От твоей негасимой любви»…


СЦЕНА 12. Горница в доме Нюры. Хозяйка сидит в прибранной избе, нарядная, хорошая. Стол застелен камчатной скатертью; на нём стоит начищенный самовар - и всё пока, больше ничего. В избе празднично. Стук в дверь.

НЮРА. Да-да, не заперто.

Входят Павел и Фёдор.

ПАВЕЛ. А где он?
НЮРА. Кто?
ПАВЕЛ. Этот гусь… В дохе-то?
НЮРА. Никого здесь нету. Вы чего?
ПАВЕЛ. Не пошёл. Он обратно в город уехал. А-а… струсил! Шли ночью с твоим… ухажером. Ёлочку тебе нес, гад такой, капроновую. И главное, написал: «Нюсе, моей голубушке. От Васи». Я говорю: если, говорю, я тебя ещё раз увижу у Нюрки, ноги повыдергаю. Ты, говорю, недостойный её! Ты же так ездишь, лишь бы время провести, а ей мужа надо. Да не такого мозгляка, а хорошего мужика! А ты гони его, если он еще придёт! Гони метлой поганой! Вася мне, понимаешь…
НЮРА. Спасибо, Павел.
ПАВЕЛ. Ты мне скажи, когда он придёт…
НЮРА. Спасибо тебе. Позаботился. А то сидишь одна, и никому-то до тебя нету дела. А ты вот пришёл… позаботился…
ПАВЕЛ. А чего?
НЮРА. Ничего. Спасибо…
ФЁДОР. Всё, Павел.
ПАВЕЛ. Плачет, что ли? Вот праздник, все сегодня слезятся. Ну, мы-то ладно, после бурана, с того света возвернулись.
ФЁДОР. Хватит.
ПАВЕЛ. Я всё хочу понять, а ты чего, Нюр? 
ФЁДОР. Пошли. (Выталкивая Павла за дверь, уходит.)
НЮРА. Спасибо… спасибо. (Плачет.)


СЦЕНА 13. Из дома Нюры выходят Фёдор и Павел.

ПАВЕЛ. А чего она?
ФЁДОР. Зря. Не надо было.
ПАВЕЛ. Чего она, обиделась, что ли? Ей же, понимаешь, делаешь лучше, она — в слёзы. Бабьё!
ФЁДОР. Треплешься много, как сорока на колу. У вас все в роду трепачи были. Балаболки. (Уходит.)
ПАВЕЛ. А ты-то чего? (Вослед.) Фёдор! Пошли, у меня пара бутылок дома есть. Пошли? Пошли вы все!.. Им же, понимаешь, лучше делаешь, а они… строят из себя. Я же виноват, понимаешь. Народ!


СЦЕНА 14. Горница в доме Нюры. Вечер.

НЮРА. Капроновая ёлочка. Как это… искусственная, что ли. Зачем, вон сколько вокруг настоящей зелени. Не то, что лошадь. (Достаёт игрушку – белого деревянного коня-качалку из-под кровати.) Дерево живое. И точно не лошадь, конь, видно же.

Входит Васёка, в телогрейке, держит в руке ёлочку.

ВАСЁКА. Прости, Нюра, без стука. Я – на минутку.
НЮРА. Ты живой? Не сон?
ВАСЁКА. Зачем.
НЮРА. А что на минутку?
ВАСЁКА. Так прогонишь всё одно. Вот подарок принёс. Интересный. Ёлочка капроновая. С шариками на ветках. Тут и записка есть, тебе.
НЮРА. «Нюсе, моей голубушке. От Васи».
ВАСЁКА. Точно! А ты откуда знаешь… Это не тебе несли да потеряли?
НЮРА. Нет, Сабашкин, ты не Вася, ты Васёка. И я не Нюся, я – Нюра. (Смеётся.)
ВАСЁКА. Надо мной смех?
НЮРА. Нет, просто хорошо. Проходи в дом, гостем будешь.
ВАСЁКА. Я?! В твой дом!? Зачем?
НЮРА. Вон, на белом коне твоём качаться будем, рыцарь.
ВАСЁКА. Анна… Анна ты моя! Ты… ты… такая…
НЮРА. Какая?
ВАСЁКА. Настоящая!
НЮРА. Да уж, не капроновая ёлочка…