Аисты, растаявшие в вечности

– Будем вскрывать, – сказал доктор без тени сочувствия, и что-то закарлючил своим «каллиграфическим» почерком на открытом листке медицинской карточки дочери. – Сегодня отправлять на койку бессмысленно…

Он еще раз подвинул к себе перекидной календарь, перевернул несколько страниц, устало потёр переносицу.

– С понедельника и приводите. В выходные что тут делать? – спросил, похоже, сам себя.

Интонации в его голосе не было никакой: складывалось впечатление, что голос существовал отдельно от души – без эмоций, без переживаний, без каких-либо человеческих чувств. «Руки сами по себе, ноги сами по себе, голова то ли там, то ли тут…» – вспомнил я незатейливую песенку с «Усатого няня», и улыбнулся.

Доктор, видимо, заметил это, и начал почему-то рассматривать свои стерильно вымытые руки. Для него, похоже, моя улыбка показалась совсем некстати.

После детального изучения собственных ногтей доктор нарушил молчание:

– Можно, конечно, приложить мазь Вишневского или ихтиоловую мазь, но, думаю, это не поможет. Надо вскрывать… это однозначно.

– Значит, мази не помешают?

– Не помешают. Попытка действия лучше, чем вообще полное бездействие.

Появилась интонация в голосе. И это порадовало. «Видимо, все-таки усталость, а не черствость души», – подумал я.

И ихтиоловую мазь, и мазь Вишневского мы с женой прикладывали уже три дня, но результат был нулевой. Правда, не совсем нулевой – стержень фурункула заметно побелел, но складывалось впечатление, что гной прорываться наружу совсем не спешит. Последствия могли быть какими угодно. Пробовать и дальше прикладывать мази можно, но впереди выходные…

– Знаешь, в детстве отец справлялся с подобными неприятностями с помощью листьев ольхи, – уже под вечер заметила жена, прижимая к груди измученного постоянной болью ребенка.

– В каком… вернее, в чьем детстве? – оторвался от невеселых мыслей.

– Да в моем же…

– Настойку с них делал или просто так прикладывал?

– Прикладывал просто так... Ногу вон мне вылечил, а доктора хотели тоже резать.

«И где же я возьму в эту пору листьев ольхи?» – вертелось на языке уже готовое раздражение. Ранняя весна, и почки только-только начали выпускать наружу нежную зелень. Но вдруг припомнил, что в одном месте ольха распускалась несколько раньше обычного. Но место это было в километрах пяти в сторону Белоруссии. Ехать нужно по узкой каменистой дорожке вдоль железной дороги.

«Я буду долго гнать велосипед», – пришли кстати строчки Николая Рубцова, когда утром следующего дня я оседлал своего старого немецкого друга. Он был и вправду немецкий, и вправду настоящий и выносливый друг. Как я не пытался пересесть на более новый и более современный «велик», – всё без толку: в харьковской «Украины» перепала рама, а другой просто рассыпАлся на глазах от непомерной нагрузки. Поэтому каждый раз я отряхивал от пыли своего «немца», подкачивал шины, смазывал цепь и всё, что крутится, вскакивал в седло и без малейшей опаски давил на педали.

Утренняя прохлада не давала расслабиться. То и дело попадавшие под колёса камни уже даже не раздражали, а просто бесили. Но другой дороги не было. Казалось, легче вести велосипед в руках, чем с усилием преодолевать каждый метр даже не дороги, а направления.

С горем пополам я все-таки добрался до нужного места. Листочки были нежно-зелёные, клейкие. Я их срывал и аккуратно укладывал в небольшой полиэтиленовый пакет.

Отдыхать было некогда: измученный вид дочери то и дело вставал перед глазами. Надо было возвращаться. Я поднял с травы велосипед, но вдалеке показался поезд. Пришлось несколько минут переждать, пока колёса груженого товарняка не отстучали свою монотонную мелодию на стыках рельс.

Правду говорят, что дорога домой намного короче. Я и не заметил, как прокрутил несколько километров. Даже камни казались мельче и попадались под колёса куда реже.

Вот и последнее пригородное село. Перед ним был железнодорожный переезд с обязательной будкой стрелочника. Мирно моргал лунный свет светофора. Я уже предвкушал, как выеду на широкую асфальтированную дорогу и что есть мочи помчусь в направлении города. Тропинкой вдоль железки путь был быстрее, но руки гудели от напряжения, ноги не чувствовали педали. Поэтому, вопрос о выборе дороги – длиннее или короче – даже не стоял: я выбирал ровнее и комфортнее.

За несколько сот метров до первой хаты села посреди небольшого участка выпаса стоял никому не нужный столб. Вернее, он был не нужен людям, но на нем свили себе гнездо аисты. Я может и проехал бы мимо, даже не обратив внимание на такой довольно скучный пейзаж, но что-то тревожное и непонятное заставило остановить велосипед. Тревогу я почувствовал интуитивно. Посмотрел сначала по сторонам, потом глянул вверх: в прохладной синеве парили две птицы; парили притом очень странно: когда одна поднималась ввысь до размеров точки, вторая опускалась до земли, почти цепляя крыльями землю; далее они соединялись, делали несколько кругов возле гнезда и менялись местами. Это было больше похоже на какой-то непонятный ритуальный танец, но происходящее и вправду выглядело величественно и красиво.

Я вспомнил про свой ФЭД-3, с которым практически никогда не расставался. Быстро расчехлил. Солнце было за спиной, поэтому чувствовал себя уверенно. Ловил в объектив птиц – и по одной, и в паре – и снимал… снимал… снимал... Это так меня увлекло, что остановился только, когда закончилась пленка. Перемотал ее в кассету, но второй не оказалось: я забыл положить замену – утро вечера мудренее, только не всегда и не во всем. Раздосадованный, я спрятал фотоаппарат, поднял велосипед и огляделся вокруг: птиц не было. Я постоял еще минут пять, – результат тот же. «Надо же, – подумал удивлённо, – будто поняли, что позировать больше незачем».

Всю оставшуюся дорогу я размышлял о странном поведении птиц, но ничего вразумительного для себя так и не уяснил. Отчего-то разболелась голова: видимо, не выспался, протрусился на камешках, накрутился педалями.

Дома наложил клейкие листочки ольхи на рану дочери, сложенный прямоугольником кусок бинта сверху закрепил – крест-накрест – полосками пластыря. Прилёг на постель, и моментально провалился в сон: аккурат на то место, где аисты кружились в захватывающе-непонятном танце.

Проснулся от какого-то непонятного шума. Еще находясь в полудрёме, чувствовал импульсивную головную боль, желание опорожнить не одну бутылку минералки; во рту появился неприятный металлический привкус. Было ощущение, что я вовсе не отдыхал, а всё это время бодрствовал и занимался какими-то физическими упражнениями.

Вошла жена.

– Это отец с работы, – сообщила она и снова вышла из комнаты.

«Интересно, чего это он расхулиганился, да еще на повышенных тонах?» – подумал, запихивая ноги в комнатные тапочки.

– Что за шум, а драки нету? – полушутя-полусерьёзно спросил, выходя со своей «берлоги».

– Какой тут шум, – ответил отец; по глазам было видно, что он хочет сообщить что-то важное; но не сразу, а немного – для важности – потянув время.

– Не томи, чего там случилось?

– Авария на четвёртом блоке чернобыльской станции… Дизельпоезда на Янов отменили, поезд Хмельницкий-Москва пустили по другой ветке. Что-то там конкретно горит, даже до сих пор.

Нестерпимо захотелось пить: я начал понимать причину металлического привкуса во рту, сонливость.

– Интересно, а по радио или по телевизору когда сообщат?

– Если смогут утаить – утаят, не смогут – потянут время, чтобы не было паники, – ответил отец, – дело, мне сдаётся, очень серьёзное. Пришло распоряжение всех крановщиков откомандировать на станцию Янов разгружать вагоны. С завтрашнего дня я тоже туда – через день на ремень. Всем чернобыльским товарнякам приказано давать зелёный свет.

Ближе к вечеру фурункул у дочери прорвало. От души немного отлегло, и я решил проявить плёнку, напечатать фотографии.

Залил в проявочный бачок проявитель, выдержал время, слил, прополоскал.

Затем залил закрепитель. После него полоскал плёнку долго, чтобы не было грязных потёков.

Повесил сушить, бегло глянул: вроде бы все кадры получились.

«Вот и ладненько», – подумал, отправляясь чистить рану у дочери.

Когда все улеглись спать, я уединился в отдельной комнате. На стол поместил фотоувеличитель, расставил ванночки, зажёг фонарь красного света.

Первые девять кадров прошли без сучка и задоринки. А вот дальше началось непонятное. Я пролистал остальные двадцать семь кадров – чистое небо без малейшего намёка на птиц. Столб был, гнездо было, но аисты вроде бы растворились в проявителе. Ведь я их брал и крупным планом, что, казалось, крылом они заденут объектив!

Мистика, да и только!

Тогда решил, не жалея фотобумаги, сделать каждый кадр.

Вскоре двадцать семь фотографий лежали в большой миске с чистой водой.

В синем небе аистов не было. Я который раз пересматривал снимки в надежде увидеть хоть одну точку, похожую на птицу! Напрасно…

«Интересная сказка, похожая на жизнь: декорации есть, а внутреннего содержания не видно», – подумал, немного успокоившись.

– Странно, – новая мысль обдала холодом, – двадцать семь фотографий, и мне – двадцать семь лет от роду… Глупость, конечно, но обдумать на досуге не помешает.

Выключил увеличитель, красный свет и тихонько улёгся на постель. На удивление уснул быстро.

Мне снились аисты. Но – без неба и без гнезда.

Они парили в каком-то непонятно открытом пространстве, которое не имело ни конца и ни края.

Я любовался ими.

Казалось, они звали меня за собой.

Было жгучее желание взмахнуть руками и улететь.

Но улетели аисты.

А я так и остался стоять среди незнакомого пространства.

Пространства без неба и без величественно прекрасных птиц.


Рецензии
Талантливо.
Портрет ТРЕВОГИ.
Не названа, но вселяется, видится, ощущается. Незримая большая беда и обстоятельства человеческие, малые. Контакт, обнаруженный наблюдательностью.
Припомнилась картина "Предчувствие гражданской войны" - невидимое надвигание.
Интересный Вы автор, Анатолий.
С уважением...

Владимир Рысинов   10.06.2017 05:42     Заявить о нарушении
Спасибо, Владимир.
Иногда бывает, что предчувствие не обманывает, но мы к нему относимся как-то свысока, что ли. С другой стороны, попробуй разгадать откуда этим повеяло? и что сие значит?
С благодарностью, Анатолий.

Анатолий Кулиш   11.06.2017 17:20   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.