Изгнанница

Партийное собрание школы N16 села Кургулак было посвящено изгнанию из рядов партии учительницы Ивановой Галины Петровны. Поскольку это была не американская школа, учительницу изгоняли не за секс с учениками, а за то, что она, будучи членом партии, отказалась принимать участие в предвыборной кампании – разносить по домам агитки и беседовать с населением. Галина Петровна мотивировала свой отказ тем, что у нее пятеро детей, она одинокая мать, и не может в свободное время ходить по домам, потому как свободного времени у нее нет.

Галину Петровну не поняли. Коллектив состоял сплошь из женщин, многие из них были одиноки, у многих были дети, хотя и не пятеро, и они не желали понимать. В школе голубоглазую и светловолосую учительницу русского языка и литературы недолюбливали. Уж слишком отличалась от других – и внешне, и внутренне. И хотя ее бросил муж, что коллегам было приятно, все равно она оставалась красивой, хотя и потускнела и веки припухли. Но самое главное, Галина Петровна отличалась эрудицией и любовью к профессии. Она писала хорошие стихи и была явно выдающейся для этих степей личностью.

Быть выдающейся личностью в степях – ужасная участь. Этого тебе никогда не простят. Это только считается, что необыкновенных людей любят и к ним тянутся. На самом деле от них бегут и в лучшем случае крутят пальцем у виска, а в худшем травят, травят до смерти. Причем, совершенно не важно, что человек необыкновенный испытывает к рядовой, ничем не примечательной личности. Он может любить эту личность всей душой, прощать  невежество, злобу и прочее. Но чем великодушнее он будет, тем жестче ему ответят.

Галина Петровна писала стихи и знала много стихов классиков и малоизвестных, но хороших поэтов. Защищаясь от нападок, она могла  вдохновенно сообщить что по этому поводу сказал бы тот или иной гений, и это бесило еще больше, бесило необыкновенно. Потому, что получалась – она  - гений, а они – удобрение. Любовь учеников  к Галине Петровке воспринималась как диссидентство. Их, детей, диссидентство. И те, кто проявлял его, живо начинали получать плохие отметки по другим предметам.

Обычно несчастье, случившееся с недругом, заставляет ненависть к нему поутихнуть. Но когда Галину Петровку бросил муж, ушел к молоденькой, коллеги не поумерили неприязни. Жалости учительница русского языка ни у кого не вызвала, а факт, что герой ее романа предпочел местную жительницу, коренную кургулачку, даже обрадовал. Наша взяла. Не в голубых глазах счастье.
Муж перебрался к кургулачке и миловался с ней на виду у всей улицы, сидя на пороге ее дома. Мимо ходили учителя, ученики, родители учеников, и галиныпетровнин позор был виден всем.

Дети героя-любовника тем временем голодали. Зарплаты матери не хватало, а сил выбить себе лишние часы уроков у Галины Петровны не было. Она не умела интриговать, она могла только взывать к совести и плакать. Или сдерживать слезы. Ей пришлось даже класть детей по очереди в больницу, чтобы их там подкормили. Сама она недоедала. Помочь было некому.

Женщина менее принципиальная, более земная завела бы себе любовника, который помогал бы ей ремонтировать дом, подвозил бы дров на зиму и выполнял прочую мужскую работу, но Галина Петровна  являла собой  широко распространенный  тип русской учительницы, которая лучше умрет, но “есть траву не станет”. Равного себе по интеллекту и возвышенности души она не видела – и надо сказать, так оно и было. Может и существовал где-то в Кургулаке хороший и умный мужчина, который не пьет и которого не пугают пятеро чужих детей, да только ни Галина Петровна о нем не знала, ни он о ней.
В ночные часы, после проверки тетрадей, она засыпала прямо за столом, и в голове ее складывались во сне строчки, которые она потом записывала:

Дождь прошел, затих, и мысли
На ветвях дерев повисли,
Где дождинкой, где слезинкой, где рябиновою кистью...*

Самое же тяжелое состояло в том, что она любила своего мужа, человека бестолкового и пьющего, но внешне симпатичного, и страшно тосковала по нему. А поделиться было не с кем. Не детей же нагружать.

И она писала:
...Когда одиночество не убывает
Оно убивает...

...Парторг объявил повестку дня. Парторгом был единственный, помимо директора, мужчина в школе – историк Валентин Герасимович. Он не был инициатором исключения учительница из партии, он бы охотно ее простил, но коллектив настаивал на экзекуции. Тем более, что грехов у Галины Петровны накопилось немало – она ведь и на субботники не ходила, и, начитавшись классиков марксизма-ленинизма, спорила с авторитетами, однажды даже с секретарем горкома партии, который посетил школу. А еще она упорно ходила на работу в трикотажных платьях, выгодно облегавших ее фигуру.

   Толстая с шишкой волос на голове завуч Маргарита Викторовна как-то вызвала ее к себе в кабинет и потребовала не носить столь сексуальных нарядов. Сама Маргарита ходила чаще всего в малиновом бархатном платье  распространенного
советского покроя – короткие, простые рукава, вырез, демонстрировавший большую, испещренную морщинками грудь, похожую на узбекские дыни. Но это было обычно, так ходили все.

- Мое платье  - более закрытое, чем ваше, -  возражала  Галина Петровна. – посмотрите, даже выреза нет, вот, смотрите, воротник – стоечка под горло, и рукава длинные, и подол.
Маргарита Викторовна задумалась. И правда, так в чем же дело? Почему Галина Петровна так аппетитно выглядит, что старшеклассники оборачиваются и моргают друг другу?
- У меня просто фигура такая, - застенчиво и виновато подсказала учительница русского языка.
- У вас фигура, а у других нет! – обиделась завуч.- Я не знаю что вы должны носить, но чтобы это не было вызывающе.

... Собрание началось.
- Пора, наконец, поставить заслон... Сколько можно ей потакать? – произнесла так, чтобы все слышали, Зухра Бахытовна, преподаватель географии.- Если ты в партии, то будь добра, выполняй поручения...
Все молча согласились.
К слову сказать, Галина Петровна была единственной настоящей коммунисткой в этой школе. А может быть в во всем Кургулакском районе. Но об этом никто не  догадывался. Даже она сама. Она была пламенной коммунисткой, их тех, кто ради принципов социальной справедливости, всеобщего равенства и братства, могут положить жизнь. Учительница русского языка исповедовала самые высокие утопические принципы коммунизма – те светлые его стороны, из-за которых на него искренне купились миллионы человек. С тем же успехом ее можно было бы назвать настоящей христианкой, ведь и там проповедуется  равенство и братство, но она не была ею. Она не ходила в церковь, она считала себя советским учителем и была предана своей партии и стране. Она была предана им без капли корысти, с полной верой. Таким коммунистом не был ни парторг школы, ни, тем более, секретарь горкома. Да и сам Генсек не был.

 ...Вначале зачитали список грехов Галины Петровны. Потом ей дали слово. Она пыталась сказать то, что говорила в свое оправдание много раз. Она смотрела на инструктора райкома партии Владимира Александровича Полянского, которого видела в первый раз, и думала, что может быть он поймет, не может не понять, ведь он – образованный человек, коммунист куда более высокого ранга, чем дамы-коллеги, сплетницы и завистницы.

    Инструктор был маленького роста мужчина, с бородой и усами, с  глазами-маслинами. Они будто были подернуты пленкой – не понять о чем думает. Он много улыбался, ему была свойственна мягкость движений и в общем он производил впечатление человека неглупого и обаятельного. Галине Петровне показалось, что он непременно поймет ее и она начала сбивчиво, слишком горячо, рассказывать о своих бедах...
  - У меня нет времени на субботники и выборы. У меня в доме краны текут и некому починить. Я попросила соседа, ему нужно заплатить бутылкой водки. Откуда у меня водка? У меня и на еду-то нет денег...
- Голубушка, вы хотите сказать, что советскому учителю нечего есть? – спросил Валентин Герасимович.
Все засмеялись.
- Галина Петровна, да не смешите вы людей! – крикнула Зухра Бахытовна.
С красным лицом, дрожащим голосом Галина Петровна продолжила:
- Я раздобыла эту бутылку, выпросила в ресторане в долг, отдала соседу, а он ничего не сделал. Он напился и не пришел...
- Так потом надо было давать, после работы! – заметил Валентин Герасимович. – Эх, ты...
- У меня течет крыша, мне не на что починить, - глотая слезы, говорила Галина Петровна. – Почему у нас все так? В других странах женщины с детьми не брошены на произвол судьбы. Там есть социальные пособия. А я детей кладу в больницу подкормить. Это не коммунизм, это ненастоящий коммунизм. Разве это мы должны строить? Ленин говорил...

Наступила тишина. Все слушали, Маслина перестал крутить карандаш и опустил глаза. Теперь Галина Петровна не могла следить за его реакцией.
- У меня нет стиральной машины. Я на пятерых детей стираю и на себя. Мне надо готовить, у меня у младшего ребенка аллергия, и ему нужно особое питание. А ни денег, ни машины чтобы ездить и искать его, у меня нет. Я ездила в райцентр, а возвращалась, когда уже автобусы не ходили. Опоздала на последний. И я пошла пешком. Иду, поля кругом, и тут за мной машина, фарами осветила...
На этом месте горло у Галины Петровны сдавило, и она какое-то время не могла говорить. Потом продолжила:
- Это оказался председатель совхоза. Он спросил меня откуда я, почему так поздно и... уехал!

Учительница обвела зал глазами. Люди сидели с непроницаемыми лицами и было непонятно сочувствуют они или нет, но она все равно ничего не видела. У нее перед глазами был тот вечер, когда она шла в сумерках домой с сетками купленной в райцентре еды...

- Он уехал! Он не предложил подвезти меня. Правильно, кто я такая? Всего-навсего многодетная мать. Раньше нас называли героинями, а сейчас только ругают: “Голытьба! Зачем рожала? Вот расхлебывай!” А я их люблю! Я ни о ком из них не жалею! Вы же знаете всех моих детей? Разве лучше если бы не было Верочки, Игоря, Наташи? Они же хорошие, вы знаете. Так за что же меня все наказывают? За то, что любила и верила?
- Ну это вы зря, Галина Петровна, никто вас за многодетность не наказывает, - загудел Валентин Герасимович. – Не такая у нас страна, не такая партия...
- Председатель уехал. И так мимо меня всегда проходят все, и никто не поможет, а пнуть, унизить – пожалуйста. В прошлом году Нина Ивановна шпыняла мою Наташу что та не приносит деньги на ремонт класса, а разве вы, Нина Ивановна, не знаете, что нет у нас лишних денег? Вон Бойко семья – все знают, что наворовались, с них и берите...

Публика загудела.
- Вы не смеете оскорблять отсутствующих! – раздались выкрики. – Бойко – директор стройуправления, но это не значит, что он ворует. Где доказательства?
Но Галина Петровна уже их не слышала.
- И вот иду я в сумерках домой, руки оттянуты сетками, ноги болят, и думаю: что мы построили? Почему простому человеку так тяжело жить? Почему женщина с детьми в своей стране как приживалка? Где она – правда? Где справедливость? И почему я должна идти и агитировать людей выбирать тех, кто о них не заботится? Не буду я ни за Бойко агитировать, ни за председателя, ни за кого. И к партии они не имеют никакого отношения, это они извратили коммунизм...
Ей не дали закончить, потому, что поднялся гвалт.

- Говори да не заговаривайся! – кричали педагоги. – Ишь ты, и страна ей не подходит, и партия. Думать надо было, когда рожала от своего кобеля. А теперь вся страна носи ее на блюде!
- А мы что ли лучше живем? – возмущалась преподавательница труда. – Я тоже все сама с двумя детьми, все на моем горбу – и огород вскопать, и посадить, и асфальтом двор недавно закатывала сама, и не жалуюсь! Или вы, Галина Петровна, думаете, вы одна такая, а всем легко? Значит я должна ходить агитировать, а вы – белая косточка? Хорошо устроились!
- Так в том-то и дело, - пыталась возразить Галина Петровна, - но ее никто уже не слышал. Собрание гудело. “Она всегда заграницу хвалит, а у нас ей плохо. Какая она коммунистка?” – слышалось.

Внезапно Маслина поднял руку и все резко замолчали и с любопытством на него уставились. По инструктору райкома невозможно было понять на чьей он стороне. Галине Петровне казалось, что он сейчас скажет им, наконец, что да, дескать, товарищи, есть у нас серьезные недочеты. Проглядели человка. Забыли, как того Фирса в “Вишневом саде”. И надо сделать так, чтобы больше мать с детьми не преследовали, а пожалели и помогли. И во всей стране надо так сделать, чтобы человек был не гайка и винтик, а Человек.
Маслина сказал:

- Галина Петровна, у вас очень негативный взгляд на вещи. Вы как будто специально поставили себя в позицию жертвы. Все-то вам не так – и коллеги не устраивают, а ведь ваша школа – из лучших, ваш педагогический коллектив регулярно получает грамоты, так что зря вы так резко о своих товарищах... Ваши товарищи не на печи лежат, а работают, однако у них на все хватает времени. Так может быть вам пересмотреть ваш стиль жизни? Ведь, мне неприятно об этом говорить, но от вас ушел муж. Наверное, не вынес вашего тяжелого характера? Вы, наверное, и на него наговаривали?
Мне особенно не нравятся ваши сравнения нашей страны с другими. Раньше к нам поступали сигналы о вашем поведении, но  теперь я понял, что вы действительно идейно отстающий человек. Как вы можете учить детей? Чему вы можете их учить? Тому, как ненавидеть партию и страну? Мне жаль вас. Такая красивая женщина, мать пятерых детей – кстати, надо проверить чему вы их учите... Вы говорите, что в других странах соцпособия, помогают, а вам не помогают. А вы обращались?

- Нет, не обращалась.
- А почему?
- Потому, что это будет выглядеть, будто я жалуюсь на директора школы. Ведь мне не хватает денег, потому, что у меня маленькая ставка, а больше мне не дают. Пожалуюсь – вообще уволят.
- Видите, вы ни к кому не обращались, а критикуете, - продолжал мягко и вкрадчиво Маслина. – И вы, повторяю, создали образ врага из своих же коллег. Так нельзя. Вам надо провериться у доктора, потому, что ваши нервы расшатаны...

Галина Петровна рыдала. Все лицо ее было красным, а платок, который она прижимала к глазам, промок. На нее смотрели с отвращением.

- Давайте мы пока исключим вас из партии, - сказал Маслина. – А вы поработаете над собой, почитаете книг необходимых, постараетесь трезво взглянуть на нашу вполне хорошую жизнь, - тут он развел руками и указал на яркое солнце, светящее в окно, и все заулыбались. – И мы посмотрим можем ли мы вернуть вас в наши ряды...
Все удовлетворенно закивали и стали расходиться. Учителя проходили мимо поверженной Галины Петровны и старались на нее не смотреть. Она представляла собой совершенно жалкое зрелище: худая, с красными опухшими глазами, в стареньких кофточке и юбке,  стоптанных туфлях. Она держала в руках партийный билет и некоторым даже показалось, что она может начать драться за него. “Билет положите на стол”,- скомандовал спокойно Маслина.
Галина Петровна не двигалась. Тогда он встал и вышел. Он знал, что положит. Никуда не денется.

+++

Изгнанием из партии дело не закончилось. У Галины Петровны забрали несколько часов ставки, атмосфера вокруг нее стала совсем грозовой и она стала искать в газетах объявления о работе. Оказалось, в городке под Ленинградом требуются учителя, школа даже обещает предоставить жилье и оплатить переезд. Сборы Галины Петровны с детьми были недолгими...

Приехав, она первое время ждала гонений. Но к радости ее, коллектив оказался совсем другим. Ее не просто тепло встретили, а вскоре повесили ее фотографию на доску почета. Ее даже  полюбили – за принципиальность, открытость, и болезненную честность. Дети подросли и стало легче – они уже помогали по дому, а старшие даже приносили в дом небольшие деньги – начали работать.

Потом началась перестройка. Галина Петровна встретила слова Горбачева о гласности и о том, что в партии будут произведены перемены, восторженно. Она плакала от счастья, читая, что признаны ошибки и недочеты, и теперь все будет по-новому – без казенщины и формализма, с уважением к индивидуальности. Галина Петровна писала письма в газеты, поддерживая реформы. Письма публиковали, затем стали публиковать и ее статьи, и она ходила светящаяся от радости, что может помочь партии и правительству сделать все лучше и справедливее.
Она считала себя коммунисткой. Не в бумажке дело...

Слишком поздно она поняла, что все это был новый обман, новая революция, имеющая целью разорить страну, обобрать и поставить на колени. Она поняла все отчетливо уже когда развалили СССР, а Россию стали называть по телевизору и в газетах “эта страна”. Газеты смеялись над народом и описывали только грязь, насилие, разврат. “Хорошая новость – не новость”,- цинично отвечали ей в редакциях, когда она пыталась принести заметку позитивного содержания. Ее больше не печатали. Она открывала газету и на том месте, где обычно публиковали ее заметки, находила информацию: “Бандиты – в натуре и во флягах” – и фото расчлененного тела, или там были голые красотки, либо пространные витиевато написанные опусы разных политобозревателей, сводящиеся к тому, что Россия – говно, и народ ее – говно, и лишь “цивилизованные страны” все в сахаре.

Как ни странно, русские люди быстро поверили, что и они сами никто, и страна их – нелепая, гнусная “империя  зла”.  Многие даже стали с удовольствием трясти себе на головы грязные половички – и такие-то мы, и сякие-то, и в носу у нас не кругло...
С горьким разочарованием думала Галина Петровна, что прав был Мао Цзе Дун, когда сказал, что народ – это чистый лист бумаги, на котором можно написать что угодно. На советском народе написали большими буквами слово из трех букв.

Охаивание себя бурно приветствовалось за рубежом. Горбачеву, критиковавшему свою страну в хвост и в гриву, аплодировали. Особенно кольнула Галину Петровну любовь к нему в ФРГ. И Галина Петровна думала: что же ты, лысое болтливое  чучело, не задумаешься отчего тебя любит народ, вечно воевавший с Россией, постоянно зарившийся на ее земли и еще совсем недавно утверждавший, что славяне – низшая раса. Неужели ты веришь, что всего за 50 лет могло измениться то, что существовало веками?..

Тем временем ей стали писать письма старые знакомые из Казахстана – немцы, которые после перестройки уехали в ФРГ. Они писали, что все не так просто на Западе, жаловались, что есть и национализм, и формальное внимание к человеку – фальшивые улыбки, и что на самом деле никому ни до кого нет дела, а дружбы нет, и любви нет, и свобода говорить сильно ограничена...
Галина Петровна грустила и не знала как  жить. Она продолжала работать в школе и затруднялась с ответами детям на многочисленные вопросы о текущем дне.
В октябре 93-го она поехала на баррикады у Белого Дома, защищать от танков парламент. Она стояла, ждала что вот-вот выстрелом закончится ее такая  бестолковая жизнь, и думала: где же правда? Ни в СССР, ни в постсоветской России, ни на Западе...

 - Жалкие кучки коммунистов, не желающих реформ и ненавидящих демократию, пришли в эти часы к Белому Дому, - вещала в камеру какая-то журналистка. Она стояла на фоне Галины Петровны и других женщин и мужчин, преимущественно пенсионеров, которые взявшись за руки выстроились в цепь у Белого Дома.
Они стояли в вязаных беретиках, в курточках-болонья и драповых пальто. Они перевязывали своим собратьям по цепи шарфики – потому, что были те, кто пришел еще утром и не оделся тепло. Они делились. Они не приняли идеологии “каждый сам за себя”.

- При социализме были перегибы, - говорил  мужчина в вязаной кепке. – Но такого как сейчас... Это вы меня извините! Криминал, разбои, по телевизору сплошной разврат, всю страну разворовали... Говорят, коммунисты воровали, но куда коммунистам до этих! Березовский вместо Ельцина правит! Все повывезли, я пенсию полгода не получаю. Сын из Кемерова пишет – тоже зарплаты не видит, живут с женой на пенсию ее родителей...

- Не дадим ельцинскому режиму грабить страну, - неслось откуда-то со стороны из мегафона. – Русские! Настал час защитить нашу страну. Не от немецко-фашистских захватчиков, а от тех, кто в нашем же государстве  разделяет народы, забирает деньги у сирот и стариков, кто разваливает нашу экономику. Долой пьяницу Ельцина! Долой Чубайса! Долой Гайдара! Березовского с Татьяной Дьяченко – под суд!

   Грянул выстрел. Шеренга защитников Белого Дома, в которой стояла Галина Петровна, замерла. Все только крепче сжали руки, вцепились друг в друга. Все равно не верили, что стреляют в народ. Может, куда-то в сторону палят? Не могут же в своих!
  Но грянул второй выстрел и послышались крики, стоны. Часть шеренги дрогнула, несколько бабушек в беретах и платочках, побежали.
- Коммунисты бегут, ничто не может повернуть вспять демократические реформы, - рапортовала в камеру журналистка. Позже Галина Петровна видела ее по телевизору не раз. Журналистку звали Оксана Морокина и у нее были удивительно холодные, жестокие глаза.
   Корреспондентша и на этот раз говорила в камеру жестко, беспощадно. За ее спиной виднелось растерянное, блеклое лицо немолодой уже женщины с голубыми глазами и тронутыми сединой ржаными волосами, собранными сзади в узел.
  - Мам, я тебя по телевизору видел, - сказал потом сын.- Так испугался за тебя!
“Цивилизованный” мир молча наблюдал как расстреливают парламент и москвичей.

ЧЕРЕЗ 12 ЛЕТ

- Мама, - сделай Вадику гамбургер, и обязательно чтобы как в “Макдональдсе”, - кричала из другой комнаты собирающаяся на работу дочка. – Чтобы булка была из “Food Basics”, а не русский хлеб, ну эта, белая такая, мокрая, потная, он, дурак, хочет чтобы все по-канадски было... Слышишь?

- Слышу, - отозвалась с кухни Галина Петровна. Она знает, что внук, несмотря на то, что русский мальчик – говорит по-русски без акцента, и даже пишет, все равно наполовину уже канадец. Не заставишь борщ съесть, хочет только мексиканские “Тако”, или бургеры, или хотдоги. Насчет этого в доме всегда идет борьба, и никто не сдается – ни бабуля, ни внук.

Галина Петровна переехала в Канаду вслед за детьми. Долго упиралась, не хотела. Ей было дико представить как это она – и предательница Родины. А иначе она к эмиграции и не относилась. Она и сейчас считала себя таковой, но куда деться, дети уехали в Канаду один за другим, и она хотела быть с ними, да и нужна она им – не на няньку же тратиться при живой бабушке.
Она учила внуков читать и писать по-русски, она преподавала им русскую историю и страшно боялась, что они вырастут не русскими. Потому, что тогда получалось, что она бросила свое семя не туда. И никогда никто из Ивановых в Россию не вернется. А так еще оставалась надежда, что они вырастут и вернутся. Или их дети. Или будут жить в Канаде и помогать чем-то России, как потомки белоэмигрантов. Помощь искупит грех отъезда.

Сначала Галине Петровне в Канаде все нравилось. Она приходила в восторг от чистоты улиц, улыбок (ну и пусть фальшивые, все лучше, чем если тебя искренне обматерят в автобусе), нравились лужайки, парки, белки в парках. Только лет через пять жизни она стала замечать и недостатки страны. Они оказались крупными.

      У соседей-адвентистов, нормальной семьи из Украины, забрали детей. Мальчик  пожаловался другу, что мать его ударила. Мать дала затрещину потому, что в школе он бросался камнями в детей и попал одной девочке в глаз. Из школы позвонили, нажаловались, мать испугалась, что девочка останется без глаза,  и когда сын пришел, мать в сердцах накричала на него и дала затрещину. Тот пожаловался другу. Друг-канадец сказал своей матери и та позвонила в Общество помощи детям. К адвентистам приехали и забрали всех троих детей. Родители выцарапывали их из заботливых рук государста четыре месяца. Все это время дети плакали по дому, а родители ходили с вставшими от ужаса волосами. На адвоката были потрачены сбережения, которые предназначались на первую, залоговую сумму за новый дом.
Далеко не всем удается вернуть детей. Вон случай был – забрали девочку, и не вернули. Мать чуть умом не тронулась, много лет вместе с отцом девочки боролись за возвращение ребенка. Не вернули.

Когда девочке исполнилось лет 20, она решила связаться с “биологическими” родителями. Теми самыми, на которых она однажды, будучи 10 лет от роду, настучала по 911.  Позвонила отцу, назвалась Натали вместо Наташи, и по-английски сказала, что хочет  взять их с собой на каникулы в Доминиканскую Республику.
Отец согласился. Потом приехал и рассказывал Галине Петровне:
- Она – полностью канадка. Ничего от нас. Говорит только по-английски. Болтает про всякую ерунду, жрет фаст-фуд, смотрит тупые ток-шоу и называет нас мамой и папой. А я ее ненавижу. Она украла у нас годы жизни. Она мою жену чуть до дурдома не довела.
Потом подумал и добавил:
- И когда мама просит ее купить кофе, она ждет, что мы ей дадим доллар. Мы даем и она берет.

Не нравилось Галине Петровне, что у ее детей не было времени ни на что, кроме работы. Они пахали как рабы, и все равно хватало только на самое необходимое.
Детей было жалко. В детстве в бедности и сейчас то же самое плюс работа без передышки и даже без выходных. У них не было времени читать ее внукам  книжки, водить их по театрам, в общем повышать интеллектуальный уровень, потому Галина Петровна быстро поняла как на Западе вырастают люди, не знающие где Азия, где Африка, и считающие, что Бетховен – это собака из американского фильма.
Не нравились школы. Было в них хорошее – к ученикам относились с уважением, каждому внушали, что он личность – неприкосновенная и со всеми правами. Но учили плохо, домашнего задания почти не давали, зато дети время от времени выполняли дурацкие “проджекты” – делали поделки, непонятно как относящиеся к изучаемому предмету. Например, учительница французского задала ее внуку-семикласснику сделать рыбу. Хоть из чего. И Галина Петровна поздним вечером  перекрашивала  керамическую вазу в разные цвета, рисовала ей с боков глаза и наклеивала губы из поролоновой губки. Она рассудила, что знания ребенка не пострадают если этот проект выполнит не он сам, пусть лучше спать идет...
Внук рос поумнее других – тех, кого дома не доучивают, но до уровня российского семиклассника не тянул. И слишком много играл на плей-стейшн и компьютере.

     Не нравилось Галине Петровне, что мужчин в Канаде совсем загнали в угол. Любая может позвонить в полицию и сказать, что муж ее бьет. И даже доказательств не надо, арестуют, будут мурыжить, сплошная презумпция виновности.
 Ей было страшно – на ком женится младший сын? Хоть бы на русской, та,  может быть, стучать не будет. Хотя жизнь полна других примеров:  и наши женщины уже вовсю стучат. Пользуются правами и свободами.

Галина Петровна, как настоящая коммунистка, не была о Западе высокого мнения и раньше. Но все-таки поначалу, по приезде в Канаду из криминальной, замученной реформами России, ей казалось, ей хотелось верить, что здесь жить лучше. Однако научившись читать по-английски, она заметила что здесь много врут. Ничем не меньше, чем в России. А то и больше.

Газеты врут, а люди боятся высказывать свое мнение. Иммигрантские газеты поэтому и полны того, что в советское время называлось лакировкой действительности. Критиковать Канаду иммигранты боятся, значит  остается хвалить. Вот и соревнуются местные писаки в суесловии, а стоит кому-то сказать, что и на солнце есть пятна, как его заклевывают: “Ну и убирайся в свою Рашку”, “А чего ты тогда приехал?”, “Он критикует Канаду! Вы посмотрите на него!Агент КГБ!”, “Да вы просто неудачник!».

Приехавшие в 70-х-80-х годах  застряли на своей ненависти к социализму, застряли на том, что хвалить Запад и ругать коммунистов – это смелость, и так и не поняли, что все поменялось с точностью до наоборот. Теперь – ругать Запад и хвалить СССР или Россию  – смелость.
Англоязычные газеты не страдают пришибленностью иммигрантских, и дозированно, выверив каждое слово на предмет возможного судебного иска, все-таки позволяют себе критиковать Канаду. Так, по мелочи, аккуратно. Говорят, что вот это мол плохо, а почему плохо – молчат.
Такого как в России, чтобы о собственном президенте ради красного словца и показа собственной смелости, сказануть  “фашист”, “деспот”, а о стране – “страна дураков”, нет.
 
  Время от времени в жизни Галины Петровны происходили мелкие потрясения – узнавания неприятного нового о Канаде. Однажды внук пришел из школы и сказал, что его обвинили в воровстве.
   Дело было так. У Вадика есть одноклассница, полячка Малгожата. Очень красивая блондинка. Влюбилась в Вадика по уши и названивает ему, пишет e-мейлы. Ну и он великодушно эту любовь принимает, она ему льстит. Сам не влюблен, потому, что девочки в этом возрасте – 12 лет, взрослеют раньше, а у пацанов один футбол и компьютер на уме. Однако же Вадик тоже с Малгожатой заигрывал.
Как-то на уроке попросился в туалет, а возвращаясь, проходя мимо ее стола, сдвинул пенал. Чтобы заметила. Учительница, казалось, только этого и ждала. Ее взбесило что он долго отсутствовал и она сорвалась: “Я сейчас полицию вызову!” - - Почему? – изумился Вадик.
- Потому, что ты хотел украсть пенал!
- Я?! – и Вадик стал яростно себя защищать. – Я когда-то что-то украл? Что вы такое говорите?!
Он пришел домой и был просто не в себе. Дочь Галины Петровны пошла в школу и нажаловалась директору. Тот тоже казался удивленным.
- Так прямо миссис Маккован и сказала? – спросил. И добавил:
- Я не могу через ее голову прыгать, вы должны сначала с ней поговорить, потом прийти ко мне. Таковы правила.

В канадской школе с учителем просто так не увидишься, надо на прием записываться и Наталья записалась на прием к миссисс Маккован. Та к моменту встречи уже была предупреждена директором. Она сразу сообщила, что не считает Вадика вором, а про полицию сказала потому, что он огрызался. Наталья не стала уточнять что сначала были угрозы полицией, но предупредила, что обвинений в воровстве против своего ребенка не потерпит. Соседка-канадка еще когда Вадик был в первом классе предупредила Наталью, что школу надо не бояться, а держать в узде, иначе ребенка могут заклевать – признают и умственно отсталым, и гиперактивным, и агрессивным, и упекут в спецшколу для придурков.

Когда Наталья пришла в класс, она, сев напротив учительницы, положила на стол свой мобильник и связку ключей с красивым брелком, усыпанным стекляшками.
    - Но зачем все-таки Вадим трогал пенал Малгожаты?  Не надо трогать чужое, - сочла необходимым сообщить учительница.
- Потому что они нравятся друг другу, он заигрывал, - ответила Наталья. – Девочки и мальчики в этом возрасте всегда стараются обратить на себя внимание.
- Да? – изумилась миссисс Маккован. Это была молодая полная канадка без особого интеллекта в глазах. Она просто окончила что положено и преподавала в школе. Вряд ли она читала книги. Разве что “Чикен суп” – сброники трогательно-банально-поучительных рассказов. По изумлению миссисс Маккован Наташа поняла, что о детской психологии та не имеет никакого представления.
    “П...хранилище” окончила, - подумала Наталья. У них в Кургулакском районе, в райцентре, было педучилище. Окончив школы, умные девушки шли в институты, а недалекие и доступные, что в общем-то взаимосвязано, – в педучилище. Вечером к этому заведению подъезжали кавказцы и разбирали будущих педагогинь по машинам. Учебное заведение было прозвано в народе “п....хранилищем”.
Миссисс Маккован взяла ключи Натальи с красивым брелком и задала, как ей казалось,  вопрос с подвохом.
- Вот я взяла ваши ключи, разве вы не подумаете, что я хочу их украсть?
- Нет, - удивилась Наташа.
- А что вы подумаете? – в свою очередь удивилась учительница.
- Я подумаю, что вам понравился брелок и вы хотите его рассмотреть.

+++
Наташу пригласили в русский ресторан на празднование Нового Года. Она решила взять с собой маму – показать “с чем их едят”, русские рестораны.
Веселье шло своим чередом, гремела музыка, потом смолкла и появилась возможность поговорить. Рядом с Галиной Петровной спорили о том, правильно ли приехали. Точнее, не спорили, а заклинали себя и других, что правильно.
- Этот совок, эта Рашка, пусть они там сами гниют, если ума нету, - разглагольствовал седовласый, полный, невысокого роста мужчина. Его загораживали другие, и Галина Петровна не могла его разглядеть, к тому же зрение падало катастрофически в последнее время.

- СССР - колосс на глиняных ногах, я 15 лет бился чтобы уехать. Меня за это на работу никуда не принимали! – продолжал мужчина, и его уважительно слушали. – Я диссидент, правозащитник, еле избежал тюрьмы, помогло что перестройка, иначе бы...
Он глубокомысленно замолчал.
- Ну нет, не все было плохо, - замурлыкал под нос мужчина лет 35, - в Канаде тоже есть недостатки. Вот недавно, например...
Диссидент не дал договорить.
- Да ты кому это говоришь? – загремел.  – Ты с мое поборись! Слова нельзя было сказать свободно, тюрьма, а не страна! И быдло, быдло кругом. Тупое, жестокое. Силком в партию тащили – я не вступил. И силком из нее выгоняли непослушных. Тебе это конечно не известно, в силу твоего возраста. А я повидал на своем веку – как исключали лучших людей. За то только, что, например, за выборы не пошли агитировать. Не пошла многодетная мать, а ее бац – и из партии, и с работы. Куда хочешь, туда и иди с пятью детьми!

У Галины Петровны забилось сердце и поплыло все перед глазами.
- Вот так они к людям относились! – продолжал воевать оратор. – Хоть бы американцы окружили этот совок, в котором никогда порядка не будет. Хоть бы Путину башку свернули. Всех их там, алкашей, надо давно уже...
Наталья обняла мать и утешала:
- Мам, не переживай, сейчас уйдем отсюда.
Она громко спросила оратора:
- А что с той женщиной, которую с работы выгнали, никто ей не помог?
- Как не помог? Я ей и ее детям носил еду, от себя отрывал, из своей нищенской зарплаты, я же инженером был. Так она мне до сих пор письма пишет. Спрашивает: “Владимир Александрович, что вам прислать из России?” А я ей говорю: ничего мне от вас не надо. Видеть я не могу ни эту Рашку, ни подарки из нее.
Публика сочувственно кивала головами. Молодой мужчина еще раз попытался встрять, но его попытки пресекли:
- Если вы так скучаете по России, ехали бы домой. А если приехали, так молчите.
Галина Викторовна встала и, глядя на Маслину,  задыхаясь от волнения произнесла:
- Здесь тоже есть недостатки. Не меньше, чем у Союза. Молодежь марихуану курит прямо в школах, у нас такого не было. По телевизору порнография, у нас такого не было. Здесь  каждый старается друг друга обмануть, и не потому что плох, а жизнь так организована – не обманешь, не заработаешь...
Маслина смотрел на нее во все глаза. Узнал. Молчал. Галина Петровна направилась к выходу, Наташа – за ней.
Все притихли, удивившись ссоре на пустом месте.
- Мы – канадцы, и не надо нам мозги полоскать коммунистической пропагандой, - раздосадованно сказал Маслина, наливая себе водки.
Все согласились.


*Стихи Г.В.Кулешовой