Клинопись на бумаге

Нет, я не играю в слова.

Я не тасую их, как карты в колоде.

Я со слов составляю образы.

Они выпадают не случайно, как в калейдоскопе – повернул, и заискрились грани. Они – слова – имеют определённый порядок, и порядок этот раздвигает границы их научных толкований и определений.

Это тяжело.

Да, это тяжело, но интересно.

Но если это интересно, то – поверьте – совсем не тяжело.

Такое банальное понятие как время, – исчезает. И только монотонное тиканье часов напоминает, что время все-таки существует где-то в параллельном мире, в котором остались рутинные дела, заботы и обязательства.

Правда, и дела, и заботы, и обязательства никто за ненадобностью не ликвидировал. Они ждут своего часа, чтобы окатить блудного сына ушатом холодного пота.

Потом перечитываешь написанное, и думаешь… Впрочем, зачем думать об этом сейчас, когда ты думал до этого? И то, до чего додумался, – очень противненько знобит: кому всё это показать, и показывать ли вообще?

Один мой хороший знакомый после прочтения предложенного мною задумчиво сказал: как-то сложновато, ты начни с простого и дальше валяй к сложному.

Зачем начинать с простого для каждого в отдельности, если и без меня вокруг море мудрёной простоты?!

Я все время повторяю это, но меня никто не слышит.

Я устал растолковывать, что хотел «этим сказать», и «что значит» сконструированный мною тот или иной образ.

Глядя в пустые глаза собеседника, ощущаешь пустоту в самом себе.

И пустота эта давит до такой степени, что мешок песка кажется намного легче невесомой мысли.

Может, я действительно занимаюсь не своим делом?

Этот железобетонный штамп всех веков и народов не даёт мне покоя. Даже если я вообще ничем не занимаюсь (такое случается очень и очень редко), он монотонно ударяет по моей светлой головушке, дабы напомнить, что борьба противоположностей существует всегда.

«В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог», – неустанно повторяет Иоанн Богослов. Но, чтобы произнести слово, необходима мысль.

Без мысли слово не существует.

Как, впрочем, и слов без мысли.

Вот я и загнал себя в угол…

Только не говорите мне, что Вселенная появилась сама собой.

Это примитивная риторика. И её не наполнит содержанием многомиллиардное вливание в большой адронный коллайдер.

Сколько его не разгоняй, кроме как пыльной бури в глаза, больше он ничего сотворить не способен.

Всё остальное – игра в бизнес по-крупному.

Теория большого взрыва – мыльный пузырь в наш просвещённый век.

Как, впрочем, и теория вероятности Эйнштейна.

Недаром Альберт таинственно улыбается и показывает язык.

Высунутый язык не произносит слова.

Высунутый язык – это мычание.

Мычание – суть эмоции, на которые способен индивид с отключенным даром речи или с презрением ко всему остальному миру.

Мычанием можно попытаться слепить только один образ – образ учёного с миллионным провалом памяти. Ибо поднебесный мир существует всего-то семь с половиной тысяч лет.

Только Слово смогло сконструировать вселенную, наполнить её содержанием, и поселить в центре мироздания свободно мыслящее существо. И существо это постоянно брыкается и мычит, все больше погружаясь в черную дыру Божьего проклятия.

Всё имеет свое начало и свой конец.

Иногда полезно снова вернуться к исходной точке, дабы хорошенько разглядеть траекторию движения к многоточию. Ибо многоточие – это обязательно недосказанность и незавершенность. И первое, и второе не всегда может быть паузой в жизни.

Очень часто за тремя точками зияет пропасть.

Что сие значит, – объяснять, думаю, не надо.

Клинопись на бумаге – это не просто порванные нервы строк.

Клинопись на бумаге – это свернувшаяся кровь от порезов памяти.

Впрочем, я сконструировал образ. Вам его увидеть и осмыслить...