Записки подпольного писателя. Настасья

Вчера проснулся поздно. Суставы ломило от боли, но я вытерпел. Имение мое крупное довольно, но весьма небольшое по размеру. Оно приносит нашему очагу стабильный доход, что дает мне возможность спонсировать дочерям поездки на минеральные воды, поскольку дочери мои до крайности болезненные особы. Крестьянин трудится, а я его трудом живу себя и детей своих. Было бы смешно со стороны незаинтересованного в данной ситуации лица подумать, что я являюсь сторонником крепостного строя.  Отнюдь. Я не более, чем раб - системы, массовости, мировоззрений, людей. Такой же крепостной, узник, только внутренний, а не внешний. Узник общественного мнения.
Недавно я услышал разговор между моим кучером и дворовой девкой, Настасьей. Кучер Филипп выразил надежду, что когда-нибудь жизнь станет проще, потому что где-то там, в будущем, сценарий которого легче всего приравнять к утопиям, не останется ни богатых, ни бедных. Настасья рассмеялась ему в лицо:
-Экой ты, Филипп, смешной! Такой старый уже, а смешной! Где же это видано, что бы ни барина, ни пахотной земли, ни возможности прислуживать и вовсе то не было? Что же нам делать то останется, коли мы здесь, а они там, и до них то нам не дотянуться, хоть сейчас на волю отпусти.
-А на той земле это видано и слыхано, где все равны и все свободны, - покусывая зубами кончики своих длинных усов, хитро ответил Филипп. -Женщины равны с мужчиной, представляешь, Настасья? Хошь - косу обрежь, хошь - сама барыней стань да попивай себе чай из блюдца.
-Работать-то кому, Филипка? Кто меня, барыню такую, обслуживать будет? Чай подносить, со стола крохи хлебные сметать, чтобы птицы кормились? Не будет этого.
-А вот посмотрим, - продолжая улыбаться, ответил Филипп. - Ты то на барина надейся, а сама в сторону гляди: экая невидаль может твориться за спиной твоей, и не подумаешь никогда, что может такое быть.
-Ты, Филипп, думаешь много. Думать в нашем деле - лишняя забота. Кабы ты лошадей проверял чаще, до колеса рассматривал, так и повозки бы дольше служили. Барин на одном тебе скоро разорится. А ты все туда же, за теми, кто тяжел размышлениями, тянешься. Помог бы себе... Дело то не делаешь, как должно, а только словами блудишь, да толку то с того, только мертв за такие размышления окажешься.
Филипп молча выслушал Настасью. Улыбка, с небольшим налетом безумства, не сходила с лица его. Я видел, как Настасья подняла со скамьи свое сильное дородное тело и тяжелой походкой направилась в дом. Я понимал, откуда у Филиппа в голове взялись эти мысли, которые мы, люди - интеллектуалы, выражали друг другу не так прямо, а только лишь  полуоттенками, и все оттого, что чувствовали, насколько не имеем права располагать подобным вольномыслием. У меня создалось ощущение, что Филипп свободно владеет грамотой и через кого-то таскает книги из моей личной библиотеки. Мне стало дурно от этой мысли, и я отправился на луг, поскольку только силы природы дарили мне ощущение свободы и полета мысли. Книгами с Филиппом, моим кучером, делиться мне не хотелось. Одна мысль о том, что его грязные руки прикасались к текстам и переплетам, столь священным для меня, навевала ужас. Но еще больший ужас навевало сознание того, сколь вредны могут быть подобные тексты сознанию, не готовому к ним, мировоззрению, далекому от моего, лишенному красоты, элегантности и утонченности. Перемена, произошедшая в Филиппе, столь сильно поразила меня, что ночью я не сомкнул глаз, даже учитывая тот факт, что вновь в библиотеке я работал допоздна. В девять часов вечера пришла Настасья, чтобы произвести уборку и изничтожить пыль, и тогда я спросил у нее:
-Настенька, совсем недавно я осмелился заметить, что мои книги стоят не на своих местах.
Реакция Настасьи дала мне прямой ответ на вопрос, который так долго мучил меня: Филипп действительно имеет доступ к моей литературе. Через Настасью он получает те или иные книги. Девушка краснела и тяжело дышала, я видел, как ее полная грудь вздымалась от попытки Настасьи втянуть в легкие как можно больше воздуха.
-Даже не знаю, барин, о чем это вы, - неестественным для себя голосом, до неприличия писклявым, ответила она. -Я к книгам и не прикасаюсь...
Только тут я заметил, сколь красиво лицо Настасьи. Полное, румяное, лишенное мимики кокетство, оно брало наивностью и пухлыми щеками, которые хотелось целовать. Мне на секунду показалось, что Настасья способна увлечь меня как женщина, и от этой мысли мне стало стыдно, как еще стыдней мне стало, когда мой взгляд вновь упал на полную грудь, продолжавшую вздыматься. Я понимал, что дело мое было дрянь, и теперь мой чистый разум помутился, а столь необходимая ясность ума была на время утеряна. Стало быть, теперь и не до работы вовсе. "Черт с ними, с книгами" - решил я для себя. Одного мне хотелось - вернуть былое состояние покоя.
-Не стой тогда, прибери здесь, - мягко отпустил я Настасье. Лицо и шея ее уже не были красными, они рубиново пунцовели. Такая дерзкая и непорочная юность стояла передо мной, такая первородная красота, облеченная в тугое и плотное тело, казалось, раскрывала передо мной свои объятия, что я не мог отвести от Настасьи восхищенного взгляда.
-Красивая ты девка, Настасья. Мужу твоему повезет с такой. Детишки знатные родятся.
Девушка всхлипнула и отвернулась. Казалось, что ни что не увлекает ее так сильно, как уборка пыли с полок.
Я был не менее пристыжен, чем она. Что за дело до важных вопросов мужчине, если женщина столь хорошо скроена, что способна увлечь все его внимание? Женщины дают так много, но так много и требуют взамен, что поневоле начинаешь задумываться, а не прав ли был змей - искуситель, вручив яблоко именно женщине? Заведомо зная, что мужчина не устоит перед ее обнаженной красотой и поддастся искушению? А потом они совокуплялись, и все моральные устоит были напрочь забыты. Но мои моральные устои непоколебимы. Я силен. Я плодовит на мысли. Жена моя говорит мне, что я чересчур серьезен. Так где же грань между серьезностью и тотальным безумием чрева и чресл?
Настасья закончила протирать пыль и удалилась так же тихо и безмолвно, как пришла, и за прочтением книги я толком не заметил, как это случилось. Только осознавал, что разум в который раз победил во мне животное. Что ни говори, а разумом живы мы все. И в том положение, в коем нахожусь я сейчас, я благодаря ему одному. Будь я крестьянином, я бы родился с другим разумом. Какая же пропасть между ними и мной. Какая пропасть...