Ходики

                Посвящается моим старшим друзьям Лидии Терентьевне и
                Николаю Ивановичу Коновым, уже покинувшим этот мир


Тик-так, тик-так. Ходики. Отсчитывают время.
Висят на стене, бегают над циферблатом в такт кошачьи глаза. Старые, как всё в доме, часы с маятником и гирькой с привязанным к ней чугунным утюгом.

Как-кап, кап-кап. Это отбивают ритм капли дождя за окном, стуча по жестяному отливу.

Вплотную к окну придвинут покрытый клеенкой стол. За столом, поставив на него локти и положив на них голову, сидит старик и задумчиво смотрит на мокнущий под дождём сад.

В саду тихо, голые деревья и кустарники подставляют ветки под холодные капли.
 - Что-то запаздывает в этом году весна, - задумчиво произносит старик, впрочем, ни к кому не обращаясь.

На кровати у большой русской печки в стороне от окна лежит старуха. Взгляд её когда-то голубых, а теперь ставших мутно-серыми глаз направлен в потолок, губы беззвучно шевелятся. В ногах у неё пристроился кот. Свернулся калачиком, чтобы сохранить тепло остывающей печи. Старухины ноги давно уже не греют, ей самой для того, чтобы согреться, требуется не одно одеяло. Хорошо бы ей лежать на лежанке печки, да ни у неё, ни у старика не хватает сил, чтобы туда забраться.
Дом и то немногое, что в нем оставалось - стол, за которым сейчас сидел старик, пара табуреток, развалюха-буфет, да печь, достался им от родителей старика, всю жизнь в нем проживших и теперь успокоившихся на сельском кладбище недалеко от посёлка. При жизни не складывались у родителей отношения ни с сыном, ни с невесткой, ничем они им не помогали, но и в жизнь молодых не вмешивались. Печь старик категорически не разрешил ломать, как воспротивился и тому, чтобы выбросить старые ходики. Ему казалось, что без них дом потеряет душу.  Кот и "почти породистая" собака были брошены дачниками по окончанию сезона и прибились к старикам. Они и рады были.
 
- Ты бы поела чего-нибудь, Наташа! - говорит старик, повернув голову в сторону кровати. - Нехорошо так, совсем сил не будет. Я картошку сварил, сосиски разогрел, давай, покормлю!

- Не хочется,- слабым голосом отвечает старуха. - Ты сам поешь, а то ведь в магазин идти надо, не дай бог, свалишься по дороге, с кем оставишь?
Старик поворачивает голову, снова смотрит в окно. Дождь сыплет, не прекращаясь. Ветер кидает на стекло горсть капель, старик невольно дергает головой.

- С кем, с кем? - недовольно ворчит он. - А Никита? В выходные приехать обещал с Марией вместе. Когда у нас выходные? - берет в руки затрёпанный календарь, отрывает пару листков за прошедшие дни, листает. - Всего-то три дня осталось... 
- Не приедут они в такую погоду, что ты, Марию не знаешь? Ей бы в гамаке полежать да на солнышке позагорать, о чем ты?

- Не может Никита не приехать. Значит, один прикатит, без жены. Всё, хватит об этом. Сказал - приедет, значит, приедет!

Старик замолчал, отвернулся к окну. На веранде глухо гавкнул пёс. Ну да, вон за забором прошёл сосед. Силуэт за потоками дождя размыт, но угадывается рюкзак за спиной и зонт над головой. Из соседей только он один и ходит с рюкзаком и зонтом, другие натягивают на себя дождевики с капюшонами, низко надвинутыми на лоб, или перебегают от дерева к дереву, накрывшись газетой, если бежать надо недалеко. Поклажу они носят в объёмистых сумках - баулах. Старик долго не мог понять, для чего брать огромную сумку, если в ней одиноко болтается батон хлеба или бутылка водки. Сам он по городской привычке ходил в магазин, прихватив с собой полиэтиленовый пакет с ручками. Удобная вещь! Можно положить в карман, а потом сложить в него купленные продукты.

Да и много ли им со старухой надо? Сын привозит на машине всё, что нужно для жизни, остаётся хлеб да молоко докупить. Мысленно старик переместился в город, где жили их младший сын Никита с женой Марьей.
Десять лет назад, после того как неженатый старший сын попал в аварию и погиб, они со старухой переехали жить на зимнюю дачу недалеко от города. Невозможно было оставаться в квартире, где всё напоминало о прежней жизни, когда вся семья, собравшись за одним столом вечером, шумно и весело обсуждала новости у каждого на работе, и, конечно, вопросы мировой и  внутренней политики.
Младший сын, Никита, женился рано, и хотя будущая сноха и невестка родителям не понравилась, настоял на своем. Ничего, живут, только детей почему-то нет. Ну да это их дело, успеют ещё.

Старший, Алексей, умница, институт с красным дипломом окончил, на хорошую работу устроился, в личной жизни так и остался холостяком. А ведь было ему уже немало, 43 стукнуло, когда в машину, в которой они с другом ехали в гости, врезался самосвал, управляемый пьяным водителем. Друг погиб на месте, а Алексей ещё сутки пролежал в реанимации без сознания и умер почти на руках у отца, которого, нарушив правила, впустили в палату к безнадёжному больному. Вот так повернулась жизнь. Уже и невеста у сына появилась, к великой радости родителей, о свадьбе говорили... Невеста бывшая теперь и на могилу к жениху не ходит. Давно замуж вышла, говорят, родила.

Старик посмотрел на дорогу, которая угадывалась за забором сада. Забор и разросшиеся кусты малины, не обрезанной осенью, мешали разглядеть, много ли луж на асфальте. Дорога до магазина, всего метров двести, стала в последнее время для старика трудно преодолимой преградой.

Болела нога, раздробленная снарядом ещё на фронте, куда он попал мальчишкой восемнадцати лет по окончании краткого курса артиллерийского училища. Его, молоденького лейтенанта, невысокого и щуплого от природы, отправили в пехоту. Шёл 1943 год, снарядов и пушек не хватало, весь резерв училища прямиком отправился к "царице полей".  Повоевать он успел недолго, до того памятного боя, когда приказом из штаба их малочисленный батальон бросили на штурм безымянной высоты - небольшого холма с расположенной на его вершине деревушкой. Деревушка утопала в садах, было лето, пышные кроны деревьев скрывали даже крыши домов. Но вокруг холма лежала голая, покрытая только травой, степь. Ни дерева, ни кустика, ни овражка, на худой конец. Штурм был назначен на утро, когда вся местность вокруг холма была как на ладони. Приказы, даже если они неумные и даже просто убийственные, не обсуждают. И батальон пошел, вернее, пополз в атаку. Немцы сразу ответили огнем из всего имевшегося в их распоряжении оружия. Снаряды и пулемётные очереди не давали бойцам поднять головы. Сколько их пошло в атаку и сколько осталось в живых, он тогда не знал. Видел только, как при взрывах снарядов замирали навсегда ползущие рядом товарищи. Вот вновь провыла мина, зафырчали осколки, комья земли забарабанили по голове и спине. Хотел приподняться, но не смог.

- Товарищ лейтенант, вас в ногу ранило, давайте, помогу! - услышал голос у самого уха. Узнал голос: ординарец командира, такой же молоденький боец, как и он сам. - Вы только на ногу не смотрите, не смотрите на ногу, а я сейчас, держитесь за меня!

Так вдвоем, подтягивая друг друга на руках, они выбрались из боя. Боли он не чувствовал, но в голове и во всем теле ощущалась такая тяжесть, что, казалось, невозможно сделать хотя бы одно движение. Подошли санитары, на носилках вытащили обоих (ординарец был ранен в бедро).
Боль пришла потом, когда в полевом госпитале,  куда доставили их, стали снимать с ноги сапог. В сапоге было месиво из осколков костей, крови и грязи.
Ногу ему, спасибо хирургам,  все-таки спасли, собрав по кусочкам остатки костей и мышц, уже в тыловом госпитале. После он узнал, что та атака, в которую их бросили буквально на смерть, захлебнулась. Из всего батальона остались в живых только несколько человек, в том числе и он с ординарцем командира. А ночью подоспевшее подкрепление наших почти без боя овладело деревней.
 
 Вспомнив (в который уже раз) подробности боя, старик мысленно поблагодарил судьбу за то, что благодаря ранению он остался жив и познакомился с будущей женой, Натальей, которая приходила в госпиталь после работы ухаживать за ранеными вместе с несколькими девчонками-комсомолками. Маленького роста, худенькая (в чём душа держится), с толстой русой косой, убранной под косынку. Чистые голубые, чуть наивные глаза, слегка вздернутый нос... Девчонка как девчонка, да ещё на три года старше, а чем-то задела, зацепила его, девятнадцатилетнего парнишку, уже познавшего войну. Душой, наверное, угадал, что это - навсегда, на всю оставшуюся жизнь.
Он и сам был ростом невелик, щуплый светловолосый солдатик, да ещё и с раненой ногой. Неизвестно было тогда, спасут врачи ногу или придется делать ампутацию. С инвалидом жить не каждая сможет. Инвалидность ему дали, ногу спасли, на фронт не отправили, а Наталья и не думала о том, что в мужья ей достался, может быть, и не самый красивый и высокий, зато умный и добрый человек, её Миша.
Наталье тоже досталось в войну. После долгих споров родители её всё-таки уехали в эвакуацию в далекий приволжский город. Наталья не поехала с ними, осталась сторожить комнату и выполнять отцовскую работу - топить печь в котельной при доме. Не верилось, что война - это надолго, что немцы подойдут так близко к Москве. Когда стало понятно, что скорого окончания войны ждать не стоит, Наталья ушла из котельной и устроилась работать в библиотеку недалеко от дома. Книги она всегда любила, много читала. Дома у родителей в подвальной комнате книги тоже были, отец собирал. Большей частью достались они ему от домовладельца, у которого он много лет работал истопником. После революции, когда хозяин отбыл за границу, отец с матерью так и остались в своей подвальной комнатушке, не решились занять квартиру или комнату этажами повыше. Совесть не позволила.
Как страшно было, когда начались бомбёжки Москвы, Наталья вспоминать не любила.Больше всего боялась, что немцы всё-таки придут в город и будут убивать и насиловать всех подряд. Электричество вскоре отключили, приямок окна завалили мешками с песком, и Наталье приходилось все вечера и даже ночи довольствоваться светом "моргасика" - тусклого фитиля старой керосиновой лампы без стекла. Керосина не было, лампу заправляла чем придётся, любым мало-мальски горючим техническим маслом.
В октябре сорок первого всех работников библиотеки перевели на казарменный режим, ночевать приходилось, где придется, на стульях в приемной у директора, коротеньких жестких топчанчиках в читальном зале и даже на столах. Днём работали, готовили книги к эвакуации, а ночью дежурили на крышах, сбрасывали вниз упавшие на них "зажигалки". Покатая крыша скользила, никаких перил на ней не было. Только в центре торчал "грибок" с жестяной "шляпкой", призванной защищать от осколков бомб и сыпавшихся сверху осколков зенитных снарядов. Ни от каких осколков "грибок" защитить, конечно, не мог, но всё-таки давал возможность, держась за него, не улететь с крыши от ударных волн при близких разрывах бомб. В тоненьком пальтишке, в ботиках почти на босу ногу (другой одежды и обуви у Натальи не было) дежурила Наталья на крыше вместе с другими такими же девчонками-бедолагами все тревожные ночи сорок первого года и дальше, почти до снятия угрозы захвата немцами Москвы.
Библиотечное начальство покинуло вверенное ему учреждение в "день великого драпа" - 16 октября 1941 года, не простившись, не подписав даже ведомости на зарплату работникам. Чтобы хоть как-то прокормиться, Наталья стала донором, сдавала кровь за шоколад и продукты. Шоколад потом обменивала на базаре на мыло и другие необходимые для выживания вещи. Как-то раз вместо мыла ей подсунули фальшивку: кусок глины был обмазан тонким слоем мыла. Как она плакала, когда рассказывала об этом случае Михаилу... Наверное, до конца жизни останется в ней эта обида.
А потом - дежурство в госпиталях и встреча с Михаилом. И вся их жизнь пошла по новому руслу.   
Старик улыбнулся, вспоминая первые годы их совместной жизни. За что Наталья его так полюбила? Ведь поначалу и видеться им приходилось мало. Он работал в школе, учился в вечернем институте, домой приходил порой за полночь, потом почти до утра сидел с конспектами. А Наталья, замученная хлопотами по дому и поисками хоть какой-то еды для малыша (по карточкам давали совсем мало, да и не годилась эта еда для слабенького, часто болевшего Алешки, уже спала. Но ужин для мужа и завтрак всегда были готовы, в комнате чисто, только выстиранные пелёнки из старых простыней висели на верёвках вдоль стен. Комната их была в подвале, три метра под землёй, с крошечным окошком под самым потолком. Кроме них в подвале жили ещё три семьи, обычная послевоенная коммуналка.
Иногда они ссорились, по целой неделе не разговаривали, но Наталья как-то умела терпеть и заглаживать разногласия. У них и с соседями не было особых раздоров. Не дружили, но и не конфликтовали. Мирно жили. 

Жизнь им досталась нелёгкая. Когда в сорок пятом родился старший, Алексей, Наталья ушла из библиотеки. Зарплаты Михаила едва хватало на еду да на кой-какую одежду для малыша. Не хватало всего - продуктов, одежды, даже посуды, даже ложек с вилками, не говоря уже о тарелках, чашках и прочих предметах роскоши. Спали на кровати, доставшейся Наталье от умерших в войну родителей, а тем она досталась, наверное, ещё от их деда с бабкой. Одеяло из лоскутов, подушки набиты тряпками.Ели из мисок, воду для чая кипятили в котелке (чайник, тоже доставшийся от родителей, давно испустил дух, истончившись до дыр от постоянных попыток  Натальи отчистить его от керосиновой гари и накипи.
Когда родился второй сын, Никита, Михаил уже закончил учёбу и работал в той же школе, преподавал математику. Опять были горы тетрадей, конспекты, подготовка к урокам, опять ему не доставало времени уделить Наталье с сыновьями побольше внимания. Наталья тоже работала, теперь уже заведовала отделом в той самой библиотеке, что и раньше.
Но ничего, выросли сыновья хорошими, правильными людьми, спасибо большое Наталье, это по большому счёту её заслуга. И их общий пример.
Назанимав где можно денег, вступили в кооператив и уехали, наконец, из подвальной дыры в маленькую, но двухкомнатную и СВОЮ квартиру. (Когда Михаил пришел в исполком с просьбой о квартире, положенной ему как инвалиду войны, там лоснящийся от самодовольства чиновник ответил, что квартир нет и не будет, потому что "Много вас, недобитых, осталось", и только присутствие парторга школы, который ожидал Михаила в коридоре, не позволило ему дать кулаком в морду зажравшемуся чинуше. Жаловаться он никуда не стал, молча проглотил обиду, но запомнил её до конца дней).

 Сколько лет прошло с той поры!  А они с Натальей как в молодости, не могли надышаться друг на друга. Когда Наталья тяжело заболела после гибели старшего сына, старик даже а секунду не допустил мысли о том, что может остаться один. Они всегда были вместе, вместе и уйдут из этой жизни. О том, что будет дальше, ни он, ни Наталья не думали. В бога и загробную жизнь не верили.
Старик вздохнул, перевел взгляд на старуху. Та лежала по-прежнему прямо, смотрела в потолок и шевелила губами.
 
Острая тоска пронзила вдруг старика. "А ведь не за горами то время, когда нам придётся уходить", подумал он вдруг. Потом ещё немного времени пройдёт, и не останется никого, кто воочию видел войну... От этой мысли закружилась голова и заныло в груди.
 
Старик снова вздохнул, вышел из-за стола, сел на табурет и стал натягивать на ноги резиновые сапоги. Погода - непогода, а за хлебом идти надо.

Ещё раз взглянул на комнату, взгляд  остановился на ходиках.

 Тик-так, тик-так... Тук-тук, тук-тук... Бежит время...


Рецензии
К сожалению война идет постоянно, и
погибают молодые пани до сих пор(

С грустью и признательностью за рассказ.

Светлана Зимина 2   09.12.2019 06:26     Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.