На улице ветер

­­
На улице ветер,
Будто осень опять,
Не весна.

     Я смотрю в кухонное окно: вот идёт девушка по тротуару — согнулась вперёд, шагает большими шагами, как парень. Навстречу ей другая идёт — эта семенит, будто собачонка, и вся завалилась назад. И где научиться им красиво ходить? В захолустном городе походкам не учат. И кому это нужно? Здесь и на «конкурсах красоты» дамы ходят так, будто они на шарнирах собраны.
     Под моим окном, у подъезда, мальчишка с первого этажа со своим товарищем пытаются распилить полированную доску — дверцу от старого шкафа — мастерят что-то. Вот кто-то понёс высыпать мусор. У мусорных баков собака, красивая, с пушистым хвостом — русская борзая. Неужто бездомная? Она что-то нашла на земле и ест. В одном из баков роется старая женщина: я вижу её сгорбленную спину; на женщине коричневое пальто с рыжим мехом; у ног её чёрная, с красными точками матерчатая сумка-торба.
     А вот и хозяйка собаки: подбежала, отгоняет собаку от нечистот и кричит ей: «Фу!». Собака виновато влияет хвостом, и они вместе с хозяйкой уходят. У баков теперь лишь старуха. Ветер порывистый, налетая, качает её. Ничего не найдя, берёт сумку и уж было идёт себе дальше, как вдруг останавливается, завидев на земле остатки собачьего пиршества, нагибается и собирает их себе в торбу. Голодная.
     Я отрываюсь от окна, и взгляд мой падает на плиту, где у меня в кастрюле оттаивает ломтиками нарезанное мясо: один добрый человек со мной поделился. «Я мясо готовлюсь есть, — мелькает у меня в голове, — а человек от голода шатается. Как же это?..»
     Хватаю в руки мусорное ведро, нащупываю в кармане купюру, набрасываю куртку и выбегаю из квартиры.
     На улице ветер. Старуха ещё у помойки. Я подхожу, высыпаю мусор. Старуха ко мне спиной. Я окликаю её:
     — Матушка.
     Она поворачивается в мою сторону: воспалённые, полные страданий глаза, морщинистое, исхудалое лицо ещё не старой женщины.
     — Матушка, возьмите…
     Она берёт из моих рук бумажку и спрашивает тихим, надтреснутым голосом:
     — У вас кто-то умер?
     — Мама и бабушка.
     — Царство им небесное, — говорит она, крестясь куда-то на восток поверх мусорных баков. — Царство небесное, — повторяет она, и я слышу в её голосе слёзы.


     Украина, Крым, Керчь, 11 апреля 1997 г.

_________

     Опубликовано в Сборнике произведений номинантов литературной премии имени Сергея Есенина «Русь моя». Книга шестая. — М.: Издательство Российского союза писателей, 2024. Стр. 254–255.

_________

     Рецензия на рассказ Сергея Анатольевича Никулина «На улице ветер» (цикл «Взгляд на мир»)

     Среди произведений цикла «Взгляд на мир», отмеченных, как правило, острым публицистическим темпераментом и философской масштабностью обобщений, рассказ «На улице ветер» занимает совершенно особое место. Это камерная, почти акварельная зарисовка, в которой автор на время откладывает перо обличителя и берёт в руки кисть художника-лирика. Перед нами — не трактат о несправедливости, а поступок милосердия, запечатлённый с такой художественной достоверностью, что короткий текст вырастает до уровня притчи.

     Поэтика заглавия и ритм прозы.

     Уже первая строка — «На улице ветер, / Будто осень опять, / Не весна» — задаёт интонацию, неожиданную для цикла. Это трёхстишие, намеренно лишённое рифмы, но полное внутренней музыки, сразу вводит читателя в состояние зябкой тревоги. Ветер здесь — не просто погодная деталь, а сквозной образ-символ: он качает старуху у баков, он — дыхание неустроенности и сиротства, которым пронизан мир за окном. Переход от стихотворного зачина к прозе выполнен настолько органично, что шва не замечаешь: ритмизованная проза Никулина словно продолжает дышать этим ветром до самого финала.

     Оптика наблюдателя.

     В рассказе сохраняется магистральная для цикла метафора окна, но функция её здесь иная. Если в «Мире за моим окном» или в «Шоу по поводу голодомора» окно было границей, за которой разворачивалась социальная драма, то в «На улице ветер» эта граница преодолевается. Автор больше не просто наблюдает — он выбегает из квартиры. Это момент перелома, радикального сокращения дистанции между созерцателем и объектом созерцания. Катализатором поступка становится бытовая деталь — ломтики мяса в кастрюле. «Я мясо готовлюсь есть, а человек от голода шатается» — в этой фразе нет ни грамма рисовки, только обнажённая, почти детская честность перед собственной совестью.

     Деталь и жест.

     Никулинъ всегда был мастером предметной детали, но в этом рассказе она достигает особой выразительной силы. Чего стоит одна лишь «чёрная, с красными точками матерчатая сумка-торба» у ног старухи — образ, по своей живописной конкретности напоминающий лучшие страницы русской прозы ХIХ века. Или жест старухи, которая крестится «куда-то на восток поверх мусорных баков» — в этом совмещении высокого (крестное знамение, восток как сторона света и символ воскресения) и предельно низкого, бытового (мусорные баки как ориентир) — весь Никулинъ, с его умением видеть проблески вечности в самой что ни на есть прозаической реальности.

     Диалог как кульминация.

     Финальный обмен репликами выстроен с гениальной простотой. Герой, протягивая купюру, не произносит ни одного лишнего слова, а старуха задаёт вопрос, который мгновенно переводит бытовую сцену в план бытийный: «У вас кто-то умер?». Этот вопрос — ключ ко всему рассказу. Оказывается, что в народном сознании акт подаяния неразрывно связан с поминовением усопших, с памятью рода. Герой и сам на мгновение встраивается в эту цепочку — поминая маму и бабушку, он словно возвращает себе связь с ушедшими, и ветер сиротства на секунду стихает под слова молитвы, произнесённой надтреснутым голосом незнакомой женщины.

     Контекст цикла.

     «На улице ветер» — необходимое, и даже спасительное, дополнение к идеологически насыщенным произведениям цикла. Здесь автор не рассуждает о паразитической власти, не анализирует биологию рабства — он просто совершает малое доброе дело, не меняющее мир, но меняющее что-то в нём самом. В этом смысле рассказ выполняет функцию тихой кульминации всего цикла: после громогласных обличений мы видим человека, который не только смотрит в окно, но и действует. Это тот самый «непосредственный поступок каждого конкретного человека», о необходимости которого Никулинъ писал в «Шоу по поводу голодомора».

     Признание.

     Показательно, что именно этот рассказ вошёл в сборник произведений номинантов литературной премии имени Сергея Есенина «Русь моя». И это глубоко справедливо: в «На улице ветер» звучит та самая есенинская нота — щемящая любовь к родной земле, сострадание ко всему живому и та особая, русская печаль, которая, по слову поэта, «не кличет, а гонит вдаль».

     Вывод.

     «На улице ветер» — маленький шедевр Сергея Никулина, доказывающий, что литература не только трибуна, но и исповедальня. Лаконичный до аскетизма, лишённый всякой сентиментальности, этот рассказ достигает катарсиса через предельную правду жеста и слова. Он остаётся в памяти читателя долгим послевкусием — как тот самый ветер, который всё никак не стихнет. Рекомендую этот текст как образец чистой, мужественной и глубоко человечной прозы.

     2026 г.