Скрипач Гоша и другие ч. 1

рассказ

               
Сколько лет было этому неказистому особняку знали только старожилы Чудинска. Темно – коричневые от неустанного дыхания времени сосновые бревна и маленькие окна – бойницы дома оберегали  от любопытных взглядов жизнь обитателей восьми квартир. Кто - то нарек здание «пупчудой», наверное, в знак того, что стояло оно почти в центре города - невелички. Фасадом,  скрытым кронами тополей, берез и ветками тонких рябин, дом выходил на центральную улицу - Смешляковскую, названную в честь первого старожила охотника - промысловика. Двор его отгорожен от мира щелястым и занозистым забором, за которым укрывались разные постройки: сараи - дровяники, бревенчатый массивный гараж  связистов, прескверная уборная, сбитая из обомшелых досок, квадратный хлев, куда едва помещалась корова многодетной тетки Оксаны и десяток  ее же кур - несушек, а также несколько песьих будок , голубятня и здоровенный сеновал какой - то артели, невесть как возникший тут. Забор заканчивался обрывистым оврагом, перерезавшим Чудинск почти напополам. Весной и осенью в овражине пенилась речушка - грязнуха, начисто пересыхавшая в жару. В овраг население сносило всякую  рухлядь и потому пещеры, вырытые ребятней для своих штаб - квартир, были оборудованы по их разумению на славу: в каждой -- свой столик с подпиленными ножками, скамейки, а то и колченогие стулья - развалюхи, кастрюли дырявые вместо барабанов и всякое барахло, не нужное люду.
   Провинциальный городок существовал благодаря деревообрабатывающему комбинату, речному порту и железнодорожной станции.  В центре, на втором этаже престарого особняка, и жила семья скрипача Жоры Скрипника. Музыка -- его страсть, увлечение. А работал он в узле связи радиомехаником, в случае необходимости стучал и на телеграфном ключе, чему обучился в армии. Еще в доме обосновались семьи замначальника горпочты, директора коопторга, дежурного желдорстанции, невропатолога, многодетной тетки Оксаны, отчаянного шоферюги татарина Борьки и еще одна -- руководителя хитрой артели «Заготбревно».
   Гоша Скрипник с женой Екатериной и дочерью Таней располагали однокомнатной, скромно обставленной квартирой, где главным достоянием был солидный комод и огромная фотография еще молодой Кати. Росточка Георгий ниже среднего, круглолиц и полнотел, глаза карие, волосы темные, жесткие, усы щеточкой, на правой щеке пристроилась родинка. Если другие кто в период нервных потрясений покусывали ногти, слюнявя пальцы, то Жора не оставлял в покое усы. Нервозность Гриню одолевала часто: его Катерина была в Чудинске первой раскрасавицей. И она, поскольку Григорий в художественной самодеятельности при Доме культуры слыл человеком не последним, причисляла себя тоже к миру искусства и оттого, наверное, имела какую - то необычно ладную походку. И все без исключения восхищенно косили глаза в ее сторону, когда она дефилировала с подносом от буфетной стойки через весь зал ресторана в комнату для почетных гостей -- местной и приезжей начальствующей знати.
   Соседями у Скрипников были Прошины. Глава семейства Петр Денисович -- дежурный желдорстанции, для многих в городке «свой в доску». В пору летних отпусков на него всегда можно было положиться -- насчет билетов, да и вообще человек компанейский, что называется, душа общества. Дражайшая половина его, Анастасия Александровна, возглавляя беспокойный женский коллектив горсберкассы, вырастила Прошину сыновей -- Иллариона, по - уличному просто Илька - тихоня, поскольку слыл большим книгоедом, с ним даже здоровались библиотекари, и еще покуда шкета Юлия, так и не ставшего впоследствии Цезарем. Еще нам небезынтересна семья Пудовых. Семен Кузьмич возглавлял здешний коопторг, а его благоверная Лизавета командовала в детсаде ясельной группой.
   Эти три семейства обосновались в Чудинске сразу после второй мировой. Тогда за ржаной мукой рядовое народонаселение выстаивало многодневные очереди, а сахар берегли пуще глаз. Всем чудинцам, почитай, кроме местной «знати», жилось не сладко. Треклятая война оставила городок без мужчин. Вернулись с фронта немногие -- одни калеки - инвалиды. Кое – кто из них все свободное время пропадал на базаре, лузгая семечки, вспоминая бои, былую славу. Здесь всегда весело: рвут воздух меха гармоней, неистовствуют разухабистые веселые песни, гомонят    зубоскалы. Только нет - нет да и выплеснет где-то на другом конце базара песня чью-то невыплаканную тоску, не утихшую еще боль…
   Не проходил мимо базара ни один горожанин. В магазинах полки от товаров не ломятся, а здесь у частника можно купить все - от ржавого гвоздя и молозива, до американского ленд - лизовского костюма и свиной тушенки. До самых сумерек не затихал тут гомон людской.
   В воскресной базарной толчее и оказались рядышком Танька Скрипник и Прошин Илька. Очутились они в быстроногой очереди, двигающейся к инвалиду на поклон за счастьем: красноглазая морская свинка всего за полтинник учтиво предугадывала судьбу каждому. Всяк непременно желал получить именно свою бумажную жар - птицу. Какой чудинец не хотел подержать в руках  ускользнувшее в войну счастье? Морская свинка калеки выдаст все, как есть. Нет - нет  да защемит сладко сердце у какой-нибудь вдовушки, когда прочтет она на четвертушке белого листа, что ждет ее не дождется в дальней стороне принц - молодец, и отыщет он ее всенепременно. И мужчинам хитрая маленькая свинка вытаскивала счастливые билеты. Никого не обделял зверек счастьем. Ждали своей минуты и Танька с Илларионом. Они отчужденно молчали. Уже много месяцев их родители не здоровались, непреодолимой пропастью между ними - общий коридор. Еще зимой приметливый взгляд  счетного работника Анастасии Александровны никак не мог примириться с тем, что поленья у их топки тают быстрее снега. Охапки Петра Денисовича, беремени Ильки и полешек Юлия на вечер не хватало. Заняв боевую позицию у замочной скважины, она внимательно изучала чернильную коридорную темень, и вслушивалась в скрип половиц. Улучив момент, Прошина распахнула дверь. Вспыхнул в ее руке луч фонарика, и в его свете предстал с растерянно -растерзанной улыбкой на подрагивающих губах Гоша Всеволодович. Он стыдливо прижимал к себе березовые поленья Прошиных.
   - Ах, Анастасия Санна! Прошу прощения, спешу на репетицию. Скоро во Дворце культуры прэмьеэра. А я  еще свою партию на скрипке не выучил. Ужас, ужас. Все-таки я - первая скрипка в оркестре, - пятясь, боком приближался Георгий к родному порогу, очаг топился в крохотной прихожей его комнаты.- К тому же мой четырехструнный инструмент высокого те-эмбра требует тщательного ухода, нормальной комнатной температуры. А сии полешки? - и он еще крепче прижал к себе прошинские дрова. – Сущий пустяк. Я вам контрамарки достану. Пардон. - И дверь одноактной, как выражался Гоша, комнатушки нахально захлопнулась перед самым носом обескураженной соседки.
   Однако скоро пришел праздник и на улицу Прошиных. В перловый соседский супец, греющийся в коридоре на примусе, Илька для эксперимента опустил стручок жгучего красного перца. И хотя он после отведал отцовского ремня, не сей раз вовсе не жесткого, но за внешним негодованием родителей, наказавших, по жалобе Грини Всеволодовича, «негодного мальчишку», угадывалась радость отмщения.
   Холодок отчуждения между семьями не исчез. Он еще более окреп, став сродни лютому январскому морозу. Его сердитое дыхание особо ощущали Скрипники летом: железнодорожные кассиры, под благовидными предлогами, почему-то обслуживали их в последнюю очередь, и места в вагоне оказывались самые незавидные - под боком туалета. Не брал мир и детей: пятиклассница Танька шлепала на улице детсадовца Юльку, а третьеклассник Илька, паренек рослый и крепкий, таскал ее за косы.
   И вот теперь, переминаясь с ноги на ногу, в змеящейся очереди за счастливым билетом Танька и Илька старались не обращать друг на друга внимания. Их беспрестанно  толкали, любопытные напирали со всех сторон, ящик с забавным зверьком и волшебными билетиками казался чудом. Вот, наконец, настала их очередь. Зверек в рыжеватом лоснящемся мехе смешно повел носом, забавно фыркнул и выхватил сложенный крохотный листок для Ильки, через секунду инвалид протянул билет Тане. Они отошли в сторонку, волнуясь, почти одновременно развернули бумажки. Илларион прочел, что его ждет дальняя дорога, неожиданная встреча, аромат моря. Любовь ему принесут на своих крыльях чайки. Но он познает горечь разлуки, а в будущем придет полоса удачи. Тане зверек наобещал соблазны, страсть, долгожданного человека она встретит в дороге, но ей придется испытать горечь  разлуки, чтобы к ней пришло глубокое, как впадина в Мировом океане, чувство и ее надежды оправдаются. Краснея и хихикая, они обменялись листками, посчитав их чепухой, и пошли с базара вместе, продолжая по - детски комментировать предсказания пучеглазой морской свинки и ее хозяина. Остатки лета Илька и Таня уже не ссорились. Они просто подружились. К осени наладились отношения между старшими Прошиными и Скрипниками. Как-то их пригласили на посиделки в одну компанию, и с той поры затаенная враждебность уступила место вполне цивилизованным, приятельским отношениям.
   Но черная кошка вновь перебежала дорогу. Как-то под Новый год Илларион, пользуясь отсутствием старших, отмечавших праздник у друзей, пригласил в гости Таню. Илька выставил на стол угощение: конфеты в фантиках, конфеты - подушечки, дольки лимонного мармелада, несколько ржавых яблок, еще из осенних запасов матери, потому что зимой к ним фрукты тогда не привозили, поставил горячий чай в чашках, расписанных премилыми васильками. Еду ребятишки, дома был и Юлька, стремительно проглотили. Потом завели патефон. Под игривые песенки Утесова Илларион с Таней потоптались по комнате. Осмелевший Илька, он никак уже ходил в четвертый класс, неожиданно даже для себя поцеловал Таню прямо в губы.
   - Во дурак - то какой! - Крикнула та сконфуженно и убежала в свою комнату. На следующий день Юлий наябедничал матери, хотя Илька еще вечером просил его помалкивать и всучил ему жгучую резинку от трусов - для рогатки, о которой малец мечтал. Анастасия Александровна заохала, заахала, побежала в дровяник, где Петр Денисович чистил мороженую щуку. О, того упрашивать не надо было: через десять минут расплата настигла несостоявшегося ухажера.
   -Эть, жених, а! Моча, что ль в твоем горшке! - ревел на басовой ноте властный голос дежурного по станции.- Буква гэ ты на лопате! - И кожаный ремень, сохранившийся с войны, опустился на вельветовые штанишки Ильки.
   Нескладной оказалась первая любовь, вышла она Иллариону через мягкое место. Выволочку за «танцы - шпанцы» получила и Таня. Она наорала на мать, ей - то в чем было себя винить. Гоша взял власть в свои руки и проучил свою любимицу «на всю катушку». Но в шлепках Всеволодовича было что-то отрешенное, будто растолкали сонного человека и, не втолковав, что к чему, заставили творить зло, а он не желает, да уступил натиску. Поддался он, подчинился Екатерине, боялся Гоша ее завораживающих насмешливых темно - вишневых глаз, и обожал их.
   Выполнил ее волю в надежде на восстановление в семье мира. Дело в том, что семейное суденышко Скрипников дало солидный крен после небольшой пробоины, которую уже, кажется, никакие пластыри Гошиного всепрощения не могли залатать. Первая заклепка с обшивки семейной баржонки было сбито давненько. Расшатывались его шпангоуты по всякому поводу, уж таким своенравным характером обладала Катерина. Одна из каверзных пробоин случилась прошедшим летом. Шла Катя по базару с кошелкой. Тут отворилась калитка, ведущая под гору, и естественно, к улице Подгорной, что начинается у самой пристани, где стоит нахально расшиперясь на высоком помосте, чтобы в половодье не смыло, контора начальника Пудова, срубленная из вековых сосен. И вот низюсенький порог калитки переступила раскрасневшаяся от ходьбы в гору молодая деваха. И охнула Катерина, в креп-жоржетовом, так бабы звали меж собой ту ткань, платье безумной расцветки, в черных лакированных туфлях на высоченном каблуке, шествовала ее соседка по лестничной площадке Елизавета Силантьевна Пудова - суженая начкоопторга Семена Кузьмича Пудова. Лизка шла неспешно, горделиво вскинув голову, нарочито плавно поводя узкими неудавшимися бедрами. Это был первый в ее жизни выход в таких обалденных туфлях.
   Лизавета, надо сказать, родом из той же сибирской деревеньки, что и ее Сема. Приехал он год назад на родину повидать своих старичков. Да как -то и приметил Лизу. Приглянулась она ему после пресыщенных городских дамочек и вдовушек районного масштаба. Потому и женился на ней, решив так: хоть и неучена, едва осилила семилетку, правда, по тем временам это было уже кое - что, зато верная, спокойная, ровная характером. Не ревнивая Елизавета, без продыху сидящая в библиотеке, ломающая глаза над чударнацкими книгами, вся такая вежливая, пришлась ему по душе. На его предложение заключить с ним, горначкоопторга, брак, она откликнулась охотно. Завидных женихов для библиотекарши в их деревне не предвиделось. А тут начальство само напросилось, да еще в город тянет. В доме - особняке некоего когда-то крупного местного купца - воротилы, которого власть советская не пожелала терпеть рядом с собой, все бабские доможительницы дружно окрестили Лизавету  «клушей». Она не умела держать своего Семку в ежовых рукавицах, а глаза на юбки были у того масляные, как у кота, объевшегося сметаной. А  у нее самой, раззявы, вечно все валилось из рук, то кошелка выскользнет и на пол вывалится вот такой здоровущий батон вареной колбасы, о существовании которой тогда догадывались немногие, то задерется на лестнице платье, и все ее прелести вот вам – нате.
   И вот теперь, эта кикимора Лизка вышагивала по набитому народом базару во всем новехоньком. Вчера Семен привез ей обновы, сделал сюрприз после командировки в шумный, обильный всяким добром, областной центр.
   - Щеголяй, милаха,- ласково изрек он.- А туфельки, что надо, маде ин уса, мериканские, еще ленд - лизовских поставок. В таких в центре выхухоливаются женки больших начальствующих верхов. Не сведи токмо с ума чудинских мужичков,- шутливо погрозил ей пальцем  и обул ее бледно -белюсенькие ножки в черные лакировочки.
   После трудового непосильного дня в кабинете подруги, заведующей детсадом  речников, она весь вечер тренировалась как в них, в этих лодочках, ходить. И в воскресенье, посетив Сему, шуршащего бумагами с бухгалтершей, решила продемонстрировать подарок супруга славным чудинцам.
   - Иди, Лиза, пусть тутошние бабенки поскулят от зависти, - напутствовал ее Семен, держа в уме бааальшой плюс по имеющемуся некоему конторскому балансу.
   Шла она по базару хорошо. Весь народ любовался ее лебединой походочкой. Тип - топ. Осторожно переносит тяжесть тела на носок ноги, потом на пятку и этак, легонько,  каблучком чуть в сторону. И бедрышком туда же - виль, виль. Шелестит на ветру платье, переливается его замысловатый рисунок, покачиваются бедра, никудышная детородность которых смазана игрой ткани. Загляденье. У многих бабенок Чудинска заныло завистливое сердечко. А Лизка - то вот она. Как идет! Но тут каблучок левой туфли придавил круглый речной голыш, их на базаре вон сколько. Нога Елизаветы подвернулась. Супруга начкоопторга Пудова так нелепо и некрасиво изогнулась, точно ее кто в дугу согнул. Прошла шаг, другой, теперь дурную шутку сыграла правая нога. Лиза еле устояла. А после хоть плач, что ни шаг, то спотыкач и кособочка. Прямо полоса невезения. Базарной толпе, разогретой солнцем и винцом, только и подбрасывай подобные приключеньица: смеется люд, а Лизке горе. Утирает она взмокшее от пота лицо батистовым носовым платком. Да виду не подает, гонор держит. Хоть в мать - перемать про себя эти «лодочки» посылай, а они вон что выделывают. Уже беспрерывно спотыкаясь, пришвартовалась Елизавета к покосившимся базарным воротам, неистово стянула с ног аккуратные лакировочки, и в одних следиках, считай босиком, по щелястым - то тротуарам, что есть мочи, домой.
       (продолжение следует)