Платочек и шапочка

Завтра Пасха. Иду святить куличи.
Выпрыгнув из подъезда в солнечный апрельский день, торжественно шагаю к церкви.  Взлететь мне не позволяют только корзина с куличами, да пакет с  крашенными яичками.Асфальт - в кружеве теней от множества
переплетённых веток ещё безлиственных деревьев; солнечный свет, соткавший этот узор под ногами, нежен и серебрист. Взгляд ловит молодую траву, шустрого воробья, малыша на велосипедике, набухшие почки сирени, и сердце отзывается на всю эту Господнюю милость только мне слышным звоном бубенчиков радости.               
У церкви на длинных деревянных столах православные расставляют принесённые для освещения пасхальные яства: корзинки и пакеты, мисочки и коробочки, красивые салфетки и полотенца, на которых покоятся важные куличи с надутыми и расцвеченными щёчками. Уж чем только не припудрены и не украшены эти ланиты! Тут и сахарная пудра, и глазурь, обсыпанная  разноцветным крошевом, и орешки, и цукаты, а у кого-то тёмными глазками выглядывают изюминки. А вокруг куличей, как верные стражи, заняли круговую оборону всевозможных цветов яички.
Присматриваюсь, где бы  примоститься со своим хозяйством. Края столов заняты, но в середине есть пустые места, - туда и ставлю. Зажигаю свечи. Они горят ровным пламенем, не гаснут, как это бывает в ветреную погоду. Все вокруг тихие, задумчивые, умиротворённые, - люди стараются в это день, и особенно это заметно в церкви, быть терпимее, сдержаннее и дарить друг другу любезность.   
Около меня оказались две старушки. Они, видимо, пришли вместе, потому, что переговаривались между собой, как старые знакомые. На вид,-обе седовласые, одного, примерно, возраста, когда давно утихли человеческие страсти, вызванные событиями неугомонной молодости, и постепенно тихое смирение с неизбежностью ухода подчинило себе и мысли , и желания. И только это объединяло их. В остальном внимательный человек углядел бы существующие различия. Таким внимательным человеком невольно оказалась я, поскольку в ожидании священника, грешная,никак не могла сосредоточиться на своих принесённых вместе с куличом мыслях. Может и не обратила бы я внимания на этих самых обычных старушек,  если бы одна из них не делала всем вокруг замечания и не раздавала направо и налево советы, что и куда ставить, зажигать или гасить свечи и никак не могла угомониться.
Между тем, как её пуховой берет  крутился перед моим носом, платок на голове другой бабушки пребывал в неподвижной задумчивости. Лишь изредка его хозяйка тихо лепетала какие-то фразы-воспоминания о том, как "было раньше" и то, обращены они были больше к самой себе и не нарушали всеобщей смиренной обстановки.
Обозначив для себя этих бабулечек, как "платочек и шапочка", и , заглядывая им за плечи, стала рассматривать то, что они принесли для освящения.
У "шапочки"- всё  выше похвал: кулич украшен глазурью, по которой вьются тонкие шоколадно-кремовые завиточки, а между ними нарядно улеглись яркие цукаты с орешками, в маленькой розетке - творожная пасха , на которой из жёлтых изюминок выложен крест, а яички красуются в наклейках с необыкновенными цветами. Всё выглядит аккуратно и нарядно. Эта женщина, -подумала я,- видно, хорошая хозяйка, во всём любит порядок и требует его от окружающих, и живёт, наверно, она в определённом достатке.
Старушка-"платочек" принесла  яички, окрашенные луковой шелухой, но крайне неудачно, окрас получился неровным, неоднородным, - от этого они как-то виновато жались друг к другу в целлофановом пакетике, будто стесняясь своей некрасивости среди нарядных обитателей стола.  Зато кулич был огромен и никого, и ничего не стеснялся, даже своей ничем не прикрытой почти чёрной подгорелой корки. Он был простодушен, как его хозяйка. А что особенного? Ну, подгорел малость! Со всеми случается,- улыбался он и его старенькая мастерица.
Голос священника заставил переключиться на другое. Батюшка, неспешно освящая принесённое, с молитвой и благословением приближался к нам. И тут за спиной услышала причитания:
- Ой, не успею! Скажите, а может есть местечко поставить куда-нибудь мой кулич?!
Обернувшись, увидела маленькую худенькую женщину, растерянно, но не без надежды, смотревшую сразу на всех нас.
- А давайте, посмотрим, - говорю ей,- вон там, в середине стола можно раздвинуть корзинки, и место найдётся.
Женщина было ринулась выполнять мой совет, но  недовольный голос "шапочки" остановил её:
- Куда вы лезете? Не видите, -всё занято! Места нет!
- Сейчас будет!- не унимаюсь я и подталкиваю женщину к бабуленьке-"платочку".
- Будет, будет место! Давайте, я сейчас свой кулич подвину и ещё вот эту корзиночку...- и она заботливо начинает  отодвигать свой очень румяный кулич. Ей помогают, - чуть-чуть потеснились, и маленькая худенькая женщина уже ойкает  с благодарностью.
Когда батюшка освящал всё приготовленное нами к светлому празднику, окропляя святой водой, неожиданно громко прозвучал один голос:"Батюшка, и на меня побрызгай! И на меня!" Это был голос "шапочки".
Часто задумываюсь : для чего Господь делает нас разными, наделяя одних усидчивостью, аккуратностью, хозяйственностью, а других - мечтательностью, рассеянностью, душевностью, отзывчивостью?  Почему одни могут постоять за други своя, а другие нет? Что это - дар Божий или наш выбор? А может для того  мы созданы такими непохожими, чтобы могли  видеть друг в друге и плохое, и хорошее и, являясь друг для друга учителями, сами могли выбирать для себя золотую середину в общении с миром? Может быть, может быть...
По дороге домой думала о своём несовершенстве; и хорошо, что церковь рядом с домом, а то бы моё самоедство затянулось, а во всём, даже в самоедстве, хороша золотая середина!