Приглашение 1 или Цветы на улице

Довольно гнусная улица, каково это, жить на столь гнусной улице.
Пыль, в этой пыли начало, в еще большей пыли конец. Впрочем, существовали эти концы и начала, главным образом, в головах постоянных жителей. Сами жители часто и выступали в роли начала и конца. Что касается воображения случайных прохожих, их мысли невольно обращались к какому-нибудь автору, известному своей безудержной фантазией. Беляев, Ефремов, на этом, как правило, останавливались. И то верно, не вспоминать же похождения секретаря обкома. Проще говоря, они даже не пытались понять, где начало, а где конец.
…
Улица как улица, или все же не улица, не совсем улица,
а какой-то бесконечный пустырь заставленный коробками домов, конечно, не только домов. При желании легко догадаться, заставленный как попало, без всякого общего плана, если, конечно, не считать таковым отсутствие плана. Понятно, царил хаос без удобств, это на одном полюсе, на другом, все мыслимые удобства хаоса.
Пустырь, пыль, коробки, улица пухла на глазах.
Что тут странного, разгар лета, и только? Если не считать общего правила, согласно этому правилу, все гнусные вещи пухнут особенно быстро. Да-да, на глазах, остановился, вгляделся и побежал, что сделал. Почти ничего, заставил вещь пухнуть, чтобы убедиться в ее гнусности. А когда убедился, тут же сбежал, и кому теперь останется гнусная вещь. Аборигены делают вид, впрочем, действительно, их эти мелочи не смущали. Вот здесь, среди пыльных вещей, возникала особая атмосфера, располагающая людей друг к другу, скажи, и я пойму твою боль. И приму? Ну, с этим спешить не стоит, но кто знает, может и приму, в недалеком будущем. Но сначала, зоркий глаз, почему-то аборигены решили, что их зрение имеет особую зоркость. В чем это проявлялось? Ну, скажем, в таких бытовых ситуациях, приходит какой-нибудь визитер, ну занесло его по какой-то странной причине. Что можно сказать, вот голова визитера, обращает внимание на себя. Какая крупная, а лоб, Сократ и тот позавидует. Вся голова в кудрях, но это на посторонний взгляд. Если за дело берется абориген, он видит обширный череп, в каких-то шишках, складках, и даже шрам, обретенный в детстве, и тот ему виден. Смотрит так, как будто кудрей нет и в помине, а перед ним голый череп, сплошной голый череп. Посмотрит, похвалит. Или, наоборот, не похвалит, и такое бывает. Но чаще, надо признать, хвалит, похвалит и переводит взор на глаза. Вернее, проводит, так скользнет по чужим глазам напротив, чтобы не раздражать. Лоб, глаза, складки возле рта, подбородок, это называется прочтение лица. Прочтением этим они занимаются, если верить тому, что они сами о себе говорят, чуть ли не с первых детских лет. Дело давнее, а потому даже сложился свой особый язык.
Есть литературный язык.
Есть язык улицы.
А здесь-то, какой язык? Сами аборигены хотели бы считать его авангардным, так и говорят, язык авангарда. Почему? Производное от авангардного сознания, и все это вполне серьезно, без улыбок, зато с полной дилетантской уверенностью в своей исключительности. Какие сомнения, оставьте. Да, авангард. Да, стихия. И никаких стихов. И никаких шестидесятых голов. Понятно, даже у шестидесятников должны быть головы. Если уж терять, то сразу головы, глядишь, кто-то пройдет по этим потерянным головам, пройдет, взойдет. Что-то в этом есть, кто может жить на столь гнусной улице, в этой вечной пыли, в самом центре, или сердце? пустыря. Пустырь как способ закалки, или как возможность загадки. Закаляться, кричать, как-то страшно, неловко. Загадывать, рыдать, просто рыдать. Сначала на крик, потом на слезы, какой это язык, к чему эти мимозы, брошенные прямо посередине улицы. Вырастил, есть тут любитель цветов, срезал, и рука не дрогнула, потом бросил, не выбросил, а бросил под ноги. Спросить? Пытались, жмет плечами, пусть ходят. Должны люди, хоть где-то должны они ходить по цветам.
Кто-то перешагивает, или делает вид.
Кто-то ступает, не глядя, спешит.
На продавленной мостовой, под грязной бессонной ногой, что может там быть. Вернее, что можно узнать, если выйти и долго шагать по этой продавленной вдрызг мостовой. Под этой, воспетой поэтом бетонной звездой. Как раненный заяц кричит. Как черная кошка шипит. Как долго стучит почтальон. Вот бланки. Вот ручка. Здесь подпись. Здесь дата. Стук слов, ушел?.. Перепиши! Волненье труб. Привычки губ. В глазах, давно погасший бунт. И под ногой, всегда размокший грунт. А в остальном? К чему весь этот шум, из ничего.