Антонина Петровна вернулась с очередного неудавшегося свидания.
Привычным взглядом окинула коридор. На коврике грязные, с белёсыми разводами от уличных реагентов, тёплые ботинки сына. В стороне, сбоку от калошницы, чисто вымытые, высушенные и смазанные специальным средством высокие белые сапоги дочери. Под двумя дверями полоски света, невнятное бормотание, обрывки музыки. Дети дома. На стук входной двери никто не вышел. Наверное, не слышали.
Антонина Петровна разделась, прошла в ванную. Сняла макияж, умылась. Пришла на кухню. В раковине сковородка, в ней маленький сотейник, вилка, ложка, стакан. Всё засохшее. Это сын ужинал. Никак не заставить его хотя бы заливать посуду водой! И что характерно – когда Антонина Петровна кормит его сама, то тут он придаёт очень большое значение сервировке. В суп ему надо положить ложку сметаны, посыпать зеленью и перцем. Тарелку со вторым украсить листьями салата, перьями зелёного лука, огурчик порезать тонкими дольками, чёрный хлеб треугольничками, овощной салат или соленья-маринады на отдельную тарелочку. А когда матери дома нет, он просто достаёт из холодильника оставленную для него еду - порцию супа, второе. Греет, ставит на поднос и утаскивает к себе в комнату. И там перед компьютером ест прямо из кастрюльки и со сковороды. И хотя холодильник набит под завязку, он не откроет ни одной крышки, не посмотрит, что там есть ещё, и ничем не разнообразит свою трапезу. Если же заранее не отлить суп или не положить на «его» сковородку котлету с макаронами, сам он этого не сделает, а просто сварит пельменей или закидается бутербродами.
Что ела дочка, сразу не понять – она всегда всё за собой убирает и моет. Причём, с маниакальным упорством. Казалось бы, хорошо, что дочка чистоплотная, но Антонину Петровну уже начинало пугать её болезненное стремление всё вымыть, продезинфицировать, не дать себе соприкоснуться с чем-то, чего касался другой человек, пусть даже и родной.
Антонина Петровна залила горячей водой посуду и включила чайник. Надо перекусить. Обедала в два часа, потом около пяти на работе попила чаю с пирожком, и всё. Конечно, сейчас уже восемь, лучше бы не есть, но «свидание» обошлось без ужина, за который, кстати, она готова была сама заплатить.
В объявлении было написано: интеллигентный москвич, уставший от одиночества, высокий, без вредных привычек, материальных и жилищных проблем, ищет спутницу жизни от 45 до 55 лет. Отзовись, моя половинка! И указан сотовый телефон. Антона Петровна ещё долго колебалась. По описанию жених – то, что надо: интеллигентный, без вредных привычек и проблем. А ей-то уже исполнилось пятьдесят пять, и она уже оформила пенсию! Неудобно себя предлагать, скажет: вы объявление читали? Староваты вы для меня. Но в этом номере газеты ничего подходящего больше не было. Тут ещё что было важно – москвич. Легко встретиться. Не сказать, чтобы Антонина Петровна так уж любила москвичей и считала московских мужчин самыми лучшими. Нет. Она и сама родом из посёлка под Новосибирском. Но в случае удачного развития событий с иногородним может встать вопрос о переезде, а она к этому не готова. У неё здесь работа, достаточно ответственная и хорошо оплачиваемая. Квартира. Дача. Дети, оба неустроенные. Могила мужа. Куда она от всего этого? Как пишут в газетах, «на переезд не согласна». И к себе нового мужа не приведёшь – дети взрослые, неудобно. К тому же это и неправильно. Жена должна идти жить к мужу, а не наоборот. Так что, мужикам, живущим далеко от Москвы, Антонина Петровна голову не морочила, хотя по описанию попадались очень привлекательные. Решив не терять неделю до выхода следующего номера газеты, всё-таки позвонила. Голос оказался достаточно приятным, его обладатель – многословным, радостно возбуждённым. Про возраст не спросил. Договорились встретиться.
Антонина Петровна стояла в скверике около памятника и смотрела, как он подходит – ниже её ростом, старый, плохо одетый, неопрятный, в засаленной серой вязаной шапочке, из-под которой сосульками свисают седые волосы. В руках опознавательный знак – скрученная в трубку газета с его объявлением. Первый порыв был – уйти, но он уже подошёл, по-свойски поздоровался:
- Тоня? Привет! Я Толик. – И сразу на «ты».
Бежать было поздно. Побрели по расчищенной дорожке. Погода замечательная. Морозец, безветренно, под ногами снег скрипит, над головой кружится в свете фонарей. Антонина Петровна любила зиму, и особенно когда город вот такой заснеженный. Её спутник красоты зимнего вечера не замечал. По крайней мере, романтики он в него не привнёс. Ему, видимо, было холодно, он выбросил в ближайшую урну газету, сунул руки в карманы и засыпал Антонину Петровну вопросами.
Работает ли она и сколько получает?
Есть ли дети и самостоятельные ли, то есть, живут ли отдельно и не надо ли им ещё помогать?
Какая у неё квартира, кому принадлежит, сколько человек прописаны?
Есть ли ещё родственники?
Будет ли она настаивать на официальной регистрации? Лично он предпочёл бы жить гражданским браком.
Нужен ли ей секс, а то у него с этим проблемы.
Он вёл себя бесцеремонно и напористо и словно торопился куда-то. Антонина Петровна не собиралась отвечать на его вопросы, напоминающие допрос или анкету, она предпочла бы беседу на отвлечённые темы с постепенным узнаванием друг друга, но понимала, что её спутник настроен по-другому. С трудом она смогла вклиниться между его вопросами и задать свои. Он отвечал быстро, как-то мимоходом, словно эта часть разговора была несущественна. Оказалось, живёт в общежитии. Антонина Петровна удивилась:
- Вы же писали, что у вас нет жилищных проблем!
- Так и нету! Я же не бездомный, у меня комната в общежитии, нас там всего четверо, и кухня большая есть, и душ, и туалет! И регистрация московская! Какие проблемы?
- Так вы не москвич?
- Почему не москвич? Я здесь десять лет живу! Сначала вахтой ездил, три месяца через три, а теперь, как развёлся, постоянно живу.
- А сами-то откуда?
- Да с Краснодара!
- А работаете где?
Он ответил очень официально, но малопонятно:
- В сфере ЖКХ.
Работник сферы ЖКХ – это и главный инженер, и слесарь, и дворник. Толик на главного инженера явно не тянет. Если только на слесаря. Для дворника лицом не вышел.
Сквер между тем кончился, они вышли на широкую улицу.
- Ну, чего? – нетерпеливо сказал Толик, остановившись и потирая руки в синтетических перчатках, покрытых катышками. – Холодно по улицам болтаться. Может, возьмём пивка, чебуреков – и ко мне? Посидим, познакомимся поближе. – Он игриво ткнул её в бок. – А то, может, и погреемся! А? Ты как? Вот в той кафешке классные чебуреки делают! Мы всегда здесь берём! - Он указал рукой на небольшую витринку, украшенную восточным узором. И, не чувствуя поддержки, снова заторопился: - Ты не думай, я угощаю! Это самая дешёвая точка на районе! А пива в магазине возьмём, возле общаги, там сейчас акция! Ну?.. Да не стесняйся, моих соседей дома нет, я предупредил, что с подружкой приду, они ж понимают!..
Антонина Петровна в который уже раз удивилась, какое у мужиков высокое мнение о себе. Видимо, сам факт того, что они носят штаны и писают стоя, даёт им основание считать, что любая женщина почтёт за честь, если они обратят на неё своё внимание, и в первый же день будет готова буквально на всё. С радостью.
Толик замолк, заподозрив неладное. Он переступал ногами, похлопывал себя по бокам и нетерпеливо заглядывал в лицо.
Антонине Петровне было противно, обидно и… неловко. В который уже раз. Однако недоразумение затянулось.
- Спасибо, Толик, - устало отказалась она. – Пиво, чебуреки и «погреться» - это без меня. Всего хорошего!
И пошла к остановке автобуса, слыша за спиной злую грязную брань.
Антонина Петровна сидела у окошка, смотрела на проплывающую улицу, всю в огнях и иллюминациях, с зазывными витринами магазинов и различных заведений, и продолжала изумляться. Зачем писать про себя явную неправду? Ведь при первой же встрече всё выяснится, и будет стыдно. Или им не бывает стыдно? Или они действительно себя так видят? Ну, ладно, вот договорились о встрече. Ты первый раз идёшь на свидание с этой женщиной, значит, должен постараться произвести на неё хорошее впечатление. Иначе на второе она не придёт. Им и на это наплевать? Считают, что женщина будет рада любому? Или они просто берут количеством, встречаясь каждый день с новыми, и кто-то, действительно, соглашается?
Всё-таки, встречают по одёжке. Внешний вид – это первое, что человек предъявляет при встрече. Воспитание, образование, интеллект, чувство юмора, богатый внутренний мир идут следом и проявляются при дальнейшем общении. Если, конечно, первое впечатление не отобьёт охоту к нему. Антонина Петровна не понимала, как можно прийти на встречу с женщиной – любой! – не побрившись, не вымыв голову, не постирав шапку, не почистив ботинки? Как можно сразу, в одностороннем порядке, переходить на «ты»? И неужели по ней не видно, что она не из тех женщин, которые соглашаются идти в общагу на пиво с чебуреками? Даже если бы он пригласил её в хорошее кафе или ресторан, она бы не пошла – он был нечист, несвеж, с плохими зубами, у него дурно пахло изо рта – и застарелым перегаром, и табаком в том числе. Это к слову об отсутствии вредных привычек. Показаться с ним в приличном месте было бы стыдно, а уж согласиться на совместную трапезу не заставил бы и самый сильный голод. В конце концов, она себя не на помойке нашла.
В общем, вечер опять пропал впустую и ничего, кроме испорченного настроения, не принёс.
Антонина Петровна заварила себе чаю, положила на тарелку кусок рыбного заливного. Быстро приняла душ, завернулась в тёплый красивый халат и села ужинать. Одна.
А ведь когда-то, не так уж и давно и в течение долгих лет, это было такое приятное время – позднее чаепитие. Когда дети были маленькие, их кормили отдельно, купали, укладывали, и, когда они сладко засыпали, у Антонины и Ивана словно открывалось второе дыхание – впереди ещё был целый вечер, только для двоих! И так много успевали они за эти три-четыре часа! И поужинать, и постирать, и приготовить на завтра еду и одежду, и прибраться, и наговориться, и полюбоваться на спящих детей – и всё вдвоём! И дела все делали вместе, в четыре руки! И впереди ещё расстилалась целая ночь на свежих простынях, с приоткрытым окошком – вдвоём!.. Потом дети выросли, стали школьниками, ужины стали совместными, с общими разговорами о школе, о спорте, о даче, о семейных планах на выходные, на каникулы… Потом дети стали совсем большими и после ужина или торопились по своим делам, или, чаще, закрывались у себя в комнатах с книжками, телевизором, телефоном. Но во все времена Антонина и Иван выкраивали минут двадцать перед сном, чтобы просто попить чайку. Вдвоём. И очень ценили свой нехитрый ритуал. А потом Ивана не стало, и всё рухнуло.
А жили они хорошо. Иван – военный, высокий, могучий, немногословный. Сказал – сделал. И для других его слово – закон. Ответственный, заботливый, руки золотые. Антонина за ним как за каменной стеной. Хотя и сама вполне самостоятельная. Торговый работник, высшее образование, хорошая хозяйка, верная подруга. Однажды она прочитала, что супруги бывают двух типов: супруги-друзья и супруги-любовники. Они с Иваном совершенно точно были супруги-друзья, супруги-соратники, супруги-партнёры. Они были одна команда. И любовь их не рвалась и не металась, как пламя на ветру, а горела ровно и мощно, как в добротной печи с толстыми стенами и хорошей тягой.
Антонина вышла замуж по большой любви за долговязого лейтенанта и, как нитка за иголкой, проследовала с ним по маршруту: Новосибирск, несколько отделённых гарнизонов, ГДР, Подмосковье, Москва. Они вырастили здоровых красивых детей, дослужились до звания полковника, купили квартиру, дачу, машину. Утро в их семье начиналось в семь утра. Муж, уже умытый и чисто выбритый, включал громко радио, зычным голосом объявлял: подъём! - и строил всех домочадцев на зарядку. У каждого в доме были свои обязанности и чёткие правила, которые неукоснительно выполнялись. Антонину, выросшую в семье военнослужащих, это нисколько не тяготило, она тоже не признавала лености, беспорядка, неорганизованности. Их семейная жизнь катилась вперёд без сбоев и потрясений, как хорошо отлаженный механизм по ровной дороге.
Дети хорошо успевали в школе. Занимались спортом: сын – лыжами, дочь – гимнастикой. Учились музыке: сын – по классу аккордеона, дочь – фортепьяно. В выходные всей семьёй ездили кататься на лыжах, на коньках, на велосипедах, летом купаться, осенью в лес за грибами. И в гости к друзьям, и в кино, и в театры, и в музеи, и на выставки – всегда вместе. Все рослые, светлые, хорошо одетые, всегда с фотоаппаратом – делать снимки для семейного альбома.
А потом случилась эта авария на сложном перекрёстке – когда в машину Ивана, делавшую поворот налево, врезался летевший на бешеной скорости нелегальный гость столицы без прав и документов. Причём Иван, как всегда, ехал, соблюдая все правила, и на поворот шёл, естественно, на зелёный свет, в потоке других машин.
Откуда взялся этот ржавый «Жигуль» с невменяемым и неопознанным водителем? Что помогло им встретиться в этой точке, в это мгновение?.. Судьба? Случай? За что?.. Подруга Вера всё время была рядом, не оставляла одну, помогала, успокаивала, как могла. Она сказала Антонине Петровне неожиданные слова:
- Тонь, если это несчастный случай, то не «за что?», а «почему?». Потому что к нам может приехать кто угодно – и псих, и наркоман – раздобыть себе машину и раскатывать на ней. Потому что его нигде не остановили, не проверили. Сколько он проехал до аварии? Неужели никто не заметил, что машина едет как-то подозрительно? Нас ведь часто останавливают, требуют показать и документы, и аптечку, и огнетушитель. Спросишь: в чём дело? – отвечают: проверка. Всё. А тут убийца за рулём! Это обязательно закончилось бы трагедией. Кто-то бы погиб – в машине, на тротуаре, на остановке, на переходе… Получилось так, что погиб Иван. Это страшное горе. Но и преступник погиб, значит, больше никого не убьёт.
Антонина Петровна напряжённо слушала.
- А если судьба, то тоже не «за что?», а «зачем?». Мы же не знаем, что про нас написано в Книге судеб. Может, Ивану была уготована долгая страшная болезнь, мучительная смерть? Он мог бы терпеть боль, но не смог бы перенести немощности, беспомощности, зависимости, того, что обременяет тебя, что ты видишь его таким. И с собой не смог бы покончить. Во-первых, грех, во-вторых, чтобы ты и дети не мучились всю жизнь чувством вины, что не всё для него сделали. Неизвестно, чего он избежал, погибнув вот так – мгновенно, в расцвете сил, вырастив детей. Может, судьба была к нему милостива и послала быструю, лёгкую смерть, чтобы избавить от чего-то более ужасного? Ты об этом не думала?
Нет, Антонина Петровна об этом не думала.
- Ты прости меня, Тонь, жестокую вещь скажу. Прости. Но ты ведь жалеешь не Ивана, он, скорее всего, даже не успел понять, что произошло. И сейчас ему уже хорошо. А жалеешь ты себя, что осталась без любимого человека, тебе плохо без него. И мне тебя жалко – сил нет! Ну, что делать, держись, подруга! Что случилось, то случилось. Надо жить дальше.
Как ни странно, но слова Веры помогли Антонине Петровне что-то переосмыслить и, по крайней мере, принять случившееся как данность.
Дети же, когда она попыталась поделиться с ними этими мыслями, сочли её чуть ли не предательницей. Каждый из них воспринял гибель отца, как свою единоличную трагедию. И это отдалило их друг от друга. Саша чуть не бросил институт – у него накопились задолженности, он уходил в академический отпуск, возвращался, потом его отчислили, он по настоянию матери восстановился. Наконец, с грехом пополам, получил диплом. Долго не мог устроиться на работу, пришлось просить знакомых посодействовать. Алина, наоборот, спряталась в учёбу – пошла получать второе высшее образование. Занята была целыми днями, никуда не ходила, ни с кем не общалась. На любые материны замечания реакция у обоих одинаковая: у меня папа умер!
Со временем всё как-то утряслось, жизнь наладилась. Но приобрела неожиданно уродливую форму – перестала быть общей, семейной. Каждый приходил-уходил, ел, мылся – всё в разное время, без согласования с другими. Не стало совместных обедов-ужинов, прогулок, уборок, поездок на дачу, походов в гости, в театр. Квартира превратилась в коммуналку, вернее, в пансион с двумя бесплатными постояльцами. Антонина Петровна вела хозяйство, Алина занималась собой, Саша тусил в клубах, с друзьями, влюблялся в девушек и постоянно приводил их домой, вызывая вполне обоснованное недовольство сестры. Чаще всего они приходили вечером и сразу шмыгали в Сашину комнату, Антонина Петровна не со всеми пересекалась и, в общем-то, не особо интересовалась. А тут заметила, что уж который день является одна и та же.
Антонина Петровна вышла утром из своей комнаты и поморщилась - в квартире стоит такой запах, как будто палили курицу. Не иначе, эта девица решила продемонстрировать свою хозяйственность и с раннего утра, пока спит Саша, занялась готовкой. Антонина Петровна моментально представила себе пупырчатую, покрытую остатками перьев, куриную тушку (где она её только взяла?), которую держат над огнём газовой горелки - одной рукой за голову, другой за когтистые лапы - и поворачивают то одним боком, то другим, а мельчайшие капли жира разлетаются и оседают на новой плите, на кафеле, на нижней стороне импортной вытяжки. А хлопья сажи – на гипюровых занавесках. Она решительно вошла в кухню. Одетая в рубашку Саши, под которой ничего не было, девица стояла посреди кухни, задрав одну ногу на табуретку, и спичками палила волосы. То есть, делала эпиляцию. Судя по смраду, который наполнял кухню, волосяной покров у потенциальной невестки был мощным. Антонина Петровна остановилась в дверях, сложив руки на груди. Девица кинула последнюю спичку в чашку, стоящую на столе, и, крепко потерев ладонями икры, опустила ногу.
- Это что такое? – сдерживаясь, спросила Антонина Петровна.
- Что? – обернувшись, удивилась девица и, проследив за взглядом хозяйки, с лёгким недоумением пояснила: - волосы палила.
Мол, чего непонятного, обычное дело.
Взяла чашку, вытряхнула обгорелые спички в мусорное ведро и, звякнув о блюдце, поставила чашку на место. Эту чашку они с Иваном купили в Праге. Антонина Петровна её очень любила и только из неё пила утренний кофе. Девица пожала плечами и скрылась в ванной. На кухне появился Саша – заспанный, недовольный, подозрительный.
- А Нонна где?
А, так она ещё и Нонна!..
- Если ты о девице, которая разгуливает по квартире в твоей рубашке на голое тело, то она пошла в ванную.
- А-а-а… А воняет чем?
- А это она волосы палила. – Доложила Антонина Петровна и уточнила: - на ногах.
- А-а-а… - ничего не поняв, протянул Саша. – Ты бы хоть форточку открыла.
Антонина Петровна поставила в раковину свою любимую чашку, открыла форточку.
- Где ты её нашёл?
- Почему сразу «нашёл»? – обиделся Саша, - мы познакомились в кафе.
…Сын работает менеджером в совместной российско-итальянской мебельной фирме. И притом, что живёт с мамой на всём готовом, денег у него никогда нет. В дом он не покупает ничего – ни батона хлеба, ни коробка спичек, ни газеты с программой. Каждый день Антонина Петровна приготавливает ему на работу контейнер с едой – на перекус, а на обед он приходит домой, благо работает недалеко. И часто прихватывает с собой приятелей с работы. Вот тогда он по-хозяйски лезет в холодильник, в шкафы, всё достаёт, открывает, греет, перекладывает… Угощает всех с размахом, благо запасы позволяют. Продуктов во время этих набегов уничтожается много, но ещё больше портится. Саша лезет одной ложкой в разные блюда, греет целую кастрюлю ради двух порций, недоеденное второе сваливает с тарелок обратно, забывает убрать в холодильник, всё киснет в тепле до вечера. Раковина полна грязной посуды, плита, столешница – всё обляпано, обеденный стол до конца не убран, весь в крошках. Дочь обычно приходит домой раньше Антонины Петровны и очень возмущается, видя такое безобразие. Саша вяло огрызается. Потом дочкино возмущение выливается на голову возвратившейся матери. В то же время Саша любит посидеть вечером с приятелями или с девушкой в кафе, ресторанчике. Причём, деньги на эти посиделки часто одалживает у матери – и не всегда с отдачей. Небрежные просьбы одолжить тысчонку-другую, чтобы прогуляться или сходить в кино, пятёрку до конца недели – дело обычное. И вот, значит, в очередном кафе его подцепила очередная соискательница на устройство своей жизни в столице. Причём именно так – подцепил не он, а его, и это не первый раз, не второй и не третий. Очередной.
Антонина Петровна вздохнула.
- Она, конечно, сидела с подружками за соседним столиком?
- Нет, она там работает, официанткой.
- А живёт где?
- В Выхино, снимают с девчонками. Только сейчас хозяин их выставил, говорит, не будет больше сдавать. У него сын женится, будет там жить. Ремонт уже начали.
- Понятно…
- Мам, ты нас завтраком покормишь?
Куда деваться… Лучше она сама приготовит и подаст, чем они будут хозяйничать на её кухне и рыться в холодильнике. После них расстройства и уборки на полдня.
Достала ветчину, яйца, хлеб, сыр, йогурты, печенье. Включила газ, поставила сковородку.
- И где она теперь будет жить?
- Ну, пока у меня, а там видно будет. Придумаем что-нибудь.
- Ты придумаешь?
- Ну… вместе.
Антонину Петровну никак не устраивало, что какая-то неизвестная девица будет обретаться в их квартире. Сама она целыми днями на работе. Что тут будет в её отсутствие? В квартире есть и деньги, и документы, и кое-какие ценности. А тут чужой человек. У Саши хватит ума ещё и ключи ей дать. А самое главное – дочь, Алина. Если Антонина Петровна как-то старалась терпеть появления в своём доме незнакомых девиц в надежде, что когда-нибудь попадётся нормальная домашняя девушка и у сына сложится, наконец, личная, а в идеале и семейная жизнь, то дочь с этим мириться не желала категорически. И Антонина Петровна её понимала. Это невыносимо - знать, что твоей ванной, туалетом, кухней пользуются чужие, как правило, наглые и бесцеремонные девицы сомнительного поведения. Впрочем, чаще всего поведение их сомнения как раз не вызывало. Страшно представить, какую заразу они могут принести в чистый семейный дом! Объяснить всё это Саше было невозможно. Антонину Петровну очень огорчала его неразборчивость. Квартира превращалась в минное поле – омерзение и страх мешали пользоваться ванной, туалетом, посудой, приходилось всё время помнить, что сначала нужно вымыть, продезинфицировать. Или стараться пользоваться, как в общественном месте – не касаясь, не дотрагиваясь. Рука, автоматически потянувшаяся к чашке, мылу, крану, полотенцу, в последний миг брезгливо отдёргивалась. Алина выскакивала из ванной с воплями, что флакон с её дорогим гелем-шампунем-бальзамом-скрабом ополовинен и облеплен чужими волосами. Её трясло, а Саша обижался, дулся и кричал, что мать и сестра его не любят и думают только о своём комфорте, а на него, Сашу, им плевать! Антонина Петровна устала жить на вулкане и объясняться с обеими сторонами конфликтов. Был бы жив Иван, не было бы всего этого бедлама. А был бы покой и порядок, как всегда. Но Ивана нет…
Громко щёлкнула задвижка на двери, из ванной, обмотавшись Алинкиным полотенцем, вышла Нонна.
- А чё-то я тонких прокладок не нашла. У вас обычные ежедневки есть? Дайте, а то я не захватила с собой.
Антонина Петровна не нашлась даже, что ответить. Она тяжёлым взглядом посмотрела на Сашу, и он торопливо сказал:
- Мам, ну дай ей! Тебе что, жалко? Не к Алинке же обращаться – она опять заведётся, как…
Тут кстати и Алина появилась:
- Моё полотенце!.. Мама! Когда это кончится?.. Ну, скажи ты ему!.. Почему я в своём доме не могу своё полотенце в ванной оставить?..
- Ой, да чего так орать-то? – удивилась девица. – Не съем я твоё полотенце. На место повешу.
Задохнувшись от возмущения, Алина рванула на себя дверь, заглянула и взвыла:
- Мама!.. Почему на батарее чужие трусы?!. Здесь у нас что – общественная помывочная?!.
Понеслось…
Отношения Саши с Нонной длились три недели, в течение которых она отъелась, отоспалась, отстирала свой скудный гардероб. Антонина Петровна всё это время приходила на работу позже, благо её должность позволяла некоторую вольность. Не могла же она оставить эту мутную девицу одну в квартире! Саша и Алина уходили в восемь, ей самой нужно выходить в половине девятого, к каким часам ходит на работу Нонна, она так и не поняла. У неё вообще было подозрение, что она ходит не на работу. Во всяком случае, на работу по графику это похоже не было. Да и Саша как-то обмолвился, что она ездит на какие-то собеседования и кастинги. И по вечерам они уже не всегда приходили вместе, Нонна часто являлась поздно, когда все уже ложились спать. От неё исходил крепкий запах пота, дешёвой косметики, табака, алкоголя. Обстановка в квартире была накалена до предела. Алина демонстративно ходила в туалет и ванную с большим флаконом дезинфицирующего средства, а свои щётку, пасту, мочалку, прочие гигиенические средства носила с собой в прозрачной пластиковой сумочке на молнии. Как в дешёвом пансионате, где удобства в конце коридора. У Антонины Петровны болезненно сжималось сердце. Было очень жалко дочь. И Сашу было жалко – наивного, незрелого, который, намывшись, побрившись, обрызгавшись дорогой туалетной водой, весь вечер не расстаётся с телефоном, прислушивается к домофону в ожидании своей возлюбленной. Антонина Петровна всех кормила завтраком, провожала, приводила в порядок кухню и собиралась сама, поторапливая Нонну, которая, плотно наевшись, долго плескалась в ванной, от души пользуясь всем, что попадалось ей на глаза.
- Да иду уже, иду!.. – бурчала она, вполне, впрочем, по-родственному. – Щас, ногти только высохнут! – и трясла растопыренными пальцами, на которых красовался Алинкин лак.
В один из вечеров она вернулась сильно возбуждённая, в новых сапогах и куртке – всё яркое, блестящее, с молниями, цепочками, какими-то висюльками. Не обращая внимания на вертевшегося вокруг неё Сашу, побросала в большой пакет свои пожитки. Попутно прихватила тапочки, которые ей выделила Антонина Петровна, красивый Алинкин палантин и кожаные перчатки, лежавшие на открытой угловой полке в прихожей. Немытыми после улицы и туалета руками вытащила из миски тёплую котлету, положила на кусок хлеба и, торопливо откусывая и облизывая пальцы, сообщила, что нашла и жильё, и работу, и вообще, жизнь её резко меняется. В лучшую сторону. Саша робко поинтересовался: а как же он? Потом начал бормотать о своей любви и просить остаться. И закончил ревнивыми выкриками, что она его не любит, только пользуется, а уходит потому, что нашла себе другого! Нонна доела котлету, запила её соком прямо из пакета, вытерла пальцы посудным полотенцем и доходчиво объяснила Саше, что да, нашла другого, перспективного, что он, Саша, дать ей ничего не может и такой женщины, как она, не достоин, и вообще не мужик, а сосунок при мамкиной титьке. Что, в общем, было правдой. А за крышу и кормёжку, прибавила Нонна, она расплачивалась с Сашей каждую ночь. Так что в расчёте. А сейчас ей некогда, её ждёт машина у подъезда. Всем пока! Саша, терзаемый ревностью, побежал к окну, а Антонина Петровна закрыла за Нонной дверь и подумала, что завтра же нужно вызвать мастера из фирмы и сменить личинку замка.
Какое-то время в доме было относительно спокойно. Саша периодически с кем-то встречался, иногда приводил домой. С мамой не знакомил. Просто поздно вечером тихонько проводил подружку к себе в комнату и запирал дверь. А утром они старались незаметно уйти, часто без завтрака.
Но полгода назад Саша познакомился с Настасьей. Судьбоносная встреча случилась в метро. Саша сидел на скамейке, широко расставив колени, высокий, дорого и модно одетый, слушал плеер и рассеянно поглядывал по сторонам. В вагон вошла девушка и встала в уголке около закрытых дверей, наискосок от Саши. Она обратила на себя внимание многих пассажиров – до того странно и нелепо выглядела.
На ней была тёмная юбка с невразумительным, каким-то линялым узором, начинавшаяся под грудью и волочившаяся по грязному полу, чёрная вытянутая вязаная кофта с отвисшими карманами и тряпочный рюкзачок, сильно смахивающий на вещмешок времён Гражданской войны, с луковицами по углам. Рюкзачок был украшен аппликацией в виде вязаной кошачьей морды. Жидкие светлые волосы собраны в небрежный хвостик. Те, что не попали под заколку, свисают вдоль лица. Сквозь них торчат сильно оттопыренные хрящеватые уши. Лицо бледное, узкое, сама худая, кисти рук крупные, костлявые, из-под юбки выглядывает босая нога, обутая в плетёную босоножку. Видно, что пальцы разной длины, не образуют ровную овальную линию, а мизинец вообще свесился с подошвы между двумя ремешками и чуть что не скребёт пол. Лицо невыразительное, взгляд отрешённый.
Саша, держа в руке наушники, в которых плескалась популярная клубная песенка, и приоткрыв рот, не мог отвести глаз и боялся, что кто-нибудь подойдёт, возьмёт за руку и уведёт её от него. Девушка пошла вдоль вагона, рассеянно глядя перед собой, и вдруг поезд качнулся, она зацепилась за Сашино колено и чуть не упала. Саша подхватил её за острый локоток, вскочил и усадил на своё место. Вышли они вместе. Саша с первого взгляда, с первого прикосновения влюбился и в это невыразительное бледное личико, и в растущие перпендикулярно к голове зазубренные ушки, наивно выглядывающие из неровно подстриженных прямых волос, и в трогательно торчащий в сторону замурзанный мизинец. Она показалась ему такой хрупкой, беспомощной, такой одухотворённой, загадочной, так явно возвышающейся над повседневной толпой, что его даже охватил озноб от одной только мысли, что она могла войти в другой вагон.
Он привёл её домой и познакомил с матерью. Она надломилась в коленях, изобразив подобие книксена, и, не поднимая глаз, еле слышно представилась:
- Настасья… Можно просто Ася…
Антонина Петровна с пристрастием приглядывалась и прислушивалась к очередному увлечению сына. Тихий голос – не говорит, а шелестит, глаза застенчиво опущены, нервные пальцы всё время что-то теребят. Выглядит странно – то ли монашка, то ли побродяжка, то ли, не дай Бог, наркоманка. Девушка сняла свою безразмерную кофту, оставшись в несвежей маечке, и Антонина Петровна с облегчением перевела дух – руки были чистыми. Хотя, они ведь не только колются, и не обязательно в руку…
Ася положила свой рюкзачок на банкетку, нога об ногу, не расстёгивая, скинула босоножки. Антонина Петровна замешкалась – какие предложить тапочки? Девушка, видимо, весь день ходила по городу на босу ногу – ноги, мягко говоря, грязноватые. Достать ей старые пластиковые шлёпанцы, в которых Антонина Петровна моет пол в квартире и на площадке? Она открыла калошницу. Ася прошептала:
- Спасибо. Не надо. Я так… - и блаженно пошевелила пальцами ног, которые, освободившись от стягивающих ремешков, растопырились ещё больше.
В это время тряпочный рюкзачок зашевелился, по велюровой банкетке расплылась лужа, а по передней поплыл резкий запах.
- Что это?.. – испугалась Антонина Петровна.
- Ой, это Любаша!.. - шёпотом воскликнула Ася, бросаясь к рюкзачку. – Понимаете, мы сегодня приют для бездомных кошек открывали, за городом, а она, представляете, вцепилась в меня и смотрит так… Ну, в общем, не смогла я её там оставить. Она же мне доверилась!.. А у вас молоко есть? – и, подняв глаза на Антонину Петровну, торопливо добавила: - я всё вытру, вы не волнуйтесь!
Она развязала тесёмки и извлекла на свет грязную, облезлую, очень тощую, явно помоечную кошку.
- Я её Любой назвала, Любашей. От слова «Любовь». Правда, красиво?..
Кошка, не привыкшая к рукам и напуганная незнакомой обстановкой, злобно шипела и вырывалась. Антонина Петровна поморщилась. Любовью звали её бабушку Любу, самого главного человека её детства. С тех пор она привыкла относиться и к памяти об ушедшей бабушке, и к этому имени, и к самому чувству – любовь - с благоговением. Саша, не умевший обращаться с кошками, не делал никаких попыток помочь девушке, только смотрел на неё во все глаза, и вид у него был глупый.
- А где ваши питомцы? – спросила Ася, пытаясь успокоить только что выпущенное из мешка животное. – Кто у вас? Кошечки? Собачки? Надо с ними Любашу поскорее познакомить, чтобы она успокоилась!
Антонина Петровна пришла в ужас. Эта несуразная девица собирается выпустить здесь шелудивую уличную кошку?!. Этого ещё не хватало! У Антонины Петровны никогда не было домашних животных, и не потому, что она их не любила, нет. Просто она считала, что проживание в городской квартире – для животного мучение. Тесно, высокий этаж, бетонные стены, короткие прогулки в холодное время года, только чтобы собака сделала свои дела. Подходящих мест для прогулок рядом нет, значит, придётся водить несчастное животное в наморднике по грязным тротуарам, заплёванным бомжами и приезжими, засыпанным разъедающими лапы реагентами, или по замусоренному пустырю с риском поранить лапы битым стеклом. В парк рядом с домом вход с собаками запретили, и правильно, но по вечерам всё равно гуляют, хотя и жалуются на клещей. Кошка же вообще может всю свою жизнь прожить, видя улицу, траву и деревья только из окна. Если бы был жив Иван и они, как мечтали, переехали на пенсии за город, тогда обязательно завели бы и собаку, чтобы жила в тёплой будке во дворе, и кота, чтобы гулял, где хотел, и приходил бы домой поесть и поспать на мягкой перинке. С собакой ходили бы и в лес по грибы, и на речку купаться, и на рыбалку бы Иван её брал с собой. И никого бы не кастрировали. Вот это была бы у зверей интересная, полноценная жизнь. А в городской квартире - шерсть, ободранные обои и диваны, запах псины, кошачьей мочи, а то и ещё чего похуже, если кошка попадётся пакостливая. Антонина Петровна содержала свою квартиру в большой чистоте и не могла допустить, чтобы по ней носилась блохастая, а возможно, и лишайная, бродячая кошка.
- Кошек и собак у нас нет. – Сухо сказала она девице. – И заводить не собираемся.
Саша сделал большие глаза. Ася прижала кошку к себе.
- Ей бы поесть… Она же голодная…
Эти простые слова мгновенно включили основной инстинкт Антонины Петровны, а именно – накормить, напоить, дать с собой, и, влекомая им, она пошла на кухню. Покрошила в миску две котлеты, белого хлеба, залила тёплым куриным супом. Поколебалась и из соображений гигиены поставила миску в туалет, в угол справа от двери. Кошка вывернулась из рук, шлёпнулась около миски и тут же принялась жадно есть. Бока её ходили ходуном, хвост нервно подрагивал. Антонина Петровна тихо закрыла дверь.
- И нам чего-нибудь пожевать, ладно, мам?
Антонина Петровна стала собирать на стол, прислушиваясь к звукам, доносящимся из туалета. Кошка, видимо, заглотила еду с бешеной скоростью и уже вылизывала миску, брякая ею о плиточный пол и кафельные стены.
Нежно пропел домофон, и через пару минут в квартиру вошла Алина.
- Мам, чем это воняет? – недовольно спросила она. – Кто-то в кошачью какашку на улице наступил?
Она стала внимательно осматривать подошвы у всей обуви, стоявшей на коврике в прихожей, заметила незнакомые босоножки.
- У нас гости?
И пошла к туалету.
- Опять свет не выключили!..
Из приоткрытой двери с утробным воем вылетела кошка, наткнулась на Алину, вскинулась в панике на задние лапы, передними проехалась сверху вниз по её голым ногам, оставив глубокие кровавые царапины, и, скользя по плитке, умчалась в глубь квартиры.
Алина пронзительно закричала.
Антонину Петровну разрывало острое желание кинуться одновременно в четыре стороны – помочь дочери, поймать злосчастную кошку, врезать хороший подзатыльник Саше и выставить за дверь Асю, которая, причитая, посеменила босыми ногами вслед за своей Любашей в гостиную, где лежал пушистый светлый ковёр.
Всё же она кинулась к Алине, попутно отвесив Саше леща, от которого у самой же заломило руку. По ногам дочери струились ручейки крови. Она оттолкнула мать и заперлась в ванной.
Антонина Петровна привалилась к стене. Голова наливалась звенящей свинцовой тяжестью. Что за наказание этот Саша!.. У него просто талант создавать всем проблемы! Вроде взрослый уже, тридцать лет скоро, а живёшь с ним, как на пороховой бочке. Никогда не знаешь, чего от него ожидать. То ли он такой наивный, то ли просто непутёвый, то ли вконец избалованный… В который раз Антонина Петровна мысленно обратилась к мужу: как же плохо без тебя, Иван… трудно… царствие тебе небесное…
Такое обычное событие, как знакомство с новой девушкой сына, повлекло за собой череду неприятностей.
Кошка не просто располосовала Алине ноги, она ещё занесла какую-то инфекцию, вдобавок к воспалению открылась непонятная аллергия. Алина долго лечилась. В результате у неё остались длинные белые шрамы, особенно заметные на загорелых ногах. Кто оказался виноват в том, что теперь она не может загорать и носить летом короткие платья? Конечно, мать.
Банкетку из передней пришлось выбросить и месяц потом искать по магазинам подходящую новую, пол промыть с сильным дезинфицирующим средством, ковёр из гостиной сдать в химчистку. Кто всем этим занимался и всё оплачивал? Правильно, мать.
Кто вместо помощи в ликвидации последствий визита новой Сашиной подружки узнал, что её волнуют только вещи и деньги, и собственное благополучие, и ещё эта надутая Алиночка, что ради них она готова выгнать живое беззащитное существо? Всё она же. Мать.
И кто при этом считал себя самым пострадавшим, не нашедшим понимания и поддержки в родной семье, всячески препятствующей его личному счастью? Понятно, Саша.
Его отношения с Асей очень беспокоили Антонину Петровну. Это было самое длительное его увлечение, более похожее не на влюблённость, а на зависимость. Ася была девушкой странной и Антонине Петровне совершенно непонятной. А по определению Алины – «мутной».
При том, что Ася часто была у них дома и охотно общалась, она умудрилась не сообщить о себе никаких конкретных данных. Неизвестно было, сколько ей лет. Спросить прямо неудобно, а по внешности и поведению ей можно было дать и девятнадцать, и тридцать пять. Причём, Саша горячо отстаивал первый вариант, а Антонина Петровна склонялась ко второму. Где живёт? Она рассказывала о бабушкиной квартире на Гоголевском бульваре, о родительской двушке в панельной пятиэтажке в Медведково, которую вот-вот должны снести и дать квартиру в новостройке, о доме другой бабушки в Подмосковье, с печным отоплением и колодцем на углу улицы, про комнату в коммуналке, которую снимает с подружкой… И Саша, действительно, провожал её и в центр, и в Медведково, и даже ездил на выходные в деревню выкапывать картошку. Это Саша, который на даче не мог самостоятельно морковку из грядки выдернуть! Ни с кем из своих родственников она его не знакомила, и бабушке этой, похоже, не приходилась внучкой. Так что, какой из этих адресов был местом её прописки и где она фактически жила, осталось неизвестным. У Антонины Петровны сложилось впечатление, что она вообще девушка без адреса и всё своё носит с собой. При ней всегда был рюкзачок, сумка, надетая наискосок через голову, маленькая торбочка с длинным шнурком на шее – и всё это одновременно. Одежду меняла редко, и была она почти всегда не по размеру и не по сезону. Личико невзрачное, но милое, какое-то детское, наивное. Однако, Антонина Петровна острым женским взглядом подметила сеточку морщинок в уголках глаз, чуть-чуть дряблую шею, руки, косточки на ногах и была уверена, что она старше Алинки.
Она рассказывала какие-то истории из своего детства, но в какие годы они происходили и где, кто её родители, и живы ли они - понять было невозможно. Как и то, какое у неё образование. Судя по рассказам, она где-то изучала философию, психологию, социологию, но в каком вузе и закончила ли его, непонятно. Впрочем, речь у неё была правильная, девушка если и не с высшим образованием, то, по крайней мере, начитанная. Ещё она постоянно говорила про разные курсы, семинары, тренинги. То ли она их посещала, то ли там преподавала, то ли организовывала – неясно. Носила на одном шнурке православный крестик, на другом значок пацифиста, на запястьях пёстрые фенечки, на внутренней стороне предплечья татуировку в виде длинной надписи иероглифами. Ходила в церковь, соблюдала посты и обнималась с тусующимися в метро наголо обритыми парнями и девушками в оранжевых хламидах, с которыми явно была знакома.
Антонина Петровна подозревала, что у неё за плечами бурное неблагополучное прошлое, и не понимала, чем она привлекает её избалованного шалопая, любителя ночных клубов и гламурных девушек.
И самое непонятное – чем она вообще занимается, где работает, на что живёт? По всему видно, жизнь у неё очень насыщенная, но беспорядочная. Антонина Петровна пыталась что-то разузнать у Саши, но он по этому поводу не парился, а только злился на мать. Тогда, чтобы не портить отношения с сыном, она прекратила попытки что-то выяснить при помощи вопросов и стала внимательно слушать, что она рассказывает сама, о чём они говорят с Сашей. Вот приходят они вечером домой, Антонина Петровна кормит их ужином, присаживается к столу, ненавязчиво поддерживает разговор. Саша рассказывает о простых, всем понятных рабочих моментах. Например, что через две недели приезжает представитель итальянской стороны с большой проверкой. Начальство уже сейчас всех на уши ставит, требует, чтобы порядок был идеальный во всех документах! А у них в отделе один менеджер уволился, ещё одна в декрет ушла! И на их место никого брать не собираются, а обязанности просто распределили на четверых оставшихся. За ту же зарплату! Да ещё вводят систему штрафов! Вообще!.. А сегодня он разговаривал по телефону с итальянским коллегой, говорили по-английски, и оба удивлялись тому, как хорошо друг друга понимают! А когда приходится разговаривать с англоязычным человеком, то своего английского катастрофически не хватает. И они пришли к общему выводу, что лучше всего говорить с иностранцем на третьем языке, который для обоих не является родным.
Из рассказов же Аси выходило, что она постоянно принимает участие в каких-то акциях по защите окружающей среды, бездомных животных, инвалидов. В организации приютов для кошек-собак, сбора денег и вещей для бомжей, центров для неблагополучных подростков. А также работает волонтёром в детских домах и хосписах, распространяет духовную литературу, собирает пожертвования на восстановление храма и одежду для детей бедных прихожан. То есть, говоря одним словом, занимается благотворительностью. Это, конечно, хорошо и даже благородно, но Антонина Петровна верила только в конкретную, адресную помощь. Помогать всем – значит, не помочь никому. Ася постоянно в хлопотах, мотается по городу и области, выезжает «в регионы», безостановочно говорит по телефону. Как можно заниматься всем этим одновременно? И когда? Чтобы это всё успевать, нужно не работать. Тогда жить на что? Саша говорил, что Ася свободная, независимая, творческая личность, видимо, имея в виду отсутствие постоянной работы и стабильного заработка. Бабушка назвала бы её блаженненькой. Алинка уверяла, что она сектантка и затягивает в свою паутину дурачка Сашу.
Раз-два в неделю она оставалась у него ночевать. А он у неё – никогда. Видимо, ни в бабушкиной, ни в родительской квартире у неё не было своей комнаты. Или этих квартир в помине нет, ехидно говорила Алина, или что-то и есть, но там живут её дети, а возможно, и муж, алкаш какой-нибудь или наркоман.
Единственное, что удалось выяснить окольными путями – это то, что комнату в коммуналке они не снимают даже, а пользуются ею по договорённости с хозяином, живущим за границей. Квартира населена алкашами, гастарбайтерами и бывшими зеками. Считается, что девчонки присматривают за комнатой, поэтому оплачивают только квартплату по квитанции. О том, что они временно устраивают в ней тех, кому негде жить, а также притаскивают найденных на улице животных, хозяин наверняка не знает. А соседям по барабану. Однако, предоставление жилья не решало всех проблем Асиных подопечных. Им требовались еда, одежда, деньги на телефон, на проезд, на карманные расходы. Водкой, сигаретами и наркотой они как-то умудрялись обеспечивать себя сами. Ася постоянно была озабочена поиском средств для них. Даже, как выяснилось, стояла с расписным деревянным ящичком в метро и в торговом центре. Антонина Петровна с содроганием представила себе, как худая, бледная, с синяками под глазами Ася в своей юбке до полу, вытянутой кофте, с тряпочной котомкой на спине практически побирается, вызывая у публики жалость своими неровными оттопыренными ушками и торчащими из босоножек замурзанными пальцами. Хорошо хоть, не в том центре, где она работает.
Впрочем, Ася закидывала удочку и к ней – очень вежливо пыталась выяснить судьбу списанных и просроченных товаров, объясняя, что они были бы большим подспорьем для тех, кто не может купить себе нормальных продуктов. Ведь мы же в ответе за тех, кого приручили, цитируя Экзюпери, мягко объясняла она Антонине Петровне, раз предоставили нуждающимся людям жильё, дали надежду, значит, нужно их поддерживать до тех пор, пока у них всё не устроится. И нет ли у Антонины Петровны старой, ненужной одежды, обуви, одеял? Они бы очень пригодились. Но Антонина Петровна считала, что протянуть руку помощи не значит подставить шею, и чётко разъяснила, что большую часть товара поставщики забирают обратно – на возврат, на обмен, на переработку. Часть продаётся в магазине именно как уценка. А остальное по договору забирают в подмосковное фермерское хозяйство на корм скоту.
Что касается ненужной одежды – она много лет всё отправляет родителям. С ними живёт её младшая сестра с семьёй, рядом ещё родственники. Зарплаты там низкие, поэтому, хоть все они работают, не пьют и не ленятся, приходится трудновато. Антонина Петровна знает, что все вещи мирно и разумно делятся между всеми – кому что нужнее, кому что подходит. Относятся к ним бережно и потом ещё передают – и друг другу, и соседям. У неё уже давно сложилась привычка – два раза в год, в конце зимы и в начале осени она пересматривает гардероб и откладывает то, что уже не носится, мало, надоело, вышло из моды, просто не подходит, потому что было куплено под влиянием минутного настроения. Всё это вещи добротные, недешёвые, в очень хорошем состоянии. Она укладывает их, выстиранные, вычищенные, отглаженные, аккуратно сложенные, в большую клетчатую «челночную» сумку, добавляет московские гостинцы, лекарства и передаёт с проводником. И раз в год, летом, обязательно едет на неделю в гости, повидать своих. Там она старается купить что-то нужное, оплатить какой-то ремонт, засучив рукава, помогает сделать генеральную уборку и всегда оставляет матери приличную сумму денег. И знает, что мать распорядится ими разумно и справедливо. Старики у неё, слава Богу, крепкие, бодрые, держат большое хозяйство – огород, сад, скотину, птицу. Так что она может быть спокойна – они ни в чём не нуждаются, благодаря своему труду и её скромной помощи. Здоровья бы им только…
Ася тогда, казалось, всё поняла и не стала настаивать. Однако, скоро Антонина Петровна обнаружила пропажу нескольких Сашиных вещей. А потом услышала, как Саша бурно возмущался, потому что выяснилось: Ася уговорила его отдать свою «лишнюю» одежду двум живущим у них в комнате мужикам, которые никак не наскребут денег, чтобы уехать домой. А на следующий день дверь им открыл один из обитателей этой жуткой квартиры – недавно освободившийся бугай со шрамом на лице и тюремной росписью по всему телу – одетый в Сашины американские джинсы и фирменную курточку, которая трещала на нём по всем швам. Оказалось, что, как только благодетели ушли, довольные, что приодели своих подопечных, те тут же продали вещи соседям и теперь дрыхли на полу – пьяные, обкуренные, хрипящие и воняющие. Худая собака с затравленным взглядом и поджатой лапой гоняла по полу пустую консервную банку.
Антонине Петровне было жалко хороших вещей, но она надеялась, что теперь Саша, может быть, начнёт что-то понимать. Ася что-то успокаивающе шептала, и Сашин голос тоже становился тихим, растерянным. Антонина Петровна сдержалась – не упрекнула, не позлорадствовала. Хотя у неё много чего накопилось высказать.
Дома у них Ася была тиха и скромна – глазки в пол, голосок еле шелестит. Ест мало, и видно, что к хорошей домашней еде не приучена. В ванной более чем на несколько минут не задерживается, хозяйских гелей, шампуней, полотенец не трогает. Алина брезговала ею больше, чем Нонной.
- Она что, вообще не моется? Вот увидишь, она нам вшей притащит от своих бомжей или блох от собак! Как Сашка с ней в постель ложится? После неё же бельё надо кипятить, а его самого обрить наголо! А лучше её. Мама! Когда это кончится?!.
Хотела бы это знать и Антонина Петровна. Но Саша, который всегда любил ухоженных, душистых, накрашенных, нарядных девушек, словно ослеп. И причина была проста и банальна – «ночная кукушка». Когда они закрывались в комнате, оттуда по всей квартире разносились такие громкие, какие-то киношные, Асины стоны и крики, словно включили на всю катушку порнофильм. Прости, Господи!.. Оказывается, голос у неё был, да ещё какой! Да и опыт, видно, не малый.
Однако, неприлично так себя вести в чужом доме, в присутствии матери и сестры. Антонина Петровна попыталась объяснить это Саше. Но он неожиданно вызверился:
- Почему она должна сдерживаться? Ей хорошо со мной, она говорит, ей никогда ни с кем так хорошо не было! Я люблю её, у нас фантастический секс! Почему мы должны это скрывать? Ах, Алинке неприятно? Во ханжа! Нечего под дверью подслушивать, лучше бы мужика нашла, тогда поняла бы, как себя ведут настоящие женщины!
Антонина Петровна в замешательстве скомкала разговор, отступила. Малодушно постаралась избежать обсуждения щекотливой темы со взрослым сыном. К тому же опасалась, что почувствовавший себя крутым самцом Саша заодно и ей объяснит, что она тоже ненастоящая женщина. Это было невыносимо. Но от разговора с Алиной уйти не удалось. И это было невыносимо вдвойне.
Антонина Петровна сама не заметила, как за последние годы превратилась в содержательницу бесплатного пансиона по системе «всё включено» для своих взрослых детей, мечущуюся между ними, как между двух огней. Мало того, что на ней, кроме работы, полностью всё хозяйство - счета, ремонт, уборка, стирка, глажка, кормёжка по высшему разряду, так она ещё издёргана и постоянно чувствует себя виноватой перед обоими.
Через некоторое время Саша подошёл к ней с вопросом:
- Мам, помнишь, ты предлагала снимать мне квартиру?
Действительно, несколько лет назад был такой разговор. Саша тогда закончил институт и, поскольку у них не было военной кафедры, подлежал призыву. Идти в армию боялся панически. Непонятно, почему – парень высокий, здоровый, спортсмен. Был бы жив отец, этот вопрос даже не обсуждался бы. Пошёл бы и отслужил. А теперь Саша категорически заявил, что в армию он не пойдёт. Но за уклонистами охотились, возле станций метро стояли патрули, проверяли документы у молодых людей соответствующего возраста, приносили повестки под роспись, домой приходила милиция. Антонина Петровна не знала, что делать. И наивно предложила снять Саше квартиру в другом районе, чтобы он там пожил до двадцати семи лет. А если сюда, к матери, придут его искать, она честно скажет: нет, здесь не проживает, а где, не знаю, он со мной поругался и ушёл, может, вообще из Москвы уехал. План никуда не годился, но другого Антонина Петровна сразу не придумала. А Саша ухватился за эту идею, почувствовав возможность вольной, взрослой жизни отдельно от матери и сестры. И сразу начал обсуждать детали:
- Только не в пятиэтажке без лифта и мусопровода, ладно? А то туда пригласить кого-нибудь стыдно, и живут там одни пенсионеры да алкаши. А ты с мебелью снимешь? Только я на чужой кровати спать не буду, надо мою перевезти, и телевизор я заберу. А ты сколько раз в неделю будешь приходить? Два или три? – и на удивлённый взгляд матери спокойно объяснил: - Ну, готовить еду, убираться, стирать, гладить…
Антонина Петровна сказала, что вообще-то, всё это он должен будет делать сам, достаточно того, что она станет квартиру оплачивать. Саша сник, пытался торговаться, обижался. Потом приятели ему растолковали, что переезд в другой район проблему не решит, нужно откосить, например, лечь в психушку. Такая перспектива страшила Сашу ещё больше, он заразил своей паникой мать, и она в конце концов нашла выход на человека из военкомата и сделала сыну военный билет, в котором было написано «ограниченно годен». Денег это стоило немалых, но вышло всё равно дешевле, чем несколько лет снимать квартиру. Да и надёжнее – можно спокойно ходить по городу, не боясь, что тебя заберут прямо с улицы. И вот теперь Саша вспомнил это материно предложение и решил им воспользоваться, чтобы жить с Асей. Антонина Петровна сказала, что он уже большой мальчик и может сам снимать какую хочет квартиру. Но оказалось, ему нужно было не разрешение мамы на самостоятельное проживание, а чтобы она это самое самостоятельное проживание обеспечивала.
- Ведь ты же сама предлагала! – с отчаянием взывал он к её памяти, - а потом так и не сняла, я остался дома. Кучу денег тебе сэкономил! А сейчас мне нужно, у нас с Асей всё серьёзно! Мы хотим отдельно жить!
- Так и живите. У неё, я слышала, куча квартир – и в центре, и в Медведково, и за городом! Или она тебя туда не приглашает? Тогда снимайте! Какие проблемы?
- Ага, ты знаешь, сколько за квартиру платить надо? Ползарплаты уйдёт. А жить мы на что будем?
- Ну, если Ася твоя перестанет носиться с бомжами и бродячими кошками и пойдёт работать, то у вас на жизнь полторы зарплаты будет оставаться. Живи – не хочу!
- Ася работает! – возмутился Саша, - она целыми днями занята!
- А зарплату она получает?
- Ну-у-у… Ты понимаешь, она же работает не за деньги… Она помогает людям! Тем, кому плохо, кто оказался в тяжёлой жизненной ситуации! И животным. Она благородный человек! Бескорыстный.
- Прекрасно. Значит, тогда ты должен больше зарабатывать, чтобы содержать себя и свою бескорыстную женщину.
- Ну, мам!.. Вечно ты про деньги!..
Саша разобиделся всерьёз и надолго.
В начале зимы Ася пришла в чёрном траурном платке, сказала, что умерла бабушка – та самая, у которой они копали картошку. После неё остались собачонка, две свои кошки да ещё с десяток приблудных, которых она кормила, и пяток старых облезлых куриц во главе с драчливым петухом с разорванным гребнем. И Ася позвала Сашу жить в этот старый деревенский, якобы доставшийся ей от бабушки дом. Жить за городом очень хорошо, шелестела она, нежно глядя на Сашу припухшими покрасневшими глазами, природа, деревянный дом дышит, в печке живой огонь, да и животных надо кормить, а в сарайчике, что стоит на участке, можно временно приютить замерзающих и голодающих со всей округи.
Антонина Петровна не вмешивалась, ей хотелось увидеть реакцию сына на это предложение. Реакция оказалась ожидаемой. Любовь Саши к комфорту и благополучию, а возможно, и проснувшийся здравый смысл возобладали над болезненной привязанностью к несуразной трогательной женщине неопределённого возраста с фанатичным блеском в глазах. Он решительно отверг эту, как он выразился, «бредовую идею» и, красный и злой, увлёк Асю в свою комнату. Впервые оттуда раздавались не её сладострастные стоны, а Сашины крики и ругань, настоящий семейный скандал. После этого Ася пропала. Саша недолгое время ходил нервный, раздражительный, как человек, только что бросивший курить. Антонина Петровна не лезла к нему, видела – он перебаливает Асей, и дело уже идёт к выздоровлению. И действительно, скоро в нём проснулся интерес к жизни, к новой красивой одежде, к клубам, к выбору компании на Новый год. Антонина Петровна тайком и крестилась, и стучала пальцем по дереву – неужели эта лихорадка по имени Ася, наконец, закончилась?
Впрочем, в середине декабря она появилась снова, пришла вечером, спросила Сашу. У Антонины Петровны упало сердце. Но Саша уже встречался с весёлой хорошенькой Олеськой, и при виде Аси на его лице не отразилось ничего, кроме досады. Он не пригласил её войти, раздеться, вышел с ней на лестницу, и там они недолго поговорили. Антонина Петровна настороженно подслушивала под дверью. Насколько она смогла уловить, у бабушки обнаружились наследники, которые выгнали Асю из деревенского дома, велев ей забрать с собой всю живность, которую она успела там пригреть. В связи с чем у Аси к Саше два вопроса, даже просьбы. Не хочет ли он возобновить отношения, ведь им так хорошо было вместе, и не поможет ли он пристроить в добрые руки собачек и кошечек, которых она вывезла из деревни, общим числом двадцать шесть голов. На оба вопроса Саша ответил грубым и категорическим отказом. Ася не шла ни в какое сравнение с заводной прикольной Олеськой. Олеська не грузила его никакими проблемами, они классно проводили время, и тело её было гладким, упругим, покрытым тропическим загаром. А судьба бездомных кошек-собак Сашу вообще никогда не интересовала. Так что он безо всякого сожаления окончательно распростился с Асей и поторопился вернуться к столу, пока не остыл ужин. Но это не помешало при случае упрекнуть мать:
- Я из-за тебя расстался с человеком, который во мне души не чаял!..
Вот так вот.
Алина беспокоила Антонину Петровну не меньше, чем Саша. Ей было уже за тридцать, она имела два высших образования, хорошую работу и - полное отсутствие личной жизни.
В школе и в институтах, когда другие вовсю прогуливали, бегали в кино, влюблялись, сходились, расходились, страдали, ревновали, она училась. На работе, где, в общем, было то же самое, исключая прогулы, она работала.
Две однокурсницы, вместе с которыми она устроилась на работу в крупную компанию, быстро поднялись вверх по карьерной лестнице, и одна из них стала её начальницей. Обе вышли замуж, родили по двое детей. Другая, не та, что начальница, но тоже перешедшая на более высокий уровень, уже успела развестись, и теперь у неё был второй муж, новая свекровь и квартира в ипотеку. Обе ездили на работу на новеньких иномарках, посещали фитнес-центры и косметические салоны, отдыхали с семьями на море, флиртовали с коллегами и зажигали на корпоративах. Алина уныло следовала по маршруту дом-работа-дом. И давно уже не выбиралась ни в театр, ни в кино, ни на выставку – не с кем. Услугами парикмахеров, маникюрш, косметологов не пользовалась – не для кого. Волосы закручивала в пучок, очки носила в толстой тёмной оправе, одежду покупала дорогую, но скучную, как у советской учительницы. А ведь была и высокая, и стройная, и симпатичная.
Иногда кто-то из старых приятельниц звал её на день рождения, на дачу или пикник – она отказывалась. Все парами, она одна. Очень неловко себя чувствовала в компании семейных - у них другие, ей непонятные разговоры, заботы, проблемы. Вообще другая жизнь.
Иногда её пытались с кем-то знакомить – это было мучительно стыдно, она злилась, опять отказывалась.
Антонина Петровна с тревогой замечала, что их общение с дочкой, как и с сыном, сводится к упрёкам, недовольству, обидам. Но если Саша высказывал всё это громко, напористо, постоянно что-то требовал, выяснял, то Алина просто отдалялась, замыкалась и словно выстраивала вокруг себя крепость.
Она поставила в дверь своей комнаты замок с ключом и фиксатором, купила маленький холодильник, посуду, из которой ела, мыла только сама и уносила к себе, отдельно стирала свои вещи и не оставляла больше в ванной ничего своего – ни зубной щётки, ни расчёски, ни полотенца. Всё носила с собой.
Её чистоплотность носила болезненный характер. В буквальном смысле слова – однажды утром она проснулась с опухшим лицом, с расплывающимися розовыми пятнами по всему телу, которые горели и чесались. Антонина Петровна сразу вызвала «Скорую». Приехавший врач, сумрачный мужчина лет сорока, определил сильную аллергию и, оглядев комнату, сразу обнаружил её причину. На туалетном столике, на комоде, подоконнике теснилось несметное количество различных гигиенических средств – всевозможные гели, бальзамы, мыло, соли для ванны, скрабы, молочко, масла, кремы - для всех частей тела. Дезодоранты, шампуни, ополаскиватели, кондиционеры, пенки и прочее, и прочее… Алина принимала ванну два раза в день – утром и вечером с применением моющей части своего арсенала, а после мытья, уже у себя в комнате, подолгу, с великим тщанием, наносила на вымытую, выскобленную кожу средства питающие, увлажняющие, омолаживающие, смягчающие… И это не считая косметики и средств для её снятия. Да плюс ко всему она же ещё дважды в день, перед купанием, эту ванну мыла и дезинфицировала. Врач, чертыхаясь про себя, сделал укол, позвонил в больницу и велел собираться, а главное - немедленно выбросить всё! Всё и немедленно! Вы меня поняли? Мыться раз в день, под душем, детским мылом, а голову самым простым нашим шампунем, например, желтковым. Пока Антонина Петровна помогала Алине одеться и собирала в пакет необходимые вещи, доктор что-то писал, куда-то звонил, рассеянно смотрел по сторонам.
- Не замужем дочка-то? – неожиданно спросил он.
- Нет, - вздохнула Антонина Петровна.
- Понятно. Проблемы у вашей девочки. Сейчас модно в таких случаях к психологу направлять. Но я вам по-простому скажу: замуж ей надо! Срочно! И рожать!
Алинка, вся пылающая от стыда и кожных высыпаний, неловко одевалась, отталкивая суетящуюся рядом мать. Из опухших, узких, как щёлочки, глаз текли злые слёзы.
В дверях показался Саша.
- Во, правильно! И я давно говорю: мужика ей надо! А то злая, как… На людей бросается. В ванной по часу сидит! Намывается, маслами себя умащивает! А для кого?.. Лучше бы в клубешник закатилась, потусовалась, может, её и подцепил бы кто…
- Саша!.. – сделав большие глаза в сторону врача и Алинки, одёрнула Антонина Петровна.
- А чего? Не так?
- Иди отсюда!..
Саша фыркнул и ушёл. Антонина Петровна поехала с дочерью в больницу. Пролежала там Алина неделю. Вернулась ещё более замкнутая, с матерью старалась не пересекаться, чтобы не разговаривать. Из своей комнаты почти не выходила. Антонина Петровна видела, что ей стыдно, и злится она на всех вокруг, и на себя, наверно, тоже. Так было её жалко! Так хотелось обнять, погладить, пожалеть, поговорить… Но Алина на контакт не шла и вела себя так, будто мать перед ней виновата. Ну, и Саша, конечно, тоже. Будто это они её довели. До чего?.. До одиночества?.. До аллергии?.. Антонина Петровна старалась понять и не могла. Хотя в целом вины с себя не снимала. Если с ребёнком что-то не в порядке, конечно, виновата мать. Ребёнку, правда, уже четвёртый десяток… Ну, что ты будешь делать?.. Она к ней и так, и этак:
- Алина, доченька, что с тобой? Чем тебе помочь? Скажи, я всё сделаю!
- Спасибо. Ничего не надо. – Язвительно отвечала Алина, - вы уже, что могли, всё сделали.
С братом она вообще перестала разговаривать и все претензии, адресованные ему, высказывала матери.
И тогда Антонина Петровна твёрдо решила выйти замуж. Этой мыслью она поделилась с подругой Верой, и та её горячо поддержала:
- И правильно! Детей вырастила, выучила, пора и о себе подумать! Какие твои годы! Да тебе больше сорока пяти не дашь! Женщина ты самостоятельная, обеспеченная, найди себе мужичка и живи в своё удовольствие!
- Нет, Вер, ты не поняла. Я не любовника найти хочу или как это сейчас называется?..
- Бойфренда, - подсказала Вера.
- Да. То есть, нет! Я, понимаешь, хочу по-настоящему замуж выйти. Чтобы расписаться, как положено, уйти к нему и жить вместе до конца. А дети пусть сами свою жизнь устраивают. Сколько можно им при маме-то!..
- Тоже правильно! Только, Тонь, где ж такого найти – чтобы и в хорошей форме был, и порядочный, и не нищий, и не пьющий, да ещё и холостой?
- Или вдовый… - задумчиво добавила Антонина Петровна.
- Да ещё чтобы жениться хотел? Они ведь, даже завалящие, жениться не очень-то разбежались! И потом, ты же понимаешь, что такого, как Иван, не найдёшь?
- Такого больше нет… Но ведь бывают просто нормальные мужики, которые тоже хотят иметь семью?
- Ну, бывают, наверное… Только где их искать-то?
Вот именно – где?
Антонина Петровна мысленно перебрала знакомых мужчин. Те, что достойны внимания и подходят хотя бы по возрасту, женаты. Остальные просто – не то. На работе довольно много мужчин – поставщики, водители, представители фирм, наладчики оборудования. Многие оказывают знаки внимания. Но она прекрасно понимает - не столько ей, сколько её должности. Да и зачем они – почти все приезжие, неустроенные, здесь, конечно, все холостые, но исправно отсылающие свой заработок домой, семье. Они сами в активном поиске – пристроиться к одинокой местной женщине, чтобы не оплачивать съёмную квартиру, а жить в нормальных условиях, чтобы было кому приготовить, постирать, ночью приласкать. Тоже мимо.
Вспомнилось, как сразу после гибели мужа к ней подкатывал сосед по даче. В буквальном смысле подкатывал – на мотоцикле. Их дачный посёлок находился вплотную к обычному посёлку, где люди жили постоянно, и никакой границы между ними не было. Ту полосу, которая их разделяла, залили асфальтом, и таким образом дача Антонины Петровны и дом этого кавалера оказались на двух сторонах новой улицы, наискосок друг от друга. Они были давно знакомы – он помогал при постройке дома, и потом Иван частенько обращался к нему за помощью в каких-то мужских делах, где не сладить одному. Он никогда не скрывал своего восхищения Антониной Петровной, всегда приносил какой-нибудь презент – цветы, яблоки со своего огорода, окуньков и щучек, выловленных в пруду. И постоянно шутил: если, мол, надумаешь бросить своего благоверного или он сам тебя выгонит – сразу женюсь! Иван относился к нему с уважением – руки у мужика были золотые, характер незлобивый, весёлый, но и с некоторой снисходительностью - человек он был несерьёзный.
Звали его Рен-Клод Васильевич Гаврилюк. Его отец ещё мальчишкой полюбил ботанику, всё свободное время проводил либо в школьном саду, либо в библиотеке, где перечитал всё, что там было по садоводству. И запала ему в душу слива – ренклод, особенно её жёлтая разновидность. И загорелся он выучиться и посадить в их колхозе сливовый сад – самый большой в стране! Так и видел – ровные ряды невысоких деревьев уходят за горизонт, все усыпанные крупными круглыми жёлтыми и синими плодами. И такие они сладкие, сочные! Можно будет и завод консервный построить, чтобы тут же, на месте, перерабатывать ягоду. Во всех городах страны будет летом продаваться слива из его сада и круглый год - банки с соком, повидлом, джемом, мармелад. Вот такая у него была мечта. Три года подряд поступал он в Тимирязевскую академию, а на четвёртый началась война, и он ушёл на фронт. Вернулся раненый, контуженный, но целый – с руками и ногами и сразу впрягся в работу. Развести колхозный сливовый сад не удалось – направление у хозяйства было другое, но зато он заложил большой сад при школе – яблони, груши, вишни и, конечно же, сливы. Списывался с садоводами со всей страны, добывал посадочный материал, где только мог, сам выращивал саженцы и в результате засадил своей любимой сливой весь посёлок. Ровными рядами вдоль полей, лугов, дорог, заборов, возле клуба, правления, амбулатории – для всех: собирай, ешь, вари! И сына назвал своим любимым именем – Ренклод. В сельсовете даже не удивились – все знали о его безобидном помешательстве. Сейчас его уже не было в живых, но посёлок утопал в цветущих и созревающих сливах, и сельчане, собирая крупную сладкую ягоду, варя варенье, закручивая компоты, изготавливая наливочку и отмывая липкие мордашки и ручонки ребятишек, поминали Василия добрым словом. И на могилке его, в углу оградки, росло сливовое деревце, и порхали и щебетали птицы.
Сын его, совершенно равнодушный к садоводству, именем своим гордился. Во-первых, такого больше ни у кого не было, а во-вторых, начитавшись в школьной библиотеке приключенческих книг, он вдохновенно и убеждённо наплёл ребятам, что имя это старинное, мушкетёрское и мало того, что французское, так ещё и дворянское и пишется на самом деле раздельно: «Рен-Клод». Когда вырос, даже официально поменял его написание на правильное, «французское», и теперь во всех документах значилось «Рен-Клод Васильевич Гаврилюк». Впрочем, он обходился без отчества и, по возможности, без фамилии. Просто «Рен-Клод», сокращённо Рэнди. Так и было указано на его рабочем бейджике рядом с фотографией.
Он обожал байкерскую атрибутику - ходил в кожаных штанах, косухе, высоких шнурованных ботинках, длинные волосы стягивал в хвост, носил банданы, ремни и браслеты с черепами. Работал он в Москве в магазине запчастей для мотоциклов, посещал специфические пивные заведения и гордился знакомством с крутыми байкерами. И мотоцикл у него был – беспородный, собранный из нескольких битых, за которым он любовно ухаживал. А вот прав не было, никак не складывалось у него с автошколой – то экзамен проспал, то успел, но не сдал, а денег, чтобы скинуться всей группой и заплатить, не было, то в середине обучения загулял, пошёл на другой год, а стоимость обучения выросла… Так что, на своём байке он катался редко и только в посёлке, но уж с таким шумом и треском, что сельчане чертыхались и грозились проколоть колёса, а подростки, имевшие кто старый отцовский мотик, кто современный скутер-табуретку, восхищались и завидовали.
Дважды он был женат, в каждом браке родилась дочка. Рэнди всех любил, помогал по дому и в огороде, но жёны не желали мириться с его пристрастием к мотоциклетно-пивным тусовкам, которые обычно продолжались ночь, но могли и растянуться на неделю. Хотя мотоцикл в хозяйстве вещь нужная, считали обе его избранницы, нужно только приделать к нему глушитель, коляску и ездить в магазин, на рынок, в лес по грибы и на водохранилище - купаться. Но Рэнди был гордый байкер и такое утилитарное, приземлённое использование своего байка считал кощунством. Обе его жены то уходили, то возвращались - всё-таки он был рукастый, хозяйственный и добрый - пальцем никого не тронул. Но, провожая его утром на работу, никогда не знаешь, когда он вернётся домой и в каком состоянии, и не спустит ли половину зарплаты на какую-нибудь деталь, а в гараже у него постоянно толпится местная молодёжь со своими мотоциклами и мопедами – гогот, грохот, дым коромыслом!.. В результате обе с ним развелись и уехали насовсем - одна домой в нижегородскую область, другая в Москву.
И вот этот уже плешивый, с жидким седым хвостом Рэнди, по-прежнему одетый в потёртые кожаные штаны, болтающиеся на худой заднице, свободный от каких-либо обязательств и алиментов, ибо дети давно выросли, оказался рядом, когда Антонина Петровна потеряла Ивана. И она поначалу была даже благодарна, потому что он дал ей то, в чём она на тот момент нуждалась: внимание, заботу, помощь, сочувствие. Но воспринимала его по-дружески и так же, как муж, слегка снисходительно. Вспомнилось, как Иван добродушно говорил:
- Ты, Рэнди, не байкер, ты скамейкер! Только на скамейке перед пацанами красоваться горазд! Ну, хотя, может, так оно и лучше. Безопаснее. Для всех.
Видя некоторую благосклонность со стороны Антонины Петровны, Рэнди перешёл к решительным действиям, а именно: позвал замуж и стал строить планы на будущее. Тут Антонина Петровна очнулась от своих переживаний и заметила рядом с собой влюблённого мужика, который чего-то от неё ждёт и на что-то рассчитывает. Надо было срочно, потихоньку, чтобы не обидеть, отыгрывать назад. Она же понимала, что совместная жизнь с Рэнди возможна только в формате усыновления. То есть, если впридачу к уже имеющимся великовозрастным деткам взвалить на свою шею ещё более великовозрастного неформала. Да, он весёлый, мастер на все руки, неприхотливый, покладистый, будет стараться угодить, чем-то удивить, порадовать но… он не взрослый и ещё… смешной. Мужчина не должен быть смешным. Она осторожно свела общение к минимуму, перестала бывать на даче – даже не из-за Рэнди, а просто не могла находиться там без Ивана. Потом попросила Рэнди приглядывать за домом и участком, на что он охотно согласился, а в глубине души уже решила, что её продаст.
А пока решила сосредоточиться на поисках мужа.
Вспомнила, что отец учил всегда добиваться своей цели: под лежачий камень вода не течёт! А бабушка Люба, смеясь глазами, говорила: судьба и на печке найдёт! Антонина Петровна была женщина деятельная, энергичная и склонялась к первому варианту.
Для начала выяснила, где водятся мужчины, желающие найти себе вторую половину. Оказалось: множество брачных агентств, ещё более многочисленные сайты знакомств, популярная телевизионная передача, объявления в газетах. Потратив неделю на знакомство с этими ресурсами, отсеяла совсем уж непристойные, подозрительные и просто сомнительные.
Выбрав, на её взгляд, более-менее приличные, постаралась раскинуть сеть как можно шире, чтобы увеличить вероятность успеха – обратилась в агентства, зарегистрировалась на сайтах, дала объявления. От мысли об участии в передаче отказалась – не хватало ещё обсуждать свои проблемы на всю страну! Стала ждать. Первые отклики пришли с сайтов и объявлений, причём такие, что повергли Антонину Петровну в шок. Казалось, что её чётко заполненные анкеты и конкретно сформулированные пожелания и условия никто не читал. Звонили и писали именно те категории граждан, которых она везде просила «не беспокоить». При этом требовали перезвонить, положить денег на телефон, прислать свежее фото в бикини, приехать за тридевять земель в гости, чаще всего в колонию, прислать посылку в тюрьму, пригласить к себе в гости, а лучше насовсем… Все они хотели удовлетворить какие-то свои низменные или болезненные потребности и решить жилищные, материальные, юридические и прочие проблемы. За её счёт. Вопросы, которые ей задавали, вообще не поддавались никакой классификации.
Странное дело – она считала, что вышла на охоту, собиралась высматривать, оценивать и выбирать, а чувство было такое, будто выставляет себя даже не на продажу, а на всеобщее пользование.
Через месяц она удалила свои учётные записи со всех сайтов и поменяла симку. И очень радовалась, что нигде не указала адрес.
Справедливости ради нужно сказать, что попадались и вполне адекватные и, наверное, нормальные мужчины, но все они чем-то не подошли.
Брачные агентства предлагали мало, зато много требовали – денег, профессиональных портфолио, навязывали дополнительные услуги, в том числе по улучшению внешности, без которых приличного мужа не найти. Предлагали свои варианты и очень напористо убеждали, что поиск мужа – дело не простое, требующее вложений, времени, терпения. Пообщавшись с несколькими «женихами» Антонина Петровна разочаровалась и поняла, что не хочет связывать свою жизнь с мужчиной из агентской «базы». Каким бы он ни был.
Коллега на работе, весёлая разбитная Алла Ивановна, уговорила пойти с ней в клуб на танцы «Кому за…». Сама она ходила постоянно на все площадки, где устраиваются такие вечеринки – просто развлекалась, отдыхала от пьющего мужа и вечно ругающихся сына с невесткой. Антонина Петровна побывала там с ней три раза и поняла, что публика на этих мероприятиях в основном одна и та же. Да, действительно, много пожилых, приличных с виду мужчин в костюмах, многие хорошо и с удовольствием танцуют, ухаживают, говорят комплименты. Но ходят туда годами, знают всех завсегдатаев и дружно устремляются на каждую новенькую женщину.
Антонина Петровна не могла представить рядом собой мужчину, проводящего свободное время на таких мероприятиях.
Подруга Вера принесла толстую газету, в которой была рубрика «Знакомства», сказала, что газета солидная, приличная, одна её коллега познакомилась по объявлению из неё с хорошим мужчиной, они поженились и живут уже несколько лет. Антонина Петровна посмотрела. Одна страница, но объявления душевные, некоторые в стихах, с фотографиями, за каждым виден конкретный человек со своей судьбой. И сама газета ей понравилась. Она стала её покупать. Объявления публиковались бесплатно, но Антонина Петровна не стала подавать своё, а решила просто читать в каждом номере и, если какое-то зацепит – откликнуться. Так, по крайней мере, нет ощущения, что предлагаешь себя, и не будет шквала гадких, оскорбительных и просто ненужных звонков и писем.
Несколько раз она звонила. Разговаривала, держа перед глазами газету, и не верила, что собеседник и автор объявления – это один и тот же человек. То ли не все люди могут себя правильно описать, то ли специально приукрашивают, но, когда пишут «живу в Москве», а в разговоре выясняется, что в Москве он работал три месяца, а потом хотел поехать снова, но не получилось, поэтому он пока дома, под Тюменью, и ждёт, что ты к нему приедешь за свой счёт, чтобы он на тебя посмотрел – это, согласитесь, как-то странно. Или «высокий, спортивный, 60 лет, но выгляжу на 45» оказывается низеньким пузаном, лысым и беззубым. А «квартира в центре, взрослая дочь живёт отдельно, если у вас есть внуки, буду только рад» оборачивается комнатой в запущенной коммуналке, где проживает ещё допившийся до цирроза печени старый отец, дочь-наркоманка сидит в тюрьме за убийство сожителя, а твои внуки нужны для компании их умственно отсталому сыну, проживающему с «женихом».
Тем не менее, попадались и приятные в разговоре мужчины, чьи объявления были точны и правдивы. С некоторыми она встречалась. И встречи оказывались приятными, и претенденты на вид достойными, с двумя потом ещё перезванивались, подолгу разговаривали, с одним встречались ещё дважды, но… ничего не щёлкнуло. Сердце не ёкнуло, рука не потянулась, только голова методично и беспристрастно взвешивала «за» и «против». «Против» каждый раз оказывалось больше.
Приобретя уже некоторый опыт, Антонина Петровна поняла, что мужчины эти – профессиональные «женихи». Они уже и не хотят останавливаться на какой-то одной женщине, а ищут всё новых и новых. Перебирают, сравнивают. Втянулись. Как и молодящимся ловеласам, завсегдатаям танцплощадок, им не нужен результат. Их увлекает процесс. Антонину Петровну он тяготил, встречи с незнакомыми мужиками были муторны и постыдны. Она шла на них ради достижения конечной цели – встретить «своего» мужчину и выйти замуж. Но с каждой новой встречей это казалось всё менее вероятным. Не может её мужчина писать о своём одиночестве в газету и с карандашом в руках просматривать объявления от женщин, внимательно вчитываясь в мелкие сокращения: «без мат. и жил. пробл.», сопоставляя знаки Зодиака и прикидывая: 78 кг на 165 см. в 54 года – это не многовато?
Вспомнила бабушку Любу. Она всегда говорила:
- Счастье не надо искать за тридевять земель. Оглянись – оно где-то рядом ходит!
Антонина Петровна решила повнимательнее присматриваться к тем, с кем сталкивается в реальной жизни.
И очень скоро познакомилась в поликлинике с Валерой. Она проходила диспансеризацию, он был с мамой, сопровождал её к окулисту. Столкнулись около двери в кабинет.
Валера – высокий, сутулый, худой. Такого сразу хочется накормить.
Породистое бледное лицо, большие доверчивые глаза, красивые кисти рук с длинными тонкими пальцами. Такого сразу хочется приласкать.
Рядом – мать, грузная надменная старуха с орлиным взором и одышкой. Сын трогательно предупредителен, нежен, терпелив, заботлив. Такому сразу хочется помочь. Не матери помочь, а ему с ней.
Помогала Антонина Петровна три года. И ласкала, и кормила. Кормила в буквальном смысле слова – покупала продукты, приносила, готовила, красиво сервировала, подавала. Валера смотрел с восхищением, ел с благоговением, перекладывая лучшие кусочки на тарелку матери, целовал ручки и называл Антонину Петровну ангелом. Старуха смотрела исподлобья, никогда не благодарила, принимала всё как должное. И зорко следила, чтобы вовремя пресечь возможные поползновения на её драгоценного сыночка, ни разу не женатого, и на квартиру, небольшую двушку в старом доме с высокими потолками. Квартира была захламлённая, запущенная, Валера к хозяйству был непригоден, а мать при жизни мужа пользовалась услугами домработницы, и теперь только стенала по поводу невозможности её оплачивать. Они жили на две пенсии, имели большой долг по квартплате, разбитое окно в балконной двери, сломанную стиральную машинку, ещё советский полуавтомат, и дворянские замашки: мать ходила дома в красивых блузках с большой брошью у ворота, тщательно причёсанная, бумажными салфетками не пользовались – только льняными, покрытыми неотстиранными пятнами, ели ножом и вилкой самые дешёвые готовые котлеты, подгоревшие, с гарниром из слипшихся макарон, но зато выложенные на старинные тарелки и украшенные листиком салата, уксусным пикульчиком, оливкой. Телевизора в доме не было, по вечерам мать и сын читали вслух, играли на пианино, беседовали о прекрасном.
Антонина Петровна, воодушевлённая своей нужностью, Валериным робким поклонением, раззадоренная старухиной ревностью, навела порядок, всё перемыла, поменяла стекло, выкинула стиральную машинку и купила новую, недорогую. Хороший порошок и отбеливатель вернули льняным салфеткам и скатертям первозданный вид, блузки и рубашки засияли чистотой и свежестью. Валера подстригся, выглядел ухоженным, его мать стала чаще приглашать в гости приятельниц. К Антонине Петровне она относилась с пренебрежением – раз она выгребает за ними грязь, тащит на своём горбу и за свои деньги им продукты, значит, они этого достойны. Вот и всё. За что её благодарить? Это она должна быть благодарна, что её принимают в приличном доме и даже разрешают уводить вечерами Валеру то на выставку, то в театр. Сами они давно уже никуда не ходили – дорого. У интеллигенции теперь нет денег на посещение культурных мест. А у этой продавщицы есть. Так что всё по-честному – она тратится на билеты и идёт в театр в обществе красивого интеллигентного мужчины. Где бы ещё она нашла такого? У себя в магазине?
Валера радовался Антонине Петровне, как ребёнок. С ней было надёжно, комфортно, сытно и чисто. Он хотел жениться на ней и жить как за каменной стеной, с уверенностью в завтрашнем дне. Вот только она… ну, интеллектуально не очень развита. И слишком практичная, приземлённая. Плебс, как презрительно говорит мама. И конечно, сынок, она тебя не достойна. Тем не менее, Валера начал заговаривать о свадьбе.
- Мама-то разрешит тебе на мне жениться? – прямо задала Антонина Петровна главный вопрос.
- Нет. – Честно ответил Валера. – Говорит, только через мой труп. – И поторопился её оправдать: - просто она меня очень любит. Всю жизнь мне посвятила. У неё никого больше нет. Конечно, ей будет тяжело, если я вдруг женюсь.
- Это ты ей жизнь посвятил. – Поправила Антонина Петровна, но он не понял.
- Мы всё равно поженимся, - шептал Валера, обнимая её, крепкую, жаркую, вкусно пахнущую, - только давай немножко подождём?
- Чего подождём?
- Ну, ей уже почти восемьдесят, пусть доживёт спокойно, а мы потом сразу…
- То есть, ты предлагаешь ждать смерти твоей матери? – поразилась Антонина Петровна такому наивному цинизму.
- Ну… да. То есть, нет! Конечно, нет!.. – с досадой вскричал Валера, злясь на её привычку называть вещи своими именами вместо того, чтобы скрыть их грубую сущность изящными эвфемизмами.
Вопрос остался нерешённым, время шло, Валера катался как сыр в масле, старуха-мать здравствовала и злобствовала, Антонина Петровна пахала в три смены: днём на работе, вечерами готовила, стирала, убиралась в двух домах – у себя и у Валеры. Уставала ужасно, но настроение было приподнятым – наконец она нужна, любима, желанна. Валера не сводит с неё глаз, говорит комплименты, читает стихи, держит за руку - нежный, ласковый, застенчивый.
Вот только уединиться им долго не удавалось. О том, чтобы ей остаться у них ночевать, не могло быть и речи. Старуха умудрялась соблюдать немыслимый, ею самой придуманный баланс – удержать Антонину Петровну в помощницах и ни в коем случае не допустить «связи». «Связь» случилась, когда мать положили в больницу, и оказалась настолько ошеломительной, яркой, умопомрачительной для Валеры, насколько бледной, невразумительной, вообще никакой - для Антонины Петровны. Но он был в таком восторге, что она скрыла своё разочарование и сделала вид, что так и надо. А потом, когда выдавалась такая возможность – мать госпитализировали ещё раз, через полгода направили в здравницу под Москвой – Антонина Петровна терпеливо и ласково, прибегая к различным уловкам, чтобы не обидеть и не спугнуть, учила его тому, что должен знать, уметь и понимать взрослый мужчина.
Она всё-таки хотела за него замуж, а секс в браке играет не последнюю роль.
И Валера сильно продвинулся в этом деле, помолодел, похорошел и влюбился в сорокалетнюю дочку сестры маминой приятельницы, которую старухи взяли с собой к ним в гости.
Квартира была чисто убрана, стол празднично сервирован, еда вкусная, качественная, обильная. Мать во главе стола, Валера по правую руку от неё, Антонина Петровна – с краю у двери, чтобы в любой момент подхватиться и выскочить на кухню.
Перезрелая девица, такая же, как Валера, длинная, большеглазая, нервно оправляющая складки немодного платьица, оказалась доцентом кафедры иностранной литературы. Они с Валерой сразу нашли общий язык. Две матери понимающе переглядывались через стол – дай-то Бог, вот была бы хорошая пара!
Антонина Петровна тоже всё заметила и поняла. Не поняла только – как ей быть? По её мнению, Валера должен объясниться и расстаться либо с ней, либо с девушкой-доцентом. Но Валера малодушно избегал объяснений, делал вид, что между ними всё по-прежнему, а сам вовсю встречался с «той», к которой его мать была не в пример благосклоннее, благо, у доцента свободного времени оказалось куда больше, чем у Антонины Петровны.
Каждое утро она говорила себе, что больше не пойдёт к Валере, и каждый вечер шла и несла продукты, ведь они же ещё не расстались!
Он ещё радостно встречал её вечерами, обнимал и целовал руки, но от него уже пахло чужими духами, и когда он на голубом глазу попросил купить ему два билета на спектакль, который они уже смотрели, она поняла, что это конец.
На следующий день, купив вместо творога, куриной грудки и зернового хлеба бутылку дорогущего коньяка, упаковку хамона, курицу-гриль, завёрнутую в лаваш, и коробку конфет, она после работы поехала к Вере.
- Ты понимаешь, Вер, я же думала, всё у нас будет, как у людей. Он, конечно, недотёпа, но ведь умный, образованный, не пьёт, не курит… культурный, внимательный…
- Культурный!.. – гневно фыркала подруга. – Культурный – это не тот, кто много книжек прочитал. Культурный человек не превратит любимую женщину в бесплатную домработницу! Он ведь говорил тебе, что любит?
- Постоянно говорил… красиво… Руку мою возьмёт, целует, в глаза смотрит и говорит, проникновенно так: любовь моя!.. Ты лучше всех! Как жил я раньше без тебя?..
- Известно, как, – комментировалась подруга, - в грязи и впроголодь! Они же белоручки! Денег на домработницу нет, значит, пусть дом пылью зарастает! Не самим же тряпку в руки брать! А тут ты подвернулась! И взялась на них пахать! А ради чего? Ну, ладно, он хоть ручки целовал, а мать его? Жаба старая!.. Она тебе хоть спасибо говорила? Деньги хоть раз предложила вернуть за продукты?
- О деньгах говорить неприлично, - невесело процитировала Антонина Петровна несостоявшуюся свекровь. Отпила из бокала и поморщилась: – Ты знаешь, а ведь она презирала меня за то, что я для них делала. Пользовалась и презирала. Смеялась, небось, надо мной со своими приятельницами… Тем более, она же точно знала, что никогда не позволит Валере на мне жениться. Всё время давала понять, что я не их круга.
- Вот! - гнула свою линию Вера, - культурный человек разве позволит матери так относиться к своей любимой? Любил бы, так живо бы матери рот заткнул.
- А пока машинку им не купила, я их бельё к себе забирала, дома стирала, гладила и привозила обратно…
- Три года на него убила! – сокрушалась Вера, - ладно бы ещё мужик стоящий, а то ведь недоразумение сплошное, маменькин сынок!
- А я ещё и спала с ним! – криво усмехнулась Антонина Петровна, передёрнулась и сделала хороший глоток. Поболтала оставшийся в бокале коньяк и самокритично уточнила: - Правда, этот акт трудно назвать любовным или даже просто сексуальным, скорее благотворительным…
- Ты, мать, давай завязывай с этой благотворительностью! – решительно сказала Вера. – Ты посмотри на себя – ты же роскошная женщина! И красивая, и обеспеченная, и самостоятельная! Зачем тебе чужие проблемы? Тебе мужик нужен такой же, как ты – самостоятельный, солидный, независимый! Ровня. И чтобы без особых проблем и вредных привычек…
- …и чтобы свободный, но хотел жениться, - закончила Антонина Петровна. – Ну, вот, круг замкнулся, мы вернулись к самому началу. Повторяю вопрос: где такие водятся? Ты же знаешь, я уже все сайты, газеты, клубы, агентства – всё перешерстила. И ничего. Где ещё искать?
- А нигде! – решительно сказала Вера, допила коньяк и стукнула бокалом по столу. – Вообще не искать! Знаешь, сейчас везде пишут: если ситуация зашла в тупик, её нужно просто отпустить. И оно само как-то всё устроится. Правда, Тонь, ты уже забегалась вся, как белка в колесе! Попробуй, отпусти ситуацию – ничего не предпринимай и даже не думай!
- Не знаю, - с сомнением протянула Антонина Петровна, - я всегда считала, что, чтобы что-то получилось, над этим надо поработать! Знаешь, как говорят: без труда…
- Ну, вот ты на Валеру сколько трудилась? Чуть не усыновила его вместе с мамашей. И что получила в результате?
- А я ведь соседу по даче отказала, помнишь, я рассказывала – байкер? Побоялась как раз, что ещё одного ребёнка на себя взвалю. А теперь смотрю, он по сравнению с Валерой настоящий мужик. Работящий, руки золотые, живёт в собственном доме один, хозяйство ведёт. Без мамы. Да и мать у него была хорошая, я её помню, тёть Валя. Лет десять, как померла, царствие небесное…
- Ну, отказала, и ладно. Проехали. Давай, правда, сделай перерыв, приди в себя.
- Да-а-а…. время-то идёт, я ведь не молодею…
- Ну, вот отдохнёшь немножко, отвлечёшься, потом с новыми силами примешься за поиски. А может, уже и не придётся! А?.. Чем чёрт не шутит? Ну, давай ещё по чуть-чуть!
В словах Веры был резон. Антонина Петровна очень устала - и физически, и морально.
Тяжело и утомительно содержать две семьи и эмоционально в обеих выкладываться. Плюс ещё работа.
И в итоге – дома разлад, Валера предпочёл ей другую – невзрачную, мало зарабатывающую, неумелую. Наверное, почувствовал в ней родственную душу.
Антонина Петровна с удивлением поняла, что ей не жалко потери – всё-таки Валера не тот мужчина, с которым стоило связывать свою жизнь, и даже не тот, которым хотя бы перед подругами можно похвастаться.
Может, действительно, бросить всё, и пусть оно идёт, как идёт! Как там бабушка Люба говорила: судьба и на печке найдёт. Антонина Петровна не очень в это верила. Но уж очень хотелось дать себе передышку, освободиться от прежних отношений, восстановить душевное равновесие. Да просто - вернуться к себе.
И Антонина Петровна позволила себе расслабиться, первым делом выбросив из головы Валеру, и даже поразилась, как легко это получилось. Бог с ним, пусть у него всё будет хорошо. Отпускаю.
И Рэнди, французского аристократичного скамейкера, тоже отпускаю. Счастья, тебе, Рен-Клод Васильевич Гаврилюк!
И тебе, Толик, найти бабёнку подходящую, да и жить с ней в ладу.
И всем-всем, с кем столкнулась в лихорадочной погоне за своим женским счастьем - всем добра и благополучия!
Пожелания эти были искренними и шли от сердца. И через некоторое время Антонина Петровна почувствовала, что случайные люди, заполнившие в последние годы, словно голуби пустую площадь, её жизнь, разом вспорхнули, взмыли ввысь и исчезли за горизонтом. Пусть летят каждый к своему счастью!.. А у неё оно уже было, долгое, настоящее - Иван. И потеря, настоящая, горькая, одна – Иван. И площадь её души не будут больше засиживать бестолковые неопрятные голуби. Она будет чиста и пуста, и залита солнцем, а на дальнем конце стоит Иван и смотрит на неё, и желает ей счастья.
Антонина Петровна выспалась, провела полдня в косметическом салоне – почистила потускневшие пёрышки. Поехала на выходные к Вере на дачу, надышалась, напарилась в бане, напилась чаю из самовара – до седьмого пота. Записалась в бассейн, прогулялась с Алиной по торговому центру, купила новую дублёнку, к ней шапку и сапоги – комплектом, ещё кое-что по мелочи, посидела с коллегами в кафе, сменила причёску.
- И правильно, и молодец, - говорила Вера, - хоть на человека стала похожа, а то, как лошадь загнанная, честное слово! Ты, главное, не суетись, пусть оно как-то, знаешь, само…
Антонина Петровна не спорила, хотя считала, что всякое «само» требует тщательной подготовки.
Однако, как только она прекратила активные поиски, махнула рукой и впала в несвойственную ей отрешённость и элегическую меланхолию, судьба, действительно, нашла её на печке. Вернее, на работе, на которой она проводила своё основное время.
Работа и была её печкой – грела статусом, независимостью, зарплатой, общением и кормила в бесплатной корпоративной столовой – весьма прилично – а также давала возможность покупать хорошие продукты по оптовой цене.
Судьба её пришла прямо к ней в магазин в образе высокого импозантного мужчины, одной рукой толкающего перед собой тележку, а в другой держащего сложенный листок. Он шёл по широкому проходу между стеллажами, поглядывая то в листок, то по сторонам в поисках сотрудника, к которому можно обратиться.
Дошёл до просторного овощного отдела, остановился. С одной стороны на несколько метров тянулась витрина-холодильник, с другой стояли поперечные двусторонние стеллажи, поддоны с коробками и ящиками. Мужчина растерянно оглянулся. С сомнением посмотрел на чирикающих на своём птичьем языке двух азиаток, стоящих в обнимку за прилавком. Понял, что помощи ждать неоткуда. Делать нечего. Он сверился со списком и направил свою тележку к витрине.
И вдруг увидел Антонину Петровну – белое каре волос, серые глаза, румяное с мороза лицо. Она шла с дебаркадера, где лично следила за приёмкой ягод – клубники, малины, голубики, красной смородины. Ягоды стоили дорого, приходили в маленьких упаковочках, и надо было тщательно проверять каждую на качество и соответствие весу. И смотреть, чтобы не были подморожены – зима, мороз, проглядишь, они через час потекут. Ягод приходилось заказывать довольно много, они шли не только на витрину в отдел, но и в кондитерский цех, на украшение тортов и пирожных. Она была сосредоточена, держала в руке накладные и шла быстро, не глядя по сторонам. И внезапно была остановлена вопросом, заданным густым рокочущим голосом, в котором сквозила бытовая мужская беспомощность. Это была трогательная беспомощность сильного успешного человека, привыкшего к серьёзным, важным делам и растерявшегося перед мелкими житейскими вопросами.
- Простите, вы не могли бы мне помочь?
Антонина Петровна вынырнула из своих производственных мыслей и взглянула на покупателя. Увидела солидного мужчину в длинном распахнутом пальто и безошибочно определила в нём человека военного. Он был высок, подтянут, и от него ощутимо веяло не силой даже, а мощью. Антонина Петровна забыла, куда шла.
- Да, конечно. Что вам нужно?
- Да вот… - он смущённо протянул ей свой листочек.
Антонина Петровна посмотрела. В списке значился алкоголь, осетрина, овощи, фрукты и всякие мелочи вроде хлеба, маслин, тарталеток. В тележке уже лежали несколько бутылок с вином, очень недешёвым, остальное, самое дорогое, нужно было брать в «элитке», небольшом отделе перед кассами. Ещё в тележке стояли упаковки с минеральной водой, соками, пивом и сверху - килограммовая упаковка пельменей. При виде пельменей у Антонины Петровны сжалось сердце. Она взяла из его руки листок.
- Так… Ну, давайте начнём с этого отдела.
И направилась к длинной витрине-холодильнику. Он послушно пошёл за ней, толкая перед собой тележку.
Тележка ехала неровно, её всё время тянуло вправо, мужчина безуспешно пытался её выровнять. Строптивая телега не поддавалась, а наоборот, останавливалась, как вкопанная, и отказывалась ехать совсем. Мужчина старался не потерять из виду эту приятную женщину, согласившуюся ему помочь, и тележкины выкрутасы сильно его отвлекали и тормозили. В конце концов он просто взял её двумя руками за стальные плетёные бока, приподнял и протащил несколько шагов.
Антонина Петровна обернулась. Увидела всё сразу – внушительную стать, грубоватую красоту, неосознанную устремлённость, нетерпеливую досаду, трогательную беспомощность, страх потери…
И тележку с намотавшейся на колесо фиолетовой сеткой из-под лука. Антонина Петровна ловко, одним привычным движением кисти крутанула тележку вокруг своей оси, и та выровнялась и поехала как миленькая. Однако, непорядок. Опять среди покупательских тележек затесалась рабочая! Надо сказать старшему на приёмке, пусть велит грузчикам проверить все тележки.
Мужчина с улыбкой смотрел. Женщина была высокая, стройная, крепкая. Одета в тёплые брюки, свитер и фирменный красный жилет с логотипом магазина. Видимо, приходится по работе часто выходить на улицу.
- Ну, пойдём по порядку. – Антонина Петровна остановилась у края витрины. – Что у нас?
- Авокадо. Не представляю, как их выбирать… Я, признаться, их только в салате видел… Вот, написано, пять штук.
Антонина Петровна оторвала со стойки несколько пакетов. Намётанным глазом выбрала из ящика пяток глянцевых зелёных плодов, похожих на груши.
- А они точно спелые? – спросил он, не имея никакого понятия, как должны выглядеть эти самые авокадо – спелые, неспелые… Ему просто хотелось говорить с ней.
- В самый раз, – весело сказала она, - вы сегодня будете их готовить?
- Завтра… вечером.
- Тем более! Вот, смотрите, - она чуть надавила пальцем на жёсткую пупырчатую кожуру. – Видите? Внутри словно холодное сливочное масло. Попробуйте!
Он, не глядя, надавил. Мякоть под его пальцем чуть подалась. Кажется, это имеет какое-то значение… Он не помнил, какое. Они держали с двух сторон ярко-зелёную аллигаторову грушу, и оба её не видели. Он видел крупные ухоженные руки с неброским маникюром и двумя кольцами – оба на левой руке – высокую грудь, раскрасневшееся лицо, минимум косметики, молодые яркие глаза. Она видела крупные правильные черты чисто выбритого лица, коротко подстриженные густые, с проседью, тёмные волосы, свежий воротничок голубой сорочки, безупречный узел галстука. Антонина Петровна любила мужчин в форме и в костюме с галстуком. У неё дрогнула рука, и он непроизвольно сжал свою часть экзотического плода. Под его пальцами, действительно, как будто плавилось и таяло холодное сливочное масло.
- Чувствуете?
- Чувствую! – истово ответил он и даже покивал головой, глядя на неё широко открытыми глазами.
Глаза были карими, с вкраплением зелёного, брови густыми, а ресницы пушистыми, немного выцветшими.
Дальше в списке значился ананас, и его Антонина Петровна выбрала быстро и точно – крупный, с оранжево-бурыми, словно подсвеченными изнутри чешуйками. Мужчина с интересом смотрел, как она ловко ухватила колючие жёсткие листья на макушке ананаса, чуть покрутила, поднесла к своему лицу, длинно вдохнула, жмурясь от удовольствия, потом протянула ему:
- Хорош?
Он наклонился, придерживая увесистый плод, и тоже вдохнул острый сладкий аромат.
- Хорош!.. Не забыть шампанского к нему купить.
- Ананасы в шампанском? – вскинув на него вдруг потемневшие, словно грозовое небо, глаза, проверила Антонина Петровна и не отказала себе в удовольствии немножко похулиганить:
- Ананасы в шампанском – это пульс вечеров!..
Он принял вызов, ответив тяжёлым пристальным взглядом, и, чуть дрогнув губами, мечтательно уточнил:
- В остром обществе дамском…
Тут им обоим стало мучительно неловко, и они поспешили уткнуться глазами в спасительный листочек.
Они продвигались вдоль витрины, и тележка быстро наполнялась отборными овощами и фруктами. У них кончились пакеты, и Антонина Петровна, выбирая апельсины, попросила его принести ещё несколько. Он отошёл к поперечному стеллажу, разделяющему отделы, и услышал, как кто-то громко спросил:
- Антонину Петровну не видели?
- Она в овощном. – Откликнулся другой голос. - К ней, по-моему, знакомый пришёл, а может, родственник, она ему продукты набирает. Подожди немножко. Не горит?
- Ладно. Подожду.
Она стояла возле его тележки, прижимая к груди апельсины, и смотрела, как он торопится к ней, на ходу раскрывая пакет.
- Я вас, наверное, задерживаю?
Антонина Петровна отчётливо услышала в его голосе и вину, и сожаление, и весело откликнулась:
- Ничего страшного! К тому же, я работаю: помогать покупателю – наша святая обязанность! Мы ведь ещё не всё нашли, что нужно. А на полпути дело бросать нельзя. Правильно?
- Так точно! – предсказуемо ответил он, и Антонина Петровна засмеялась.
- Ну, здесь, кажется, всё взяли, идём дальше?
- Идём! Что там у вас прямо по курсу?
- Прямо по курсу у нас рыбный отдел. – Доложила Антонина Петровна, и он посмотрел на неё с большим одобрением.
Тележка, проехав какое-то время ровно, снова заартачилась, и теперь уже мужчина, чуть отстранив Антонину Петровну, чтобы не задеть, крутанул её подсмотренным давеча движением и горделиво взглянул, сдерживая улыбку. А она не сдержалась и прыснула, как девчонка. И тоже взялась за ручку тележки.
Сверяясь со списком, они набрали целую гору продуктов. Оставался хлеб и алкоголь. Антонина Петровна прикинула – всё вместе потянет тысяч на тридцать. Торговый центр был престижным, и их продовольственный супермаркет весьма дорогим.
В хлебном отделе, внимательно разглядывая дату на упаковках, она спросила:
- К корпоративу готовитесь?
- Да нет. Просто завтра Старый Новый год. А у нас традиция – мы всегда отмечаем его за городом, у меня на даче.
- За городом – это замечательно. – Одобрила Антонина Петровна. И вежливо добавила: - Желаю вам хорошего праздника!
- Спасибо. Вы понимаете… - он задумчиво посмотрел на бейджик, приколотый на кармашек безрукавки, на котором значилось: «Антонина Петровна Кузнецова. Заместитель управляющего». – Понимаете, Антонина, это не столько праздник, сколько повод встретиться, пообщаться. Последние годы только в Старый Новый год и встречаемся все вместе. А так в основном по телефону. Будут два моих старинных друга с жёнами, сестра с мужем. И я. Вот, сестра мне список составила, что купить. Остальное они сами всё приготовят и привезут.
Они вышли из хлебного отдела в центральный проход, ведущий к кассам, но тут как раз два грузчика провозили поддон с товаром, и мужчина тронул Антонину Петровну за руку, привычным жестом отстраняя её с их пути и как бы пряча за свою спину. Её окатило тёплой волной забытого уже чувства защищённости. Однако халатность, допущенную грузчиками, она не заметить не смогла, и в ней тут же включился начальник:
- Саид! Почему товар неопалечен? Вам сколько раз говорить? В зале покупателей полно, детей! Вспомни, Алик вёз сопутку и упаковка бумажных полотенец упала, ребёнка задела! Ты помнишь, какой скандал был? Какой штраф он заплатил? Еле дело замяли, чтобы мать в суд не подавала. А вы такую тяжесть везёте – соки, воду! Не дай Бог, развалится! Такая упаковка убить может! Саид!.. Я же предупреждала и собрание для вас проводила, ты старший, ты мне лично обещал, и опять! Ну, что с вами делать?
Мужчина с интересом слушал. Здоровый чернявый грузчик, наоборот, слушал безо всякого интереса, пережидая, пока начальница выговорится. Потом поскрёб волосатую грудь в распахнутом вороте спецовки и низким гортанным голосом лениво объяснил:
- Зачем развалится? Не развалится. Вон, сзади Ахмет идёт, придерживает. Всё хорошо будет, не переживай, Антонина Петров!
- Значит, так! – не повышая голоса, отчеканила Антонина Петровна. – Саид, стой! Ахмет, бегом за плёнкой! Прямо здесь, не сходя с места, опалетить, как следует! Оба оштрафованы. Понятно? Николай! – обратилась она к проходившему мимо мужчине в форменном жилете, - постой здесь, проверь, чтобы поддон опалетили и довезли в целости и сохранности!
- Хорошо, Антонина Петровна!
- А что значит «опалетить»? – с любопытством спросил мужчина.
- Это значит, обмотать товар на паллете, то есть, на поддоне, плёнкой – туго, в несколько слоёв, чтобы не развалился и не упал. А вот так, как они, в торговый зал вывозить нельзя. Это опасно для покупателей. Саид, ты меня понял?
- Понял, Антонина Петров! Вон, Ахмет уже плёнку несёт! Сейчас всё сделаем! Не надо штраф, Антонина Петров! Зачем? Третий штраф этот месяц, слушай! Сколько можно?..
- Столько, сколько нужно, чтобы вы научились делать всё по инструкции! Работаем! - она кивнула Николаю и тронула с места тележку.
Они медленно двинулись в сторону касс.
- Как вы с ними! – уважительно покрутил головой мужчина. – Сурово!
- Иначе нельзя. – Спокойно сказала Антонина Петровна. – Порядка не будет.
Мужчина остановился.
- Простите, вы замужем?
- Нет, я вдова.
- И я вдовец. Уже пять лет.
- И я… пять…
- А Новый год с кем встречали?
- Дома, с детьми… - невесело ответила Антонина Петровна и вдруг улыбнулась: - Я им говорю: ребята, может, не будем в этом году наряжать ёлку? Маленьких детей у нас нет, все взрослые, Саше вон уже двадцать восемь! Может, обойдёмся? А то покупать, наряжать, потом разбирать, хвою подметать. А, Саш?.. Двадцать восемь лет наряжали, может, хватит? А он обиделся: да-а-а?.. Алинке, значит, до тридцати двух наряжали, а мне только до двадцати восьми? Нет уж, давайте мне тоже до тридцати двух! Так смеялись!..
- Нарядили всё-таки?
- Нарядили.
- Взрослые дети у вас.
- Да, взрослые… Только на ноги самостоятельно никак не встанут. Вот что делать?
Антонина Петровна доверчиво посмотрела на случайного спутника и смутилась. Он понял, что это ей совсем несвойственно – говорить о своих проблемах, тем более, с незнакомыми, и мягко сказал:
- Ну, для начала, я думаю, нужно снять их со своей шеи.
Антонина Петровна посмотрела на него внимательно и задумчиво кивнула.
- Вы правы.
- А мой сын в Америке. Ну, ничего, я каждый год тридцать первого дежурство себе беру. Пусть другие погуляют, кому есть, с кем. Чокнулся через экран с президентом – он шампанским, я коньячком. С сыном по скайпу поговорил. Вот так и встретил.
Мимо них в обе стороны текла толпа покупателей. Они стояли на проходе и мешали. Мужчина потянул тележку в сторону, к стеллажу с макаронами. Обретя некоторое подобие уединения, он близко заглянул ей в лицо.
- Михаил.
И протянул ей руку - вверх широкой раскрытой ладонью. Так подают угощение животному, например, лошади. Так показывают дружелюбие ребёнку. Так приглашают на танец женщину. Антонина Петровна опустила настороженный взгляд на эту ладонь, потом в замешательстве отвела его в сторону и, наконец, подняла на Михаила, вгляделась в его глаза – как лошадь, как ребёнок и как женщина. Она и была и лошадью, и кошечкой, и стервой была, и маленькой девочкой. Но сейчас рядом с ним она была только и именно женщиной. И его предупредительность, с которой он склонился, чтобы ей не пришлось слишком уж запрокидывать голову, вызвала в ней сладостный озноб. Антонина Петровна, дама солидная и крупная, до дрожи любила то мгновение, когда, привычно подняв голову, встречала устремлённый на неё сверху взгляд любимого мужчины.
Он терпеливо ждал, весь распахнутый ей навстречу – рукой, глазами, лицом. Он видел – она не кокетничает. Она делает трудный выбор, правильно понимая его жест и ни в коем случае не принимая его за банальное рукопожатие при знакомстве. И он понимал её смятение. Понимал и уважал. И тоже смотрел на неё, не моргая и не дыша, боясь спугнуть. И перевёл дыхание только в тот момент, когда она вложила в его ладонь свою руку, такую же сухую и тёплую, как у него. Он поднёс её к губам и тихо поцеловал. Потом, накрыв второй рукой, взволнованно заговорил:
- Тоня, послушайте!.. Давайте завтра вместе встречать Старый Новый год! Я приглашаю вас! Пожалуйста! Всё будет очень по-домашнему, мои друзья замечательные люди! И дача недалеко, всего тридцать километров. Прошу вас. Не отказывайтесь!
Она не отнимала руки и смотрела на него доверчиво и ласково – как прирученная лошадь, как утешенный ребёнок, как заинтересованная женщина.
- Вы работаете завтра? Я заеду за вами. В шесть, вам удобно?
Она рассеянно кивнула, и он забеспокоился:
- Тоня, так мы договорились? Ёлку во дворе нарядим, гирлянды развесим. Камин разожжём. Потом будем долго ужинать в приятной компании. Познакомимся поближе… - он легонько сжал её руку. - Петарды будем запускать! А утром гулять пойдём, у нас там сосны, и снега за городом много! – и, спохватившись, заторопился: - вы не волнуйтесь, все останутся ночевать, куда ж ночью-то ехать? После ананасов в шампанском?.. Дом большой, места всем хватит! И обратно вместе поедем, я вас домой доставлю в лучшем виде! Слово офицера!
Она молчала, и он сказал упавшим голосом:
- Тоня!.. Поедемте, а?..
Она потянула свою руку из его ладоней, и он послушно приоткрыл их, как створки раковины. На лице его отразились сожаление и растерянность. А она вдруг сверкнула глазами, улыбкой, ямочками на щеках.
- Что мне взять с собой?
- Только чтобы переодеться – для прогулки, для сна. Всё остальное там есть.
- А из угощений?
- Ничего. – Удивился он. И тоже улыбнулся: - если только что-нибудь ваше фирменное, своими руками…
- Хорошо! – согласилась Антонина Петровна, и он просиял.
- Шампанское не забыть! – напомнила она.
И они заторопились к кассе, в четыре руки толкая тяжёлую непослушную тележку.
Прихватив в «элитном» отделе, помимо шампанского, ещё три дорогущих бутылки, подошли к служебной кассе. Антонина Петровна предупредила кассира, что товар покупает она, и велела сделать свою персональную скидку.
- Извините, Михаил, но мне нужно идти. Дальше вы уже без меня справитесь.
- Конечно. Спасибо вам, Тоня! – и, понизив голос, уточнил: - Значит, завтра, в шесть?
- Да, хорошо.
- До завтра!
Он начал выкладывать на ленту покупки, а она по широкому центральному проходу отправилась обратно. Была она задумчива, рассеянно улыбалась и не заметила даже, что грузчики, Саид и Ахмет, разгружая поддон, поставили несколько упаковок с соками прямо на пол, что категорически запрещено.
Не заглянув в свой кабинет, где ждали срочные дела и разрывался забытый на столе внутренний телефон, Антонина Петровна неторопливо пошла в мясной отдел, выбрала там свиной окорок на два с половиной килограмма, ровный, овальный – так называемый «орех». Потом в рыбном отделе попросила разделать двух средних судачков. Получилось четыре филешечки. Добавила к ним кусок сёмги и велела убрать до вечера в холодильник.
Потом взвесила конфет – по полкило «Трюфелей», «Белочки» и «Столичных». И, сама не зная, зачем, повинуясь наитию, выбрала из ящика пяток оранжевых душистых узбекских лимонов. Снова прошлась по магазину, разглядывая витрины, но сердце ничего больше не подсказало. Подумала, не взять ли ещё вина или ликёра, но рука не потянулась. Спиртное должны обеспечить мужчины. Вспомнила внушительную коллекцию бутылок в тележке Михаила, французское шампанское, ананас, выбивающиеся из праздничного набора пельмени и тепло улыбнулась. Ещё и Северянина цитирует сходу!.. Зачёт.
Антонина Петровна поймала себя на том, что её как будто отпустило что-то, что держало в горестном напряжении все пять лет после смерти Ивана. Она вдруг обнаружила, что расслаблена и благодушна, ходит по магазину как покупатель, с позабытым удовольствием выбирает продукты, обдумывает, что из них приготовит, предвкушает праздничный вечер в кругу друзей. Всё, как раньше, всё, как в её счастливой замужней жизни…
Внутренний голос, поддерживаемый здравым смыслом, жизненным опытом и житейской осторожностью, спросил язвительно: а в своём ли ты уме, матушка? Всерьёз собралась ехать куда-то с человеком, которого только что увидела в первый раз? С которым обменялась всего несколькими фразами? Кто он? Куда тебя завезёт? С какой целью? Да и вообще – приедет ли завтра? А ты уж и собралась, мяса вон купила. Что ты себе нафантазировала? Представляешь, какое может быть разочарование?..
Но Антонина Петровна пребывала в спокойной и абсолютной уверенности, что вот сейчас она ступила на свою, правильную, дорогу и пойдёт по ней, никого не слушая и не оглядываясь. И если дорога эта заведёт в тупик, в тёмный лес, к обрыву – что ж, значит, она уткнётся лицом в шершавую стену, сгинет в чаще, рухнет в пропасть… Но пойдёт всё равно. Без упрёков и сожалений. Словно кто-то взял её за руку, вывел на дорогу, указал направление и сказал: тебе туда!
Внутренний голос, шокированный решимостью своей хозяйки броситься с головой в омут, начал судорожно приводить разумные доводы, предостерегать, но хозяйка попросту отключила его, как надоевший телефон.
На следующий день она ушла с работы сразу после обеда. Достала из холодильника подготовленное с вечера мясо – уже посоленное, обсыпанное смесью душистых перцев, нашпигованное чесноком и крохотными маринованными огурчиками. Почистила две крупные луковицы, порезала их толстыми кружками. В пакет для запекания плотно уложила половину лука, сверху аккуратно поместила окорок и обложила оставшимся луком. Добавила два лавровых листочка. За два часа мясо пропитается луковым ароматом, станет мягче и сочнее. А тот лук, что сверху, примет на себя жар, который будет проникать сквозь надрезы в пакете, и немножко опалится, предохранив собою мясо.
Отправив будущую буженину в духовку, занялась тестом.
Рыбные пироги были семейной традицией, рецепт достался Антонине Петровне от мамы, а той от бабушки. Заготовки для начинки были предусмотрительно сделаны с вечера. Антонина Петровна, рачительная, умелая хозяйка, сегодня была особенно ловка и расторопна. Загадочно улыбаясь, напевая и чуть что не пританцовывая, она сноровисто, словно играючи, готовила свои фирменные блюда, чтобы угостить… кого?.. Кто там будет? Где это «там»? Да и будет ли «там» что-нибудь?..
Но мысли эти в голове не задерживались и никак не мешали рукам защипывать пирожки-лодочки с открытым верхом, полные аппетитной начинки из двух видов рыбы, риса, яиц, лука и тресковой печени – за неимением налимьей. Потом в готовые пирожки она вольёт по паре ложек горячего рыбного бульона – крепкого, со специями и зеленью – а уже в гостях перед подачей на стол в «расстёгнутое» брюшко каждого пирожка надо будет положить по ложечке икры.
Пироги отправились в духовой шкаф, а Антонина Петровна пока сложила кое-какие вещи, которые могут пригодиться при поездке за город, и праздничное платье, купленное пять лет назад и с тех пор висевшее в шкафу с неотрезанной биркой. Звякнул таймер, возвещая, что пироги готовы. Антонина Петровна вытащила противни, накрыла их полотенцами и пошла в душ. Вышла через полчаса - свежая, помолодевшая. Тщательно упаковала умопомрачительно пахнущие, красивые, хоть на продажу, пирожки. Десять штук отложила на небольшое овальное блюдо, накрыла полотенцем, оставила детям.
Тут подал голос второй таймер. Очень вовремя подоспело мясо. Антонина Петровна осторожно вынула его из пакета, сняла прилипший распаренный лук и лавровый лист. Пироги и мясо, завёрнутые в пергаментную бумагу, а сверху ещё и в полотенца и уложенные в герметичные пластиковые контейнеры, удобно поместились в небольшой дорожной сумке вместе с остальными вещами.
Антонина Петровна взглянула на часы. Как раз оставалось время, чтобы спокойно досушить волосы, привести себя в порядок, одеться. Всё складывалось очень удачно. Она стояла перед зеркалом с феном в руке и улыбалась. Ей радостны были эти сборы и приготовления… к чему?..
Она доехала на маршрутке до своего торгового центра. Её магазин располагался на первом этаже слева от входа. Справа был ряд небольших лавочек, эскалатор, столики для покупателей.
Антонина Петровна решила не заходить в магазин. Торговый зал большой, где он будет её искать? Она подошла к столику, поставила на него сумку и, повернувшись ко входу, стала всматриваться в лица входящих людей.
Атмосфера в торговом центре царила праздничная. Играла музыка, блестели и переливались новогодние украшения, недалеко от неё стоял парень в красном колпаке и продавал воздушные шары. Возле него весело гомонили ребятишки. У дверей, приплясывая и подпрыгивая, разгуливала плюшевая коричневая обезьяна ростом с человека, раздавала какие-то значки. И народу было много. Старый Новый год сегодня – праздники ещё не закончились!
Антонина Петровна вдруг испугалась – может, зря она остановилась тут? Вдруг она его проглядит? И он как узнает её в другой одежде?..
Михаил с трудом нашёл место, припарковал машину, вошёл в раскрывшиеся перед ним стеклянные двери. Отмахнулся от обезьяны и сразу увидел Антонину – в светлой бежевой дублёнке, такой же шапочке, из-под дублёнки видна тёплая коричневая юбка с нашитыми кожаными полосками, сапоги на высоком устойчивом каблуке. Михаил любил женщин в юбках и платьях. И ему понравилось, что она, довольно высокая, носит каблуки даже зимой. Значит, уверена в себе, не комплексует из-за роста и возраста и не привыкла подстраиваться под мелкого и незначительного спутника. Вот она какая, залюбовался он – высокая, статная и любит каблуки. Мужчине нужно ещё подумать, прежде чем подойти к ней. По всему видно, что она привыкла видеть рядом с собой человека, как минимум, равного или даже чуть более высокого – по росту, возрасту, положению. Михаил уважал успешных, уверенных, самостоятельных женщин. А Антонина ещё и красива здоровой природной красотой. А как она смотрела на него, запрокинув голову…
И вдруг он заметил, что на её лицо легла тень смятения, в глазах плеснулся страх. Он быстро подошёл и крепко взял её под локоть.
- Тоня, что?.. Что-то случилось?..
Его голос согнал с её лица мимолётную панику, и оно осветилось радостью узнавания.
– Я испугалась, что мы можем разминуться…
- Мы никогда не разминёмся. - Серьёзно сказал Михаил. – Потому что мы теперь всегда будем вместе.
И не то чтобы Антонина Петровна поверила этим уверенным и таким долгожданным словам. Она просто поняла – будем. Вместе. Всегда.
Михаил стоял напротив и всматривался в её лицо, ища ответа. И она ответила – сняла с руки перчатку и поправила на нём шарф. И вскинула на него свои ясные серые глаза, сдерживая улыбку.
Он улыбнулся широко, по-мальчишески, и потянул у неё из-под руки сумку.
- Это наша? Берём? Ещё что-нибудь надо? – и кивнул в сторону торгового зала.
Она отрицательно покачала головой.
- Ничего не надо.
- А что здесь? – с любопытством спросил он и покачал на руке увесистую сумку.
- Домашняя буженина и пирожки. Ну, и так, по мелочи.
- А пирожки с чем?
- С рыбой. С судаком и сёмгой.
- Расстегаи? – обрадовался Михаил. – Сто лет не ел!
Антонина, не выдержав, рассмеялась.
- Расстегаи. – И взяла его под руку.
И они отправились встречать свой первый Старый Новый год – красивая немолодая пара, объединённая горячим интересом друг к другу, сумкой с домашней снедью и двадцатью пятью годами будущей счастливой супружеской жизни.
На огромном, как троллейбус, джипе – «по габаритам!», объяснил Михаил и шутливо развёл руками, намекая на свой высоченный рост – они въехали в тихий заснеженный посёлок со шлагбаумом и охраной. Подкатили к участку. Снег покрывал ровным слоем всё вокруг – и перед воротами, и перед домом.
- Я тут почти не бываю, - объяснил Михаил, - так, приезжаю время от времени порядок проверить и счета оплатить. Ничего, проберёмся! А вообще, я его на продажу выставил. Зачем он мне теперь?..
- Я свою дачу тоже думаю продать, - сказала Антонина Петровна, - детям она не нужна, а мне одной что там делать?.. Да и не могу я там находиться. Куда взгляд не кинешь…
- …воспоминания… Понимаю… Ничего, Тонечка, - Михаил запнулся, быстро и несколько опасливо глянул ей в лицо – не поторопился ли с «Тонечкой». Антонина Петровна смотрела на него серьёзно и доверчиво, и он продолжил: - Мы обе наши дачи продадим и построим себе новый дом. Какой захотим! И будем в нём жить – счастливо и хорошо бы долго…
Заливая их светом фар, подъехал ещё один внедорожник.
- О, Сашка! – обрадовался Михаил, - друг! Сейчас мы быстро всё расчистим! Вы пока посидите?
Но Антонина Петровна уже открыла дверь и вышла - на снег и под снег. Подняла голову и зажмурилась - в свете фонаря кружились крупные пушистые хлопья. Одна за другой подкатили ещё две машины.
Пока мужчины доставали предусмотрительно захваченные из Москвы лопаты, отпирали ворота, гараж, калитку, женщины, воспринявшие появление Антонины Петровны как что-то само собой разумеющееся, оживлённо обсуждали план предстоящего застолья.
Соскучившись по настоящей мужской работе, хозяин с друзьями действительно быстро и с азартом расчистили снег и загнали машины – две в гараж, две на площадку перед домом.
Женщины стояли на крыльце, где горел мощный фонарь, и любовались снежным пейзажем, какого не увидишь в городе, и своими враз помолодевшими мужчинами.
Антонина Петровна рассмотрела своих новых знакомых. Жёны друзей, Александра и Андрея, примерно такого же возраста, что и она, сестра, Анна, немного постарше. Все три женщины дородные, ухоженные, очень доброжелательные, дорого и добротно одетые. Антонина Петровна мысленно похвалила себя за то, что оделась соответственно. Ощущение принадлежности к одной стае быстро расположило их друг к другу.
- Хороший дом, - обняв колонну при входе, сказала Анна, - Мишка проект сам составлял и потом два года со стройки не вылезал, сам материалы выбирал, за всем следил, во всё вникал.
- Да, Мишка молодец! А мы договор заключили «под ключ». Съездили несколько раз посмотреть – вроде что-то делается. Сашка в строительстве ни бум-бум, я тем более. На прораба понадеялись. Потом началось: фундамент треснул, в подвале вода, кирпич украли, сантехнику закупили китайскую и, главное, за всё надо доплачивать! Я говорю: за что доплачивать, у нас же всё «под ключ»? Это вы нам должны – срок договора истекает, а у вас ещё второй этаж не закончен! Ох, намучились, пока Мишка не приехал и не разобрался. В результате другая фирма доделывала, которая ему строила.
- У Мишки не забалуешь! У него и баня, и гараж, и парники – всё по высшему разряду. Хозяин!
- А черешни у него какие!..
- Черешни? – удивилась Антонина Петровна, - и вызревают?
- О!.. Ещё как! Сейчас новые сорта есть, специально для Подмосковья. У него и красная, и белая, и розовая. Сладкая, крупная! И поспевает раньше вишни. Мишка сам в питомнике покупал, сам сажал, и обрезает каждый год, и опрыскивает.
- Да, он любит в саду повозиться. А розы у него какие! Особенно плетистые, помните, арку увивают, которая внизу, на той дорожке, что ведёт к огороду?
- Розы да, прекрасные. Я раз попросила отросточек, очень мне его жёлтая нравилась и ещё тёмно-бордовая, такая бархатная. Так он говорит: я тебе сам посажу! И правда, привёз и посадил. И не там, где я хотела, а в другом месте. И видно, им там нравится – разрослись, цветут!
- А мой на даче только газон косит и шашлык жарит! Ну, вскопает ещё, где попросишь. А остальное мы с невесткой!
Антонина Петровна внимательно слушала, поглядывая сквозь снег на Михаила. В свете фонаря появилась заснеженная мужская фигура с лопатой наперевес. Не он.
- Ну, вот, я так и знал, стоит их одних оставить, они сразу начинают нас обсуждать!
- Вот прямо больше нам и обсудить нечего! Мы вообще-то про черешни говорили и про розы!
- А!.. Про себя, значит!
Все засмеялись. Подошли ещё трое, среди них он, - разгорячённые, распахнутые, воткнули в сугроб широкие лопаты и принялись отряхиваться и заносить в дом сумки.
В доме было тепло.
- Я его всю зиму подтапливаю. Чтобы не промерзал, не отсыревал. Сейчас включу отопление посильнее. И камин разожжём. Жарко будет! – Михаил пошёл по лестнице в подвал.
Женщины как раз успели раздеться, переобуться, отряхнуть и развесить шубы и дублёнки, когда вернулся хозяин.
Он велел гостям располагаться, «как всегда», и повёл Антонину Петровну на экскурсию по дому. Дом был просторный, добротный, основательно построенный и любовно обставленный. Но видно было, что последние годы им не занимались. В нём уже появился еле уловимый нежилой дух и первые признаки запустения. Антонине Петровне это было знакомо. Дом Михаила и её небольшая, хорошенькая, как игрушечка, дача казались родными в своём сиротстве. Он открывал двери, показывал, рассказывал. Мимо двустворчатых дверей в глубине второго этажа прошёл, не останавливаясь. Только сказал деликатно, что там была спальня.
Друзья привычно заняли гостевые комнаты внизу. Сестра с мужем расположились в спальне. Видимо, Михаил давно отдал её в их распоряжение. Сам он обитал в кабинете. Антонине Петровне предложил на выбор две небольшие спальни на втором этаже. Каждая была с двумя окнами, одно из которых, французское, выходило на широкий полукруглый балкон, заваленный снегом.
Она вошла в первую, всю в шоколадно-бежевых тонах, и сразу решила в ней остаться. Хотя и соседняя – розово-сиреневая – тоже была очень симпатичная. Михаил велел чувствовать себя как дома и ушёл. Антонина Петровна огляделась, присела на кровать, заглянула в шкаф. Всё было чисто и в полном порядке, как в гостиничном номере. Она сняла тёплый свитер, привела себя с дороги в порядок и пошла вниз, в большую просторную кухню, где уже громоздились на полу многочисленные сумки.
Начали разбирать, доставать привезённую снедь. Анна, сестра, распоряжалась на правах хозяйки: что-то ставила в холодильник, что-то велела сразу нести на стол в гостиную.
Мужчины активно помогали. Доставали праздничную посуду, раздвигали большой обеденный стол, расставляли стулья, вынесли на холодную террасу водку, вино, шампанское, мандарины. Хозяин, одетый в джинсы и тёплую клетчатую рубашку, уже растопил камин, пламя весело плясало за ажурным кованым экраном, дым басовито гудел в трубе.
- Тяга-то какая! – подмигнув хозяину, весело сказал Андрей, внося в гостиную стопку тарелок. – Гудит, как реактивный! Слушай, у тебя координаты печника остались? Я свой хочу летом перебрать. Ну, невозможно – весь дым в комнату. Одна только радость, что красивый. И, получается, служит подставкой для каминной полки. А на полке часы и всякая дребедень. А так, чтобы у огня посидеть – это никак! А деньги содрали!..
- Был телефон, точно. Поискать надо.
- Миш! – позвала из кухни Анна. – А лимоны где?
- Лимоны?.. – растерянно переспросил Михаил.
- Ну, да, лимоны, к коньяку. Как же вы коньяк без ваших любимых «николашек» пить станете? И Нина вон, тоже любительница! – она засмеялась и приобняла за плечи жену Александра. – Так купил лимоны-то?
- А ты написала? – перешёл в наступление уязвлённый Михаил. – Мы всё по списку покупали. Тоня, были в списке лимоны?
- Не было.
- Вот! Сама забыла написать, а с меня спрашивает! – шутливо отбивался от старшей сестры Михаил.
- Неужели забыла?.. – расстроилась Анна. – И сама не купила, и тебе не написала… Вообще не вспомнила про них!.. Как же теперь без лимонов?
- Может, в магазин быстро съездить?
- Не надо никуда ехать, - весело сказала Антонина Петровна. – Мы же купили! Просто не распаковали ещё! В синей сумке, в пакете.
Михаил взглянул на неё изумлённо и через минуту уже торжественно потрясал высоко поднятым пакетом, в котором перекатывались непривычно оранжевые плоды.
- Узбекские, - пояснила Антонина Петровна, - душистые, кожурочка тоненькая, мягкая. Для «николашек» самое то! Да, кстати, они уже мытые.
- Вот так-то!.. – приосанившись, сказал Михаил. – Давай, Сань, приступайте, у вас лучше всех получается. Сейчас я вам кофе достану.
- И пудру!
Александр с женой занялись приготовлением «николашек» - он длинным острым ножом нарезал лимоны ровными тонкими кружками, она аккуратно раскладывала их на большой плоской тарелке. Потом, сев за стол друг напротив друга и поставив посередине тарелку, чайными ложечками осторожно засыпали каждый кружочек пополам – он кофе тончайшего помола, она сахарной пудрой. Аромат, исходивший от этой закуски, щекотал ноздри и вызывал острое желание поскорее сесть за стол и тяпнуть коньячку.
Женщины заправляли салаты, выкладывали в красивую посуду маринованные грибочки, огурчики, разные соленья, деликатесные мясные и рыбные нарезки. Мужчины сновали между кухней и гостиной, жена Андрея, Мария, успевала быстро и точно подкинуть к очередному блюду веточку зелени, дольку лимона, маслин, оливок или орешков – в качестве украшения. На плите кипела в большой кастрюле картошка.
- О, капустка провансаль! – обрадовался Александр. – Ань, ты готовила? Обожаю! А Нина пирог сделала, с клюквой! Нин, ты пирог-то достала?
- А у нас расстегайчики! – гордо возвестил Михаил. – Тоня напекла. Свои, фирменные!
- Только их подогреть бы надо, - сказала Антонина Петровна.
- Не вопрос!
Михаил включил духовку, достал противень. Вместе они разложили румяные пирожки, выставили температуру и время.
- Ещё икру надо открыть.
- Момент!
- И блюдо для пирогов…
- Сейчас достану! А какое лучше – круглое или овальное?
- Лучше овальное.
- Несу!
Им были радостны эти совместные хозяйственные хлопоты, дающие возможность узнавания друг друга. Они только смущались оттого, что оба инстинктивно избегали личных местоимений. Обращаться на «вы» обстановка не располагала, а на «ты» они не перешли. Анне, которая на правах старшей сестры внимательно присматривалась к потенциальной невестке, это показалось странным. И ещё она удивлялась, почему брат не познакомил их раньше.
Расстегаи погрелись. Михаил сам вынул противень, переложил рыбные «лодочки» на блюдо и, когда Антонина Петровна довела их до совершенства, щедрой рукой добавив икры, поставил блюдо на растопыренную ладонь и понёс всем хвастаться.
Расстегаи, действительно, были чудо как хороши.
- Красота! Неужели это вы сами? Надо же, какие ровные, красивые – хоть на витрину!
- А я ни разу за расстегаи не бралась, очень хлопотно.
- Ммм!.. Запах какой! А с чем они?
- С судаком и сёмгой! – со знанием дела объяснил Михаил. – И ещё с икрой!
- И с тресковой печенью, - добавила Антонина Петровна.
- Да, и с печенью!
- А я расстегаи только в ресторане ел. Ничего так… Но эти точно с ресторанными не сравнятся!
- И заметь: это ты ещё их не пробовал!
- Да я уже по запаху и по внешнему виду понял!
Анна тоже напекла пирогов, традиционных – с мясом и капустой. Они тоже были румяные, крупные, аппетитные. Их решили не греть.
- А буженина!.. – спохватилась Антонина Петровна, - про буженину я забыла! А ведь достала… О, вот она!
Контейнер с завёрнутым в вощёную бумагу и полотенце запечённым окороком стоял на подоконнике. Михаил помог его развернуть и выложить на доску. Большущий оковалок мяса был картинно красив. Румяный, с глянцевой корочкой, пёстрой от смеси душистых перцев, которыми натёрла его Антонина Петровна, с воткнутыми по всей поверхности зёрнами гвоздики, образующими ровные ромбики.
- Какой красавец! А огромный-то какой! Да его за неделю не съесть!
- И очень хорошо! – энергично сказал Михаил. – Мяса много не бывает! Вот выпивки у нас ещё больше, а это, я смотрю, никого не пугает! – Все засмеялись. – Так что имейте в виду: пока всё не съедим, никто отсюда не уедет! Понятно? – Михаил сдвинул брови и обвёл всех грозным взглядом.
- Его порезать надо.
- Да, такими ломтями, как буженину, и на блюдо выложить.
- А мы ещё курицу собирались жарить!
- Какая курица! В морозилку её убрать, до следующего раза!
- А блюдо ещё свободное осталось?
- Сань, ты там закончил с «николашками»? Иди сюда, мясо будешь резать!
- Ножик нужен, самый длинный.
- Вот этот пойдёт? Погоди!.. – Михаил попробовал пальцем лезвие самого большого ножа. – Две минуты! Подправлю чуток.
Он достал из шкафчика под раковиной брусок, пристроил его на краю рабочего стола и размеренными движениями, сопровождаемыми звуками «вжик-вжик», вдумчиво поточил нож. Проверил пальцем, потом полоснул лезвием по вощёной бумаге из-под окорока. Раздался тонкий стригущий звук.
- Другое дело, - удовлетворённо сказал Михаил, сполоснул нож под краном, вытер полотенцем и протянул Александру: - прошу!
Александр начал осторожно нарезать окорок. По кухне поплыл сытный дух печёного мяса, лаврового листа, пряностей. Нарезанные ломти, которые подхватывал Михаил и укладывал лесенкой на последнее в хозяйстве большое блюдо, были, словно мозаикой, украшены на срезе вкраплениями чеснока, маринованного огурчика, красно-оранжевыми кляксами перца.
- Ну, Тоня!.. Ну, мастерица! И ведь не лень было возиться!
- Коронное блюдо! Сань, ты его в центр стола ставь!
- Подождите! – Мария быстро пристроила на блюдо пушистую веточку укропа, сыпанула с краю оливок. – Тащи!
- У вас, Тонечка, руки золотые! И расстегайчиков каких напекли, и мяса!.. Хоть сейчас на витрину! Когда успели? И всё сами? Или с помощником? – Анна говорила совершенно искренне, но при этом посматривала на брата. А тот изо всех сил старался собрать в кучку губы, расползающиеся в самодовольной улыбке.
- Так! Проверяем – всё на столе? Ничего не забыли? Картошку кто-нибудь проверял?
- Готова!
- Я солью!
- Опять блюдо нужно!
- Нету больше! Вот, миску возьми!
- Масла положите! И укропчику, укропчику в неё! Вот я нарезала!
- А я этой буженины с хлебушком хочу! – мечтательно заявил Александр, подбирая пальцем крошки с доски. – Вот так, знаете, намазать кусок чёрного горчичкой, положить лука красного пару кружочков, сверху мяса ломоть… И огурчик солёный! Мммм!..
Все засмеялись, а жена забрала у него доску и сунула в раковину.
- А лук красный есть? – спохватился Александр. – Ань?..
- Есть, есть! Чищу уже!.. На, режь сам!
- Так, ребята, давайте все к столу! Старый год успеть спокойно проводить. Да и поесть. А то голодные все. Сашка вон, уже слюной истекает!
- Я же с работы, - оправдывался Александр, - обедал в два часа, и всё. А тут такие разносолы!
- А переодеться? В праздничное платье?
- Некогда уже, остынет всё. Мы сейчас поужинаем, а потом, к полуночи, все наведём марафет и будем встречать Старый Новый при полном параде!
Они всё успели. Последний в уходящем году ужин получился таким весёлым, таким вкусным и обильным, и никто не догадывался, что для Михаила и Антонины Петровны этот ужин был первым. А они молчали и только переглядывались, как заговорщики.
Потом женщины остались в доме наводить порядок на кухне и в гостиной. А мужчины отправились во двор, развешивать гирлянды и наряжать голубую ель возле крыльца.
Потом они ввалились в дом, все в снегу, и стали звать своих «девчонок» на улицу, где уже переливались цветными огнями гирлянды. Полюбовались на украшенную ель, погуляли вокруг дома, мужчины, вспомнив молодость, погоняли своих подруг, грозя поймать и повалить в сугроб. Дородные подруги метались по расчищенной площадке, нахохотались и навизжались до икоты. Потом, объединив усилия, вчетвером отбили от сотоварищей Андрея и загнали его в высокий сугроб, где он увяз по пояс, а они выстроились перед сугробом стеной, чтобы не сбежал. Мужская гвардия, не ожидавшая такого коварства, кинулась на помощь, женщины, крепко взявшись под руки, стояли, как омоновцы в оцеплении, и требовали за пленника выкуп. Какой – они ещё не придумали. Пленник, вытоптав траншейку, подобрался к ним с тыла и начал осыпать с головой пушистым снегом. Живая цепь распалась, дамы снова завизжали и принялись отряхиваться. Андрей кенгуриными прыжками выскочил сбоку, присоединился к своему отряду, и после короткой схватки, состоявшей в основном из объятий, все в изнеможении повалились спиной на сугроб и уставились в синее звёздное небо.
Антонина Петровна лежала головой на руке Михаила. Чувствовала, как на шее, под воротником, и на щеках тает снег, от которого почему-то не было холодно. И даже не пыталась убрать с мокрого разгорячённого лица прилипшие волосы. И ей впервые за много лет было так хорошо, что не хотелось ничего другого.
Потом вернулись в дом и разошлись по своим комнатам. Дамы в халатиках пробегали по холлу, по коридорам, торопясь занять ванную комнату, которые вдруг стали нарасхват. В доме запахло духами, лаком для волос, ещё чем-то – той волнующей смесью парфюмерных ароматов, которые витают там, где женщины прихорашиваются перед праздником.
Мужчины, быстро переодевшиеся в сорочки с галстуком, удобно расположились на диване и в креслах у пылающего камина. На низеньком столике перед ними стоял поднос с коньяком и «николашками», и они блаженствовали, ведя свои сугубо мужские разговоры в ожидании дам и продолжения банкета.
Без четверти двенадцать волна ароматов, цоканья каблучков и звонких голосов скатилась по лестнице вниз и явила их взору четырёх оживлённых красавиц – в нарядных платьях, туфельках, при макияже, причёсках и украшениях. Мужчины поднялись им навстречу и повели к столу.
В этой долгой праздничной ночи было всё – застолье, бой настенных часов, холодное шампанское, истекающий острым сладким соком ананас, виртуозно разделанный Александром, загадывание желаний, шутки, разговоры, тосты, салат в половинках авокадо и рассказ Михаила о том, как его нужно выбирать – чтобы под пальцами - вот так - было как холодное сливочное масло! И они даже потанцевали под песенки из телевизионного концерта. И Андрей дважды варил очень вкусный кофе, и толстый сдобный пирог с клюквой был чудо как хорош!
И все были очень деликатны и не задавали никаких вопросов, и Антонина Петровна была очень благодарна им за это!
Погасили верхний свет, зажгли свечи, и большая, в четыре окна, гостиная, освещаемая колеблющимся светом их маленьких язычков, пламенем камина, экраном телевизора и отблесками цветных гирлянд с улицы, оказалась незнакомым сказочным миром, полным причудливых теней и фантастических силуэтов. Все разбрелись по ней и удобно устроились, кто где. Анна нашарила пульт и выключила телевизор. Стало тише и меньше светящейся мельтешни.
- Миш, - негромко попросила она, - сыграй! Моё любимое…
Он подошёл к стоящему у дальней стены пианино, поднял крышку, пробежал пальцами по клавишам. Пододвинул чёрный вертящийся табурет, сел и заиграл «Полонез» Огинского. Антонина Петровна тихонько пробралась поближе и встала рядом. Этот «Полонез» очень любили её бабушка, мама и она сама. Михаил доиграл и повернулся на табурете, склонив голову в шутливом поклоне.
- Спасибо, Миш, - прочувствованно сказала Анна.
- А теперь мне – «Чардаш»!
- И «Цыганочку»!
- И «Вагончики»! Девчонки, давайте «Вагончики» споём! И-и-и!..
- Стоп, стоп!.. – предостерегающе поднял ладони вверх Михаил. – Вот навалились! По очереди! А сначала… Андрюх, плесни-ка мне шампанского!
- Момент! – с готовностью откликнулся Андрей. И скомандовал сам себе: - Шампанского маэстро!
- Два бокала! – уточнил Михаил.
- Есть два бокала!
Вальсирующей походкой, лавируя между столами и креслами, Андрей приблизился и поставил на пианино два бокала с шампанским. Михаил поднялся. Один бокал протянул Антонине Петровне, второй взял себе. Андрей отступил в сторону.
- Тонечка!.. – чуть севшим голосом взмолился Михаил. – Давайте уже выпьем на брудершафт!..
Глядя друг на друга, они коснулись бокалами – с нежным, хрустальным, долго не тающим звуком. Переплели руки, медленно выпили. Не глядя, поставили пустые бокалы на самый край, откуда их поскорее подхватил Андрей. Михаил склонился к её запрокинутому лицу, и они коснулись губами – с искрами из глаз и колокольным звоном в голове.
- А теперь для ТЕБЯ! – проникновенно сказал он и снова сел за пианино.
- Как?.. – удивилась Анна. - А вы что, недавно познакомились?
- Вчера. – С улыбкой ответил Михаил, а Антонина Петровна зарделась, как девчонка.
- Правда? – не поверила Мария и растерянно оглянулась на друзей. - А мы так поняли, что вы давно уже…
- Правда. – С удовольствием подтвердил Михаил и, тряхнув крупной головой, заиграл. И вдруг запел глубоким бархатным баритоном:
- Как это всё случилось?..
В какие вечера?..
Три года ты мне снилась,
А встретилась вчера!..
Антонина Петровна, не отрываясь, смотрела на него.
- Боже мой!.. – прочитал Михаил в её сияющих изумлённых глазах. – Он ещё и поёт!..
Камень?.. Печка?..
© Copyright: Надежда Попова 2, 2016
Свидетельство о публикации №216050501442
Свидетельство о публикации №216050501442
Рецензии
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.