Человек без лица неоконченное

В одно промозглое осеннее раннее-раннее утро. Когда не хочется даже двигаться, лишь бы не нарушить вокруг себя сформировавшийся кокон тёплого, нагретого своим же телом, воздуха; в это самое утро, когда еще ни один будильник даже и не думал будить своего хозяина на работу; в это самое утро, когда на аллее на фоне буйства красок осени стоит плотный молочный туман, и кажется, что пробраться сквозь него можно лишь помогая себе рукам, а лучше лопатой, прорывая в мутном воздухе тоннели... Да, именно в такое самое утро я оказался на старой покосившейся скамейке, с массивными чугунными вставками, кричащими о былой помпезности, теперь, правда, изрядно потускневшими со временем и навивающими лишь скуку. Да, именно в такое самое утро, именно на такой скамейке оказался я сидеть.
Нет, я не пришёл сюда ни с целью, ни с пониманием, я просто здесь оказался каким-то волшебством. Видимо опять моя беззубая старуха-бессонница выжила меня-таки из дому бесцельно бродить в надежде, что она всё ж угомониться ворчать, уляжется уже наконец и захрапит. И тогда, вернувшись в свою обитель, я смогу всё-таки лечь и уснуть.
Нет, не думайте, старуха вовсе не зла и не агрессивна. Сложно быть злым, когда у тебя в стакане с водой мирно лежит вставная челюсть и не осталось ни одного свою клыка: родного, прочного, острого, коими мы так любили скалиться на всякую мелочь, тогда казавшуюся самой настоящей опасностью. Так собственно, все зубы мы и посчесали. Вот и старуха моя, которой я зову свою хроническую бессонницу, вовсе не злая (повторюсь: "Сложно быть злым, не имея зубов"), а просто сварливая от беспомощности, коими мы все становимся в старости. Но я уже к ней привык, и нахожу её сварливость и назойливость чем-то даже милым, как шалость ребёнка.
Так и живем с ней уже много-много лет... Она приходит ко мне почти каждый вечер, начинает ходить по комнате, в коей лишь стол небольшой на одного, так, пообедать по-простому, шаткий стул, как вся моя жизнь, и скрипучая кровать в углу; и начинает бурчать, негодовать, вспоминать мне своё боевое "зубастое" прошлое, обижаться, что я, как могу, стараюсь её не слушать: то подушкой накроюсь, то одеялом с головой, то и вовсе заткну уши ватой - ничего не спасёт от её сварливой назойливости!
Ах, да! Старуха работает не одна. В помощь ей мои древние часы с кукушкой, раритетные, доставшиеся мне от прадеда, оттого и не избавлюсь от них - слишком много штампелей важности и ценности на этих часах. Хотя мысль снести их на помойку за углом дома часто поселяется в моей голове, как дятел лесной, что, приметив подходящее дерево, садится на ветку, вцепляется крепко, и начинает долбить долго, усердно там и тут. Выкинуть бы эти злосчастные часы, что как тот дятел все долбит и долбит своими стрелками, особенно я ненавижу секундную - вот неуёмная. А как выкинешь - раритет ведь, штампы важности, исторической ценности.
Если подумать, как много такого в нашей жизни, в нас самих, чего уже давно пора снести на помойку, да не за дом, а подальше, чтобы не думало вернуться по горячим следам, по запаху. Но ведь штампы: "а вдруг пригодится?"; "учили же ведь, что зря теперь?"; "все так делают, а я что, хуже?"; "не поймут ведь меня, засмеют". И еще много другой дури хранится в нас и бьёт по мозгам "своей важностью и невозможностью избавиться"...
Был у старухи еще помощник - кран в уборной. Заметьте, я мог сказать как угодно, но именно это слово мне больше всего нравится: мы ходим в уборную по нужде, да верно, так все говорят (опять штампы, да что такое?), по нужде убрать из себя все лишнее: продукты отходов жизнидеятельности, и не только. Там мы еще иногда много читаем или думаем. Как будто это то самое место, где нам так сладостно наконец остаться наедине с самим собой по весьма весомой причине: "Он отошёл справить нужду". И нет вины, никакой и не перед кем. Я не только остаюсь наконец один в полном при том сознании, а не в сонном бреду, и в полном здравии, а не в полубессознательном состоянии душащей меня температуры и кашля. Я здоров, я в сознании, я наедине с собой по очень веской причине, которую безоговорочно принимают все: и жена, и начальник, и дети (от которых, кажется, вообще больше нигде не скрыться. И-то, если только у вас стоит прочная дверь и замок, а лучше два. Очень веская причина остаться наедине с самим собой в здравии и сознании звучит так забавно: "Он отошёл справить нужду". И вот уже все понимающе кивают головами и отложили даже в некоторый ящик свои к вам такие неотложные и срочные дела, и все с пониманием готовы ждать.
"Отлучился по нужде" - это уже прям табу! Непоколебимое правило оставить человека в покое наедине и не лезть к нему со своими требованиями, вопросами.
Глупые. Я непросто отлучаюсь "по нужде", я отлучаюсь по нужде "в уборную", где мой организм, мое сознание делают одно и то же дело, но на разных уровнях: организм "убирает" ненужные отходы; сознание - ненужные мысли, чувства, понимание, обиды и тд. Да, я хожу в уборную чистить от хлама свой организм во всем смыслах этого слова. И никто не может меня там побеспокоить, ведь нарушив это табу (и все это понимают), все же сами лишатся этого сладкого права на уединение. А для большинства это единственная возможность побыть наедине с самим собой.
Никто не может нарушить мой покой. Никто, кроме давно сломанного и вечно капающего, как назло так предательски громко ударяя о дно жестяной мойки, старого, ржавого крана. Словно тот дятел в лесу, долбящий дырку в дереве, кран настойчиво и безустанно взрывает моё сознание днем, но особенно это чувствуется именно ночью, когда наступает гробовая тишина и все те звуки, что являются неотъемлемой частью активности дня, засыпают. Именно ночью кажется можно услышать еле различимое падение на пол маленького невесомого перышка, вылетевшего вдруг из подушки от грубой пары ударов тяжелых моих рук, бьющих её не столько для придания большей мягкости, сколько от злости в предчувствии прихода бессонницы. В такой неживой тишине капающий в закрытой уборной кран кажется духовым оркестром, а у вас билеты в первом ряду. Ситуация ухудшается, когда на фоне тишины начинаешь понимать, что кран поёт дуэтом с бешеными стрелками моих таких дорогих и ненавистных часов. И всё бы ничего, если бы под этот оркестр от усталости, накопившейся за день, я мог легко и быстро уснуть. Но ведь я снова жду её, мою подругу. И это ожидание выводит меня из себя. Кран превращается в моего палача - бьет своими каплями N-ного калибра дыру в моей голове, в моих мыслях. И с нуждой избавиться от всего лишнего в уборной теперь справляется лишь мой организм, и то не всегда, особенно если попасть под гипнотический ритм ударов капель, то впадаешь в исступление и вообще можно забыть по какой именно нужде ты сюда забрёл. С негодованием выдыхаешь, натягиваешь брюки и выходишь.
А в комнате уже встречают тебя сумасшедшие часы и сварливая старуха-бессонница.  Явилась все-таки. Смотришь на них с тоской и разочарованием, но все же таких родных и близких; как смотрим мы порой на некоторые свои недостатки: вроде и жить мешают, но без них: Я - не Я.
Накидываешь плащ, берешь газету. Не столько почитать, сколько для самообороны, чтобы отмахнуться от той же старухи, звуков крана из уборной и звуков часов, которые, кажется, только усиливаются с твоим желанием сбежать подальше из собственного дома. Сбежать в еще не растаявшую ночь на промозглые, одинокие, мёртвые и, от того наверное, такие мирные еще пока аллеи, улочки, бульвары. Сбежать от долбящих звуков стрелок часов, капель воды и сварливой старухи - истинная банда.
Спускаясь по скрипучей лестнице отмахиваешься той же газетой от назойливой лени, встревающей тебя в дверях подъезда. Важно ускользнуть от ее липких когтистых лап, которые обычно хватают намертво крепкой хваткой, ставя тебя на колени, порабощая твою волю и желания. Как только ты сдашься в этой схватке и превратишься в податливое тело, лень тут же потащит тебя обратно в нору, как голодный хищник, поймавший добычу пытается тут же укрыться от всех и насладиться своим пиром. Перспектива быть возвращенным в свою комнату, которую по ночам я ненавижу, пугает меня больше самой лени, поэтому я умудряюсь увернуться от неё и выскакиваю всё же на свободу. Какое облегчение!
Нехотя, но с нескрываемым любопытством всё же взглянешь украдкой на свое окно, с некоторым страхом: "а вдруг и тут застанут?", но видишь, как всё также идут на стене часы, всё также ходит из угла в угол старуха, воображение дорисовывает до боли знакомую картину звуками капающей воды, доносящейся из уборной. И будто это злосчастная шайка, посланная кем-то для твоих побегов, и вовсе не заметила твоего отсутствия и всё также продолжает свои козни, как механические роботы, с одной лишь дефектной вирусной программой, которая сходит на нет сама по себе, как только заканчивается питание компьютера.
Выдыхаешь: ты в безопасности, ты вырвался из плена... “По нужде”... Опять...
Идёшь по аллее парка, в котором по счастью спрятался твой дом. Такое сладкое счастье, когда кто-то, кто там высоко устраивает твою жизнь, так нелепо недоглядел этот пункт и оставил его случайно, а потом рвал на себе волосы о допущенном промахе, ведь тем самым он, этот кто-то - вершитель твоей судьбы, пусть и нехотя, пусть и по неосторожности, сделал всё же тебе такой неоценимый подарок!
Идёшь-идёшь в каком-то ещё иступлении в полубреду от прошедших и закончившихся боёв с домашней бандой. Идёшь и не помнишь себя, то ли от усталости, то ли от счастья свободы и такого необходимого уединения. Механически садишься на скамейку и замираешь.
Также в то ночь-утро я и попал сюда, откуда начал свой рассказ. Как обычно, не помня как дошел, не зная сколько сейчас часов и чего: уже утра или ещё ночи. Еще этот туман путает все вокруг и совершенно убивает мою надежду хоть как-то сориентироваться во времени и пространстве. Тем лучше: пусть все мои побеги так и останутся "в никуда".
В обычной жизни я часто прохожу по этой аллеи от метро к своему то ли убежищу, а на деле - полю битвы с бандой старухи. Мой дом - моё убежище, лишь в дневное время суток, и, как ни парадоксально, пока я на службе. Да, все верно, мой дом - мое убежище именно тогда, когда меня там нет; только в моих мыслях на работе, пока я мечтаю оттуда побыстрее улизнуть, тогда дом мой кажется для меня спасением: пристанью уставшему кораблю, спокойной тихой гаванью. Но когда я появляюсь дома вечером после работы, он как-то незаметно из убежища в моих мыслях и понимании превращается в Куликово поле с приходом старухи-бессонницы и её войска. Вот так и получается, что убежище - это лишь иллюзия, и только днем, и только в моем воображении.
Так сбегаю я, как крыса с тонущего корабля, оставляя своё, с недавнего времени, "семейство" наедине с самими собой и их общей задачей - окончательно выжить меня оттуда, либо свести с ума, чтобы я также как они когда-то превратился в фантом.
Сижу на скамье. Как я опять сюда забрёл вновь не помню. Тем лучше. Знай я на какой именно из лавочек парка почти каждую ночь-утро оканчивается мой побег, она потеряла бы для меня свою загадочность, таинственность, и, с тем самым, свою притягательность. Это как маяк для моряка: ночью, когда он горит и манит своим светом корабль, словно яркий свет лампочки манит мотылька; а лишь наступает день, погаснет свет его и корабль, потеряв гипнотическое влияние, как тонкую нить, проплывет мимо маяка и даже не заметит его, что вполне возможно, и так необходимо для образности моего описания. Словно мотылек, что перестаёт видеть просто лампочку без пьянящего ее света. Так и для меня моя аллея - мое пристанище.
Но в это утро всё было совсем не по обычному сценарию. Как будто злые завистники режиссёра украли его сценарий, предчувствуя столь невыносимый триумф его произведения. Так и в это утро все пошло не по привычному, протоптанному этими годами пути.
Я сидел в том состоянии перезагрузки, когда, незнамо как набрел на свою скамью, я все еще пытался вспомнить, впрочем лишь по привычке, как я оказался тут, и плавно, медленно ко мне возвращалось моё предательской сознание. Как вдруг, мое притупленное ещё внимание, то ли от конфузии после битвы, то ли от промозглой осенней погоды, но всё же каким-то чудесным образом привлек некий силуэт.
Еле различимые очертания его плавно плыли по густому осеннему туману, пробираясь так медленно, как будто с некоторой осторожностью, как преодолевавшие болотистую местность путники, навязчиво ощупывая всё вокруг на предмет предательской непрочности опоры под ногами. Так двигался и силуэт: с должной неторопливостью, неспешностью, но при этом без страха, а даже с какой-то наглой уверенностью, будто все здесь ему не только до мозга костей знакомо, а даже всецело ему принадлежит.
Я не мог не заметить приближающуюся и постоянно увеличивающуюся в размере, хоть и не так скоро как бы хотелось, но всё же точку. Она приковала мой взгляд огромным гвоздём без единого молотка. Вот Мастер! Будь хоть толика такого умения у моей старухи, уже давно бы я похоронил себя заживо в моем "убежище" и не смел бы даже на долю секунды подумать о побеге и оставался бы в её власти на все длинные ночи.
Силуэт всё плыл и плыл, как корабль на маяк, необратимо приближаясь ко мне, наводя тем самым одновременно удушающее любопытство и почему-то дикий ужас, возможно оттого, что в такое время суток и такую погоду я никак не ожидал тут кого-то увидеть. Любопытство и страх - убойный коктейль.
Ужас во мне возрастал ещё больше с той мыслью, что, приближающийся силуэт с сокращением до меня расстоянием не становился четче абсолютно ни на сколько, даже ни на грамм. Сначала я пытался найти этому хоть какое-то объяснение: возможно, там вдалеке, откуда идёт на меня этот таинственный господин, туман намного слабее, а здесь, в месте моего пристанища - самый его центр. Но эта мысль тут же показалась мне глупой, хотя и забавной. Я уже был готов поверить в неё, как часто мы верим в полную чушь, лишь бы дать хоть какое-то объяснение непостижимому, только бы не сойти с ума. Но чем ближе становился силуэт, тем отчетливее рвались все построенные мной нити логических объяснений в моём опухшем мозгу.
Тогда я стал сильнее вглядываться в силуэт, кажется даже начал немного и совершенно непроизвольно ёрзать на своей пятой точке, как будто настраивал нужную волну на радиоприемнике. Но как я не пытался, силуэт был еще слишком далеко, чтобы я смог различить ещё хоть что-то, кроме его длинного в пол, зловеще-чёрного плаща и шляпы-цилиндра на голове, о наличии которой, впрочем, я мог лишь догадываться. Плащ его был столь чёрен, что мне вдруг показалось на мгновение, что туман наконец-то расступился и совершенно стал не властен над его одеждой. Но тут вроде как всё вернулось на свои места и вновь всё стало таким же размытым. Злой туман игрался со мной, дразнил и насмехался. Казалось сам господин управлял им, и не туман, а он сам не хотел, чтобы я разглядел его в этой непроглядной гуще, а туман лишь покорно слушался и повиновался моему мистическому незнакомцу.
А может это и не они вовсе, а мое больное воображение издевается надо мной? Захотелось тут же перестать думать, дабы не нарушать способность концентрироваться и наблюдать столь притягательный для меня объект. Но мысль настойчиво продолжала меня не слушаться и виться, словно змея в экстазе, в моей голове, лишая меня внимания к исследуемому объекту. Неужели это все результат моей войны с бессонницей? Побочный эффект? У всех людей временами происходит помутнение зрения (или рассудка - кому как повезет), когда как пелена спускается из-под верхних век и окутывает глаза, а человек тем временем видит всё как в тумане. А меня, контуженного бессонницей и постоянным тиканьем часов, купанием воды - напротив, как обычный эффект происходит просветление сознания и улучшение зрение. Может оттого на мгновение я и стал видеть господина так отчётливо? Жаль не догадался поднять взгляд и рассмотреть лица, вдруг бы это оказался мой сосед или знакомый, или коллега по работе, также воюющий со своей бессонницей и сбегающий от неё по ночам сюда, на эту аллею, на скамейку, возможно даже на мою.
"Какая притягательная скамья" - как-то параллельно подумал я.
"Эх, а всё же жаль, что я не рассмотрел лица, пока его не съел туман. Этот жгучий чёрный плащ так мастерски приковал мой взгляд, как иллюзионист на арене приковывает к себе зрителя очередным своим изящным обманом. А мы - глупые, словно как дети, пытаясь напрячься и во что бы то ни стало разгадать фокус - упускаем самое главное и тайна проходит мимо. А ведь разгадка оказывается намного проще, чем мы начинаем себе представлять. Почему мы усложняем? Ну а как по-другому? Не можем же мы сознаться себе в том, что не видим очевидного, вот и приходится придумывать решение сложнее, чем оно есть на самом деле.
Также чёрный плащ незнакомца приковал мой взгляд, что я не мог даже моргнуть, не то, что бы поднять взгляд. Как сотня десятков гирь килограмм этак по 20 на вскидку, стал тогда так тяжёл мой взгляд.
"Вот это силища!" - подумал я с особым восторгом, так редко посещающим меня в последние годы, от того, видимо, столь непривычным и поразительным он для меня является.
А господин все продолжал плыть в мою сторону, с той же предательской и невыносимой медлительностью.
"И если б я всё же смог поднять свой взгляд, скованный всем этим нечеловеческим по силе весу. Как же покойнее мне сейчас было бы сидеть в ожидании его томительного приближения. Даже если бы лицо его оказалось для меня совершенно ранее незнакомым и я вовсе не знал бы этого человека, но я знал бы хоть что-то! Незнание (полное или даже частичное) так пугает нас".
Пусть хотя бы я просто увидел его лицо, я бы уже знал хоть что-то. Да, конечно, увидя лицо невозможно узнать самого человека. Порой даже знаешь его, как ты сам думаешь, а лица его, истинного лица, так и ну узнаешь. Более того, он и сам его никогда не видел, своего истинного лица. Да, так бывает."
Но увидь я его лицо вместо разглядывания плаща, я бы смог сфокусироваться на нём и попытаться изучить его. И пусть "изучить" не всегда значит "узнать", но это хоть что-то на фоне абсолютного незнания.
Пока я думал и мысль, гипнотизирующая меня, уводила фокус с господина в свое собственное нутро, как оказалось потом, лишь спасала меня. Как часто мы лезем туда, куда нам ещё рано, а значит обязательно будет больно от неготовности или вовсе от неспособности с этим справиться. Но мы всё-таки лезем упрямо с одной лишь только мыслью: "Хочу узнать это во что бы то ни стало". А оно и "встает" потом, и все чаще боком, и все чаще, как нарочно, самым острым, что так больно бьёт там, слева, между рёбер, и становится сложно дышать. Но мы же так хотели знать! И вот узнали. Так и хочется спросить: "Что же ты тогда теперь так корчишься от боли, мистер "Хочу все знать"? А просто не готов был справиться или вовсе не способен с этим знанием. Знание это оказалось вовсе непригодным, не тем элементом, чтобы просто взять и просто воткнуть его в бесконечную ленту опыта, вставить недостающим кусочком пазла, чтобы дальше продолжить ряд. Нет, время этой детали не пришло оно еще. Еще много-много других кусочков знания и опыта нужно нанизать, чтобы дойти до нужного нам места и разместить очередной трофей там, где ему это положено. Так и приходится пока держать его в другой руке мёртвым грузом, временно, а может и навсегда. Грузом, который мешает дальше искать нужные детали, подбираясь к цели. Чаще всего смотришь на таких людей, вечно лезущих туда, куда "рано" или вообще "не надо", смотришь на них и думаешь про себя: "ну, как дети, ей богу!" А они бегают в запале, ищут недостающие детали, а у самих-то и брать уже некуда: все руки заняты теми горе-трофеями, что получены невовремя и так губительно зря.
"Ах, мои ветееватые мысли! Если б знал тогда, что пришли вы с благой целью меня защитить от такого несвоевременного знания; если бы я мог только представить, что плетёте вы свои нити не для предательской паутины - сбить меня с толку и отвлечь внимание от господина; а плетёте вы нити для защитной кольчуги, что спасёт меня. Если бы я только знал это, непременно бы отдался во вашу власть."
Задурманенный потоком своих мыслей, что текли в моей голове как горная, шумная река, я, быть может, так бы был отвлечен от господина, и, напротив, так вовлечён в свое сознание (а ведь в двух местах одновременно оставаться не под силу обычному смертному, не имеющему специальную к этому способность или просветлённость сознания), быть может и не знал бы я в то утро ничего.
Но, победив свои мысли, я вернулся к созерцанию, настроя фокус на изрядно приблизившегося незнакомца, я было в начале и вовсе не поверил своим глазам, подумав, что они еще там, наблюдают течение горной реки моих мыслей. Потом и вовсе я начал ощущать леденяще мое тело и душу оцепенение. Оно приковало меня к излюбленному пристанищу - моей любимой скамье, что становилась на время моих побегов из "убежища" моей "уборной", где всё с тем же негласным табу никто не смел меня тревожить, даже старуха. И вот прикованный к своему чистилищу, обездвиженный, лишенный дара речи и веры в чистоту и здравие своего сознания, я уже начинал ненавидеть эту скамейку, что, видимо, была полностью, без единого пробела, вымазана самым липким клеем, сковавшим меня в свои прочные узы, которые я даже не заметил, садясь. Как обычно я ничего не замечал по пути от дома до скамьи на аллее. Но в этот раз моя рассеянность от бессонницы сыграла со мной злую шутку. И вот я сел, прилип и даже не заметил этого, пока, пребывая в процессе перезагрузки от военных действий к мирной жизни. Прилип так прочно, намертво (как уместно оказалось здесь это сравнение, но тогда я об этом еще не знал и даже не мог себе представить).
Оцепенение уже поразило всё мое тело, всё существо, как мерзкие, противные метастазы поражают больного раком, захватывая все больше и больше его тела себе, и все меньше и меньше оставляя ему себя самого.
Уже казалось все органы застыли и впали в анабиоз, остановили вовсе свою привычную работу, напрочь позабыв или просто игнорируя тот факт, что без их работы я перестану существовать. Мы перестанем существовать! Но это было похоже на самую их страшную месть: месть моих же органов мне же самому. Та самая месть, когда, как говорится: "Ни себе, ни людям".
"Так не доставайся же Я никому!" - а я так и не понял: было ли это послание моих органов, либо это я сам иронически кинул себе эту фразу. Хотя что значит "я сам"? А мои органы что, разве не "я сам"? Хотя смогли же они без моей воли так предательски и жестоко обойтись со мной. А что же тогда, позвольте спросить, и есть собственно "Я"? Может сознание? Но оно тоже продолжает пороть какую-то непозволительную чушь, вместо того, чтобы взять себя в руки и уже отдать все нужные команды телу, чтобы оно уже вышло из сознательной комы и начало как и прежде дышать, двигаться, логично и по делу думать. Но я все также продолжаю еще больше цепенеть от дикого ужаса. А мысль продолжает уводить меня от реальности - спасать мою тушку, в коей находятся и органы - изменники; и сознание, которое оказалось не лучше их. Выходит Я - это та самая тушка - тленное вместилище для таких же тленных органов и для сознания, которое непонятно куда улетучивается, когда и тушка, и его биологическое содержание перестает существовать.
"Нет! Я не хочу быть лишь тушкой!

Я хочу быть сознанием, которое неизвестно куда девается, раз не гнеет в земле, и это уж точно. Все видели или знают как гнеет в земле мертвое, безжизненное тело со всеми органами. Но никто никогда не видел как гнеет сознание. А значит эта крыса всё же бежит с тонущего корабля. В момент, когда тело издает последний выдох в своей эпичной или вполне заурядной жизни.
"Куда бежит сознание?" - вот вопрос.
Не хочу быть тушкой! Хочу быть сознанием. Хочу узнать куда я сбегу из своего тела, когда оно закончится (сядет на мель, пробьет пробоину, пойдет на дно). Да я хочу быть той крысой. И пусть я всё же не знаю что случится с сознанием после моей смерти, но это незнание, как ни странно, не пугает меня, а напротив, дает надежду. Надежду, что ничего не остановится и там дальше что-то ещё есть. Нет конца, как нет его у вселенной. Ведь мы не можем представить себе этого. Раз есть граница и мы достигаем её, представляя бескрайность вселенной, как только мы прикоснемся к этой границе, мысль безудержно, нагло и абсолютно не в нашу пользу задает свой каверзный вопрос: "А что там, за границей?" На что наше воображение вновь оживает, усыпленное было на время сознанием, жаждущим остановить ход логики, и тогда путешествие продолжается. Фантазия продолжает загружать новую карту, новое пространство для движения и тд и тд, пока нам не надоест глупая попытка объять необъятное.
Кажется опять прихожу в себя. Ах уж это любопытство! Зачем так зло играешь с нами? Мысль наконец сдается и больше не приходит. Вот кажется и мозг умер. А что-то все ещё говорит со мной внутри меня. Только уже как-то беззвучно - пусто, как в другом измерении, телепатически, но я все продолжаю понимать. Так может это сознание все-таки. Радует, что сознание продолжает жить после остановки мозга, значит оно не есть мозг, а значит не умрёт вместе с ним. И если Я - всё же сознание, а не просто тушка, органы или даже не просто мозг, значит у меня всё же есть шанс узнать: что же там после?...
Дальше не могу выговорить слово и так всем понятное. Но на этот раз даже телепатически оно не поддается мне. Видимо не овладел я еще всеми премудростями такого внеземного общения. Надо будет потренироваться. Надеюсь это возможно и без этих компонентов: "пронзающий страх, дикий ужас, () оцепенение. Опять не приходит подходящее слово. Оно там точно есть, я же знаю, и его знаю, но как не напрягаюсь - ничего не получается.
Страх, ужас, оцепенение - вот так рецептик! Раз приготовил и на всю жизнь запомню его вкус.
Наконец окончательно выпадаю из своих размышлений, уже не усилием воли, а через свои глаза. Так вот где была эта дверь, стоило только открыть, а я - дурень, по привычке продолжал искать там, где её вовсе нет. Просто искать не так страшно, как найти. Поэтому, может, найдя, мы игнорируем это и по привычке или во имя спасения своей нормальности от разрушающих знаний и страха, с затяжкой моргаем, как на медленном повторе, и в этот момент, отводя взгляд от долгожданной цели, и проходим мимо, продолжая искать дверь.
Глаза мои вновь вернули меня, сфокусировавшись как бы ненарочно на том, что запустило все этот дикий до ужаса процесс моей трансформации из человека разумного в обездвиженное тело - тушку, мясо.
Господин наконец подошел так близко, что обычно были видны уже глаза, и вообще различимо все то, что так настойчиво прятал от меня туман. Но я ведь сам хотел всё это знать, о чём до сих пор расплачиваюсь.
Лишь только туман стал бессилен над господином и физикой, я поднял глаза от жгуче-чёрного плаща выше, под самый цилиндр (а если помните, господин был именно в нем). Благодаря именно этому аристократически-холодному аксессуару, я сделал вывод, что у незнакомца всё же есть голова, как ни пытался от меня скрыть её вредный туман.
Но стоило ему подойти ближе и туману почти рассеяться, а мне сфокусировать взгляд под шляпу, как со мной стали происходить все эти жуткие странности. Но не буду томить: "у господина не было лица!"
Голова у него была, как я точно догадался, цилиндр бесспорно держала на себе именно она - это вне сомнения стало для меня уже сейчас, почти также, впрочем, как и тогда. Но вот лица у незнакомца не было вовсе, как я не пытался его разглядеть, представить, нарисовать, вспомнить любое из имеющихся в моей памяти, и подставить на это пустое место - ничего не выходило.
Пришлось констатировать (как врачи констатируют эту... Ну как ее? Да что же это за напасть? Видимо от страха у меня произошло поражение отдела мозга, отвечающего за длительное хранение, причем только лишь одного слова: "Вот повезло! Всего одно слово - не такая уж дорогая плата за контузию!" - наивно, о боже, как же наивно тогда думал я. Уж лучше бы память была поражена полностью, кроме лишь одного этого слова, тогда был бы я спасен, если бы вдобавок мозг скомандовал бы: "Беги!" Хотя разве сбежишь от этой... Ну как же ее? Вот выбило напрочь...
Нет лица! Боже мой, у него нет лица! Пусто! Какой ужас! Лишь бы он не заметил моего беспардонного удивления. Хотя чем ему увидеть, глаз же тоже нет. Какой кошмар! А мои-то глаза на месте? Мой нос, губы, брови? Хотел было проверить, но тело продолжало не слушаться.
Нет лица! Ровное, гладкое покрытие из кожи, натянутое на правильный овал. Никаких прорезей ни для глаз, ни для рта... Все ровно и гладко, однородно. Эта странность гипнотизирует и завораживает. Я страстно впился глазами и судорожно изучаю объект моего интереса.

6 марта 2015