История восьмая. велосипед

Сколько себя помню, всегда мечтал о велосипеде. Сначала это был маленький трехколесный велосипед со звонком, чтобы пугать воробьев. А потом я рос, и мой воображаемый железный друг тоже рос. До тех пор, пока не стал настоящей взрослой техникой с длинной железной рамой, со звездочкой на заднем колесе и ремонтным комплектом в маленькой сумочке на руле. А как скрипело его новенькое кожаное седло, как упоительно он пах маслом и разными смазками. Как блестел на солнце хромированный руль и черный лакированный бок. Как лихо я гонял на моем железном коне по деревенским улицам, катал симпатичную соседку Милу. А сколько раз я чинил сломанную цепь и ставил заплаты на колеса из старой резиновой лодки. Сколько раз…-правда пока в мечтах. Я настолько жил этим вымышленным миром, что уже перестал замечать связь с реальностью. Ведь в моих мечтах я уже  давно был неразлучен с моим железным другом.
 
А когда, наконец, он появился, я  даже не удивился. Я так страстно его желал и жил этим желанием, и вот оно сбылось. Только протяни руку и он твой. Вскочи на него как на горячего скакуна, вдарь по бокам шпорами, ну то есть надави на педали, и несись на встречу ветру, солнцу, небу, а впереди веселая и счастливая жизнь, и целое лето в запасе. Одним словом, это было полное счастье, большего я и представить себе не мог.

Вот я сажусь в седло, заношу ногу над педалью, хватаюсь за руль и… с позорным треском лечу в ближайшую канаву, едва не придавив дремавших там уток. К моему стыду, я не умею ездить на нем. В своих мечтах я совершенно упустил из виду, что на нем нужно уметь не просто ровно сидеть, а ездить, не боясь разодрать коленки и локти или, в крайнем случае, сломать себе шею.

Так значит, прощай моя счастливая жизнь, бескрайние поля и синее небо и хуже того, милкина благосклонность. Прощай все мое счастливое детство.

— Что пострел, конь-то все больше на тебе пока ездит, — весело кричит отец, глядя на мои мучения. А ты что думал, сел и поехал. Нет, брат всему нужно учится в жизни, хоть на коне, хоть на тракторе, хоть на велосипеде.

И я стал учится. Тетя Маша, толстая коротконогая почтальонша и то лихо гоняет по деревне, а  я что хуже? Вот, научусь, буду даже с закрытыми глазами, или на одном колесе, или даже совсем без рук —  пусть все смотрят и удивляются, какой я ловкий и смелый. И однажды Милка поймет, что я лучше всех, скажет мне: «Увези меня Валька куда хочешь, хоть за тридевять земель».  И мы уедем. Ветер будет раздувать ее светлые волосы и «вы бац и шлепнетесь в канаву, то-то будет весело посмотреть». Я обернулся посмотреть, кто это посмел прервать мои мечты. Это был Степка, первый сплетник на деревне и ябеда, и как все ябеды он был большой трус. Сейчас я ему задам. Я сделал страшную рожу, вытаращил глаза, и  с диким криком каманчей кинулся на него. Мы покатились по траве. Потом жутко болела раненая рука, которую увалень Степка, придавил своим весом и наказанье от отца. Но это было не страшно, моя мечта была отомщена, и враг  позорно бежал с поля боя.

Отец придумал мне наказанье. Он никогда меня не бил. Но его наказанья были страшнее трепки. Я бы даже выдержал порку, закусил бы губы до крови, и, пожалуйста, пори, сколько хочется. Нет, отец был гуманист. Целых семь дней мне было запрещено появляться в мастерской (именно там проживал отцовский подарок).

От нечего делать я целыми днями валялся на бревнах у правления. Сюда со всей деревни стекались мальчишки, послушать последние новости, или просто потолкаться среди взрослых.

Часто я видел местную почтальоншу. Однажды, когда рядом никого не было, я спросил:
 
— Тетя Маша, вот ты женщина, а на велосипеде ездишь. А я никак не могу научится. Обидно очень.

Она густо покраснела, отчего ее толстое и круглое лицо, стало еще круглее, захохотала, пребольно ткнув меня в живот

— А ты, милок, когда садишься, перевали его от себя, тогда не упадешь. Грудью на него не падай, и торопко так садись на сидень. Ногой-то одной на педалю жми, а другой толкайся, вроде ты как разозлился, и топнуть хочешь. А потом ногу переноси другую на педалю, как через забор лезешь. И все делов-то. Погоди, научишься. Тебе годов сколько?

— Десятый пошел.

— У, да старости далече еще —  научишься. И она довольная шуткой перемахнула ногой через заднее колесо и уехала.

Пока я слонялся по пыльным улицам, маясь от безделья, неделя прошла. И я стал учиться. Но это оказалось совсем не просто. Мой верный конь почему-то все норовил скинуть незадачливого седока. И я чаще всего лежал придавленный велосипедом  и с разбитым носом.

Так промучившись еще какое-то время, я решил, если сейчас не сяду и не поеду, брошу все и никогда больше даже глядеть на велосипед не буду. Мне это все уже порядком поднадоело. Я выкатил велосипед, покрепче встал на земле, наступил на педаль, перебросил ногу через седло (сиденья на заборе и поспешное бегство мне были знакомы как никому другому) и… поехал. Сначала я даже не понял, а когда увидел, что велосипед меня везет, а не я его, то не поверил своим глазам.

Ура! Я еду! Сам! И я завопил то радости, что есть мочи, отпустил руль. Лучше бы я этого не делал. У меня есть одна привычка, если я радуюсь, всегда тру нос (хотя, он у меня и не грязный), обычная такая привычка, на вроде как чесания в затылке. Кто чешет в затылке, а я тру нос. И вот я обрадовался, выпустил руль, чтобы почесать нос и потерял равновесие. Большая лужа меня встретила веселым хлюпаньем. Я сырой и грязный как черт, вылезаю, а на заборе сидит рыжий Степка и дразнится. И что у него за способность, оказываться там, где не надо. Конечно, я не выдержал, а кто бы выдержал, надо ангельское терпение иметь, как говорит бабушка, а я далеко не ангел и дал ему хорошую взбучку. Но это так больше для проформы, пусть знает кто в доме хозяин.

Значит, навешал ему кренделей, начистил рыло и отпустил на все четыре стороны. Дело-то совсем не в этом. Я ведь научился, сам научился, всем назло. А это значит, что мы с Милкой поедем на край света, и ветер будет раздувать ее светлые волосы.

На следующее утро, я весь чесался прямо увезти Милку.

— Уехала, она касатик,—  сказала мне потеряному ее старая тетка.

— Как уехала, куда?

— В город, насовсем. В следующий год-то только приедет. Как вот зорька встала – так и уехала с матерью. А ты что ж не знал?

— Нет, не знал. Я пойду, до свиданья.

— И тебе добрый путь, мальчик.

Это было крушенье всех надежд. Прощай край земли, прощайте бескрайние поля, и ласковый ветер. Не куда и не кому больше спешить. И я сел на землю и чуть не разревелся как маленький. На сердце стало так пусто и холодно, как будто оно заледенело, и никакое солнце его уже не растопит. Пока я мучился с велосипедом и лелеял свою мечту, забыл, что Милка, как только созреют яблоки в саду, уезжала на свою городскую квартиру. Милкин отец, директор завода на лето отправлял дочь и жену  к не замужней сестре в деревню. Попить молочка, говорил он. А осенью Мила уезжала в город.

Вечером, лежа на сеновале, я смотрел на звезды и мечтал. В тот вечер я дал себе слово, что увезу Милку далеко-далеко, на край света. Где он находится, я точно не знал, но звучало это красиво и загадочно.

Следующий год – сорок первый - спутал все планы. Отец ушел на фронт. Еды постоянно не хватало. Мать пошла наемницей к богатым соседям за тридцать верст: стирала, жала, копала, пахала. Я, чтобы как-то помочь матери,  тоже устроился на работу. Отцовский подарок по-прежнему стоял в мастерской. Изредка я заходил туда, гладил по лакированным бокам, стирал пыль с руля, подтягивал цепь на колесе и ставил обратно. Милка больше не приезжала к деревенской родственнице.

Шел второй военный год. Еды не хватало. Часто ложились с пустым желудком. Картошка и хлеб были настоящей роскошью. Раньше я не любил хлеб, особенно мякоть, горбушки со всех сторон обстригу, а середину оставлю. Сейчас голодный и злой я лежал по ночам и сердился на себя, за то, что бросал хлеб. Вот сейчас хоть бы кусочек мякиша я съел бы за милую душу. Но хлеба не было. Пустая мучная болтушка с горькой травой еще больше распаляла аппетит.

Чтобы как-то продержаться и не заболеть, мать стала выменивать вещи. Отцовский шерстяной костюм, свои праздничные наряды, старинная швейная машинка помогли выжить той холодной зимой.

В один из длинных  голодных зимних вечеров, мама с горечью открыла полупустой сундук, вздохнула и опустила тяжелую крышку на прежнее место. Все, что можно было обменять на еду – кончилось. В тот вечер мы легли без ужина.  Я долго не мог заснуть, ворочался с боку на бок. Конечно, есть велосипед и я, и мать знали это. Но отдать велосипед – значит, отдать мечту. Нет, этого я допустить не мог. Лучше умереть от голода, думал я. И приготовился мужественно бороться с голодом.

Но вдруг заболела сестренка, от голода она совсем ослабла и не вставала с постели. Ее круглые глазенки были закрыты, на бескровном личике синела тонкая полоска рта, она металась в кровати, вытягивая сухие горячие руки. Мама стояла на коленях у ее постели и беззвучно плакала. Приходила фельдшерица, молодая застенчивая девушка. Вколола какие-то лекарства.   Напоследок, сказала поить куриным бульоном с желтками, давать сладкий чай, с сухарями и жидкую молочную кашу. От этих слов у меня живот подкатил к горлу, так вкусно она говорила. Но где взять продукты. Корову в первый год войны забрали в колхоз. Куриц зарезали и отправили посылкой на фронт солдатам. А сахар – я уже и забыл, как он выглядит. 

Чтобы не видеть материнских слез я вышел во двор. Не заметно для себя оказался в мастерской. Хромированный руль тускло поблескивал в темноте. В воздухе висел запах машинного масла. Черный и строгий он стоял у стены.  Я прижался к велосипеду щекой, резкой болью ожег замерзший металл, стряхнул сон и отчаянье. Я выкатил велосипед, едва продираясь через покрытые льдом сугробы, вскочил на холодное сиденье и покатил по пустынной дороге в соседнее село. Обратную дорогу я шел пешком, замерзший и усталый я еле волочил ноги в тяжелых валяных катанках. За пазухой у меня лежала синяя с волосатыми лапками курица, несколько лепешек домашнего хлеба и три банки сладкого сгущенного молока.