История девятая. королева

Клавдия была стройная, белая, с пышной волнующей грудью  тонкой, словно переломленной в талии, и длинными точенными, словно у породистой кобылицы ногами. Ее насмешливые  с зеленоватым блеском глаза всегда глядели куда-то мимо,  и казалось, что тебя будто и нет, а она видит перед собой только неодушевленный предмет. Среди деревенских девчат она была прекрасной жемчужиной, случайно затерявшейся среди дешевой мишуры. И жесты и движения у нее были соответствующие – царственные. Если она что-нибудь делала – то словно из милости.

Бабы ее понятно не любили, говорили о ней презрительно, за глаза называли «прынцессой». Завидев ее в улице, они плевались и, отворачиваясь, уходили куда-нибудь в другое место почесать языками. Она это  знала, смеялась над ними и всегда поправляла королева, я королева. Бойкие, языкастые мальчишки дразнили ее королевой печной заслонки. Она  поначалу злилась и грозилась вздуть их. Но это еще больше раззадоривало и когда она, разозлившись, грозила им кулаком, кричали: «Наша королева сегодня не в настроение. У ней царство не чищено стоит».

Однажды ей это надоело, она, поймала самого взрослого некрасивого вертлявого   парнишку и томно задышав, навалилась на его тщедушное тело пышной белой грудью и поцеловала мягкими сладкими губами.

Эта история быстро разлетелась по деревне,  и местные  мужики совсем потеряли голову. Дрались, топились, вешались, а Клавка только удивленно приподнимала брови и говорила «Я ж их не заставляла». Меня она, конечно не замечала. Я тоже не смог избежать ее чар, и был давно и безнадежно влюблен. Поздними вечерами провожал ее до ворот, шел хоронясь, и прячась, за деревьями, чтобы не обнаружил очередной ее кавалер. Кавалеры всегда были разные, но всегда одинаково пьяные, они бесстыдно  лапали ее за спину, за грудь, жарко дышали ей в ухо вонючим перегаром.

Однажды, в пьяном провожающем, я узнал своего отца. Он тоже меня заметил, замер на полуслове и быстро ретировался. Домой мы вернулись разными путями, но, столкнувшись во дворе, прошли мимо, не разговаривая, как незнакомые. Мне было жаль отца. Он попался на удочку как желторотый малек. Но я не мог его простить. Еще больше мне было жаль маму, которая всю жизнь  посвятила отцу. От матери не укрылось мое подавленное состояние и  злость на отца. Она только пожала плечами, что это, мол, с вами случилось, но промолчала. Отец, видя мое лицо, смущенно молчал и заискивающе улыбался. Он  как кот, принесший своей хозяйке дохлую мышь принес матери шелковый платок. Она обрадовалась и побежала примерять к зеркалу, а я хлопнул дверью и убежал.

Всю ночь и следующий день я бродил по лесу. Слушал пение птиц, ворчание леса, журчанье ручья, поздним вечером я голодный как волк выкатился из леса и собрался, было идти домой. За околицей на стоге прошлогоднего сена сидела Клавка, рядом сидел наш сосед бухгалтер из правления здоровенный детина с пудовыми кулаками и осторожно мял в руках клавкину руку толстыми как сардельки пальцами.

Завидев меня, она вырвала свою руку из его жирных пальцев. Мне показалось, что Клавка ждала меня, наверное, отец рассказал ей все. Она подбежала и, приподнявшись на цыпочки, я был на голову выше ее, хрипло зашептала в мое ухо «Ты знаешь, твой отец – председатель. А ты ничего, только тощий больно, но я откормлю тебя». Бесстыже раздвинула губы, обнажив крепкие белые как у щуки зубы, засмеялась весело «Ты приходи ко мне завтра, погуляем».

Ночью я не сомкнул глаз. А утром едва встало солнце, бросился в лес. Я рвал цветы и представлял как  она обрадуется когда я ей скажу: «Это тебе, моя королева». Я уже представлял ее удивленные и счастливые глаза и….Но все рухнуло в один миг. Внезапно началась война. Отца как майора запаса сразу же призвали в армию.

А из города прислали нового председателя – толстую, потную тетку с желтыми как у овцы зубами и большой бородавкой на рыхлом носу. С первого взгляда председательша невзлюбила Клавку, называла ее бесполезным элементом и старалась ей всячески насолить.

Вскоре ей представился этот случай. Колхоз получил разнорядку на строительные работы в соседний райцентр. Первой в списке значилась клавкина фамилия. Но Клавка вроде как и не заметила этого. Надела лучшее платье, забрала с собой всевозможные побрякушки, нацепила лакированные туфли с белыми чулками, села на подводу как мягкий диван и уехала на прощанье, помахав новой председательше ручкой. Председательша надулась как индюк, так и стояла, открывая и закрывая рот, пока подвода не скрылась из виду сине-багровая, потерявшая дар речи.

В полдень мы прибыли на место. Нас с Клавкой поставили вместе на самый сложный и опасный участок и пригрозили, что если мы не выполним положенной нормы, горько пожалеем. Я вполне поверил угрозам бригадира. Это был лютый человек, и ничего хорошего от него ждать не приходилось. С первой минуты я  возненавидел этого маленького плюгавенького мужичонку с лошадиной мордой и с масленым взглядом порочных бабьих  глаз.

Бригадир влез на лошадь и ускакал, пообещав вернуться. Я принялся за работу, а Клавка аккуратно расправив подол села на травку, грызя свежий березовый лист. «Выискалась тут барыня, я за нее работай, а она хлеб будет жрать». Я намеренно назвал ее барыней,  зная, что ей это не понравится, чтобы больнее уколоть. Я был зол в тот миг на нее, на весь мир, еще на кого-то, что счастье, которое было так близко, растаяло как дым, не оставив следа.

Это подействовало. Клавка дернулась как от удара, но смолчала. Взвалив на плечо толстое бревно, она вроде, как и не заметила, что рукав платья, оторвался, открыв, белую нежную кожу.  Я невольно залюбовался этой белизной. Как у греческой статуи, что я видел в школьном учебнике истории, пронеслось в моей голове. Не заметила Клавка, что неосторожным движением руки, она порвала тонкую нитку бус. И желтые, словно цветы италмаса  бусины лежали в траве. Веселое солнце играло на разноцветных гранях и они, ослепляя, горели в густой изумрудной зелени.

Клавка стала сразу обычной, некрасивой бабой с грязными  от пота разводами на лице, с всклокоченными волосами, такой жалкой и потерянной, что у меня сжалось сердце. Она в кровь разодрала себе руки об  острые сучья, и ладони были похожи на свежее истекающее теплой кровью мясо. Клавка, видя жалость, в моих глазах усмехаясь, сказала: «Один человек мне говорил, что я создана для любви». Она сказала это таким тоном, что я понял сразу же, она говорила об отце. Я еле сдержался, чтобы не кинуться на нее с топором.

К счастью, вернулся бригадир. Он уже успел переодеться в  яркую кумачовую рубаху,  с куцым галстуком на цыплячьей шее. Галстук давил ему горло, и он поминутно дергал головой. Сквозь редкие костяные пуговицы на рубахе проглядывали наружу редкие сизые кусты шерсти на  впалой груди. Под носом шевелилась и вздрагивала щетка рыжих тараканьих усов.

Словно не замечая меня, он подошел к Клавке, намотал на кулак клавкины волосы и, глядя ей в глаза нагло улыбаясь, прошептал «Ай-яй-ай, и каким же ветром занесло такую красивую барышню. Ах, бедные маленькие ручки, их надо холить и лелеять». Клавка, улыбаясь сквозь слезы, прошептала «Нет, у меня защитников, одна я в целом свете». Мужичонка, победно расправил свои усища, ничего не говоря, перекинул Клавку как безвольную куклу через седло и был таков.   

Мне в пару дали другого мальчика, задумчивого с печальным взглядом красивых серых глаз. Мы быстро подружились, но иногда ночью мне снилась Клавка, снилось, как я несу ей букет разноцветных полевых цветов, как она смотрит удивленно и радостно. А потом мы бежим, взявшись за руки, и солнце блестит в ее волосах.

Однажды проходя мимо правления, я встретил Клавку. Она была красивая, как и прежде. В новом модном платье, с короткими завитыми волосами на маленькой головке. На ее длинной лебединой шее сияло новое дорогое из блестящих камней ожерелье. Клавка прошла мимо, словно не узнала. А может, и вправду не узнала. За лето я еще больше вытянулся и похудел на скудных военных харчах. 

Больше я ее никогда не видел. Внезапно старый бригадир исчез. Поговаривали, что посадили за растрату казенного имущества. Новый бригадир был такой же злой и нелепый рядом с Клавкой. Она ему  вроде как  от старого владельца перешла в наследство. Но и он вскоре исчез, как и первый, также внезапно.

А потом потянулись слухи, что он любовницу свою убил и сам застрелился – из ревности. Вроде как он в городе видел Клавку с солдатом. Солдат ее нежно обнимал за талию, а она сияла от радости. А потом она пришла домой, а бригадир ничего, не объясняя, вышиб ей мозги. Говорили, что в дом стоящий на отшибе долго никто не заглядывал. Знакомый бригадира, случайно зашел в гости. Он то и все обнаружил.

Еще долго в народе ходила эта история вроде страшной сказочки, которыми обычно ребятишки пугают друг друга темными ночами. А заканчивалась она так. Черви наполовину съели ее тело. Только лицо по-прежнему прекрасное не коснулось тление. Один глаз девушки удивленно смотрел вокруг, словно не понимая, что случилось. Другой, зияя мертвой белой  глазницей, опрокинут был в потолок.