История одинадцатая. соль

Уже три дня за деревней стоял эшелон. Он шел на оккупированную немцами Украину. Тысячи винтовок и пулеметов ожидали, когда крепкие мужские руки вдохнут в них жизнь. Танки - когда сонное оцепенение сойдет со сверкающей серебряной пылью гусеницы. Зимние шинели, жилеты на меху, теплые носки и белье  - когда живое тепло человеческого тела согреет их мертвую тряпичную плоть. Лошади – когда прекратится непонятная тряска, когда под копытом пойдет мягкая луговая трава, и уверенные движения опытного наездника успокоят их  растревоженную душу.

А пока вагоны с покореженными от бомбежек боками замерли в кратком сне. Дальше дороги не было. На земле лежали липкие от машинного масла ходули рельс, твердые  с зелеными прожилками осколки гранита, серые от каменной пыли песчаные горы, сваленные в кучи куски будущих шпал.

Для мальчишек 10 - 11 лет – самое лакомое зрелище. И мы вертелись под ногами у сторожей поезда, залезали под закопченные днища теплушек, седлали верхние стойки и проржавевшие крыши вагонов. Но объектом нашего паломничества были не столько вагоны поезда, сколько его содержимое. Предел всех  мечтаний – оружие. Боже, до чего же хотелось хоть на миг подержать в руках винтовку, почувствовать прохладную вороненую сталь ствола. Или ощутить горьковатый запах дыма и технической смазки знаменитого «Максима». Или, ах - об этом можно только мечтать - залезть в кабину пилота, взять дрожащими от волнения влажными руками штурвал самолета, почувствовать в своих ладонях его тугое твердое тело и…

— Валька, ты, как, согласен? —  двинул меня локтем в бок мой закадычный дружок и гроза всех  соседских петухов Колька.

— Чего согласен, — недоуменно уставясь на него, спросил я.

—  Глянем чего там везут.

— Чего глядеть я и так знаю лошадей, танки, валенки.

— Знает он,—  проворчал Колька. — Знает да мало понимает. А винтовку настоящую видел? Или может быть, ты держал гранату? Или стрелял по немцам из  пулемета? Эх, Валька, несчастные мы с тобой люди.

— Чё это несчастные, я очень даже счастливый.

— Одиннадцатый год живем на свете, а винтовку отродясь в руках, не держали. Вот бы в партизаны уйти. Слушай брат, а давай-ка, мы с тобой в партизаны махнем. А что, будем как сыны полка. Стрелять научимся, и из пулемета, и из винтовки. А потом на танки сядем, танкистами будем, —  размечтался Колька.

— Маленькие еще, не возьмут нас в партизаны, не очень уверенно, —  пробормотал я, хотя мысль уйти в партизаны увлекла и меня.
— А мы и спрашивать не будем. Придем к командиру и скажем вот мы, партизанить пришли. Ну, не выкинет же он нас к немцам. Возьмет, как миленький возьмет, даже не сомневайся, убежденно говорит Колька.

— Ладно, давай, а школа как.

— А мы потом вернемся. Щас все равно нет занятий, а к тому времени война кончится. И мы вернемся героями, ты только подумай, как нам все завидовать будут, особенно рыжий Степка. Он ведь трус, каких еще поискать. Ну, что решил?

— Угу! —  закивал головой я, окончательно убежденный, что мы станем героями, а Степка останется с носом

— Ну, тогда, ты лезь первый.

— А почему это я?

— А ты легче, я встану, а ты на плечи заберешься ко мне.

— А ты как залезешь?

— Не боись. Я тут щербинку заприметил, за нее зацеплюсь, а ты мне руки тяни и готово. А там спрячемся и всего делов-то. А когда дорогу сделают, мы и уедем на фронт. Эх, заживем мы с тобой, друг. Ну, давай лезь, пока сторож не засек.

Залезли мы без приключений. Сторожа, хромые и контуженые солдаты не заметили двух мальчишек, карабкающихся по крыше. Внутри было темно, хоть глаз выколи. Пахло лошадиным потом, прелой соломой и свежими досками. Чуть пообвыкшись в темноте, мы различили сложенные штабелями еловые ящики, от них густо пахло смолой и лесом.

— Ну, чего там?

— Ящики, только они под крышкой.

— На, держи, батин, — сказал Колька протягивая мне замечательный складной перочинный ножик в кожаном чехольчике.

— Да уж, —  завистливо протянул я, ножик и вправду был хорош. С узким острым как бритва лезвием и с легкой в зазубринах и царапинах ручкой. Видимо ножик был не так уж и молод и на своем веку повидал всякое. Дай поносить, а?

— Ладно уж, бери. Для хорошего человека не жалко.

— Спасибо, Колька, я немного поношу и отдам, обязательно отдам.

— Да, ладно, чего там, насовсем бери.

— А как же папка, — одурел я от неожиданно свалившегося на меня счастья.

— Скажу, тебе подарил, ты же мне друг, он поймет.

— Ну, спасибо, Колька, а хочешь, я тебе подарю блесну, хорошую блесну, почти новую, хочешь?

— Нет, не хочу. Я тебе ножик подарил просто так,  от всей души, а ты меняться вздумал. И вообще, вспарывай ты этот проклятый ящик, наконец.

Мой ножичек послушно лег в мою ладонь. Он приятно холодил и оттягивал руку. Я слегка надавил на гладкое лезвие и хрусть, вспорол обшивку. Доска, отрываясь тоненько скрипнула, и упала в темноту.

— Ну, чего там? - снова спросил меня приятель.

— Постой, не вижу. А порошок какой-то.

— Порошок, протянул расстроенный Колька. А винтовки где? Ты посмотри хорошенько, может внизу. Да нету там ничего. Никаких винтовок нету. Обычный белый порошок.

— Нет, ты хорошенько посмотри должны быть.

— Слушай, Колька, нет там винтовок и пулеметов нет. И танков нет. И вообще мне все надоело, - сказал я теряя терпение.

— Дай я посмотрю. Да и вправду один порошок. Слушай, Валька. а может это мышьяк или стрихнин (Валька в тот год увлекался химией). Ну, конечно, как я сразу не понял. Это для немцев. Наши им в котлы подсыпят, и они как тараканы, лапки кверху. Ты смотри лапы не облизывай, а то того.

— Чего того, —  не понял я.

— В ящик сыграешь.

— Холодный пот выступил у меня на лбу. Я  медленно опустился на землю и лег рядом с ящиками, ожидая  скорой и ужасной смерти.

— Эй, ты чего разлегся?

— Прощай, друг Колька, я умираю глупо и бесполезно.

— Ну, брось, дурачиться, вставай я тебе говорю.

— Не могу, ноги не держат, видно яд уже действует. Я ногти грыз, а там яд был. Видно смерть близко.

Колька даже побелел как полотно. Я подумал он за меня испугался, хотел его утешить, а он как захохочет.

— Эх, ты герой, помирать вздумал. Таким количеством порошка, какой у тебя под ногтем был, не убить даже таракана. А ты в десять раз его больше, а ума нет. Вот, смотри, умник, вот он яд и я его ем,—  и с этими словами Колька засунул  палец в рот.

Вдруг он изменился в лице, захлопал глазами и заикаясь замычал. Я испугался, значит, такое количество яда смертельно для человека, и у Кольки  началась предсмертная агония. Но странно, почему я еще жив? По моим подсчетам я уже должен умереть. Надо поддержать Кольку в его последний час. Эх, жаль, партизанами мы не стали.

Я ухватился за Кольку, заглянул ему в глаза. Он уставился в пустоту и бормотал два слова: «Оно соленое, соленое». Я не на шутку испугался, стал его как маленького трепать по волосам, шептать ласковые слова.

Внезапно он вскочил на ноги и совершенно нормальным голосом произнес: «Ты не понимаешь, Валька. Это не отрава – это соль! Это соль, Валька, обычная каменная соль. Мы нашли соль, Валька, соль!».

— Как соль, не может быть?

Я был оглушен внезапной радостью неожиданного воскрешенья и нашей находкой. Целый год мы не видели соли,  почти забыли ее вкус, и потому не сразу узнали. В войну соль была на вес золота и стоила дороже мяса. А чтобы еда не была пустой, добавляли, кислую заячью траву и конский щавель.

— Вот, бы сейчас картошечки с солью хряпнуть, а? Давай возьмем по чуть-чуть и дома картошки наварим, у мамки в подполье я видел топленое масло, пошли, что ли домой, Валька?

— Но это же воровство. Нет, я не буду.

—  Нет, ты подумай, мы же немножко возьмем, никто даже не узнает. И потом, война ради будущего идет, так по радио говорили, а будущее это кто – мы. Значит это для нас.

— А как же в партизаны? Передумал, да?

— Ничего не передумал, - обиженно проговорил приятель. - Поезд еще дня два простоит, дороги-то нет.

Но я видел, что Колька, как все увлеченные люди быстро загоравшийся, передумал.

— Ладно, Валька, я  пошел, мне еще  дров наколоть надо.

Колька,  встав на ящики, залез на крышу и  быстро оглядевшись,  прыгнул вниз. До меня долетел легкий перестук камешков и  звук удаляющихся шагов. Я посидел в темноте, держа в руках перочинный  ножик, думал, что я скажу матери. Затем, подтянувшись на руках, зацепился за крышку люка на верху и влез на крышу. Мне не повезло, мимо проходил с красными от бессонницы глазами,  сторож поезда.

— Что же ты, малец, делаешь? —  быстро спросил он, оглядев завязанную узлом на животе рубаху с солью, и тихо добавил: —  Ты же папку своего обкрадываешь. Нехорошо, парень,  —  и, не глядя, пошел дальше.

И так просто и бесхитростно он говорил со мной,  что мне стало стыдно. Кровь прилили к голове, стало жарко и трудно дышать. Я облезал пересохшие губы, воровато оглянулся, нет ли кого-нибудь еще рядом, и заскользил вниз. Конечно, я должен был вернуться обратно и положить соль, или догнать этого  сторожа с больными глазами. Но я не вернулся и не догнал. Я пошел домой. Нет, я не просто шел, я бежал так, словно за мной неслось стадо разъяренных быков. Мне казалось, что прохожие, что шли мне навстречу все знают и осуждающе смотрят на меня.

Домой я прибежал без сил. Спрятав узел с солью в чулан, рухнул, не раздеваясь, в кровать и уснул. Я не слышал, как пришла с заработков мать, как долго смотрела мне в лицо, как поправляла сбившееся во сне одеяло. Мне снился погибший отец, который чужим, но таким знакомым голосом говорил: «ты же папку своего обкрадываешь». Я пытался вспомнить, где я мог слышать этот голос, но не мог. Едва я, как мне казалось, находил ответ, он ускользал от меня.

Утром измученный и не выспавшийся я встал с кровати с твердым намерением вернуть соль солдату. Я даже пытался пойти к солдату, но от одной мысли, что он будет на меня смотреть своими уставшими глазами, говорить со мной тихим беззлобным голосом,  поворачивал обратно. Я ругал себя на все корки, уговаривал, просил,  но тщетно. Наконец, собрав волю в кулак, я вышел из дому. Чтобы было легче, я взял с собой собаку. Шарик, радостно вилявший хвостом, побежал за мной. Узелок с солью я привязал к ошейнику пса.

К счастью, эшелон стоял на прежнем месте. Я немного побродил между вагонов, раскидывая  ногой песок, поискал сторожа. Но солдата нигде не было видно. Я хотел уже повернуть обратно, оставив узелок, но вдруг услышал мужские голоса.

— А я говорю тебе Кирилл, это воровство. Таких на месте надо расстреливать без суда и следствия, чтобы другим не повадно было.

— Но они же дети, голодные дети, Иван, сам знаешь, как пустые щи с лебедой хлебать и пресную кашу есть.

— Нет, ты не сравнивай, мы в двадцатом не то, что соли не видали, даже хлеба, и ничего никто не крал.

— Ладно, Иван, это мы с тобой виноваты, плохо берегли. А я все же думаю, придет мальчишечка, вернет соль. Хороший он, глаза  добрые. Ладно, пошли, поедим что ли. И они ушли, хрустко топая сапогами. 

Ах, вот оно что. Этот Кирилл так обо мне хорошо думает, нет, я не могу подвести его. Вот, назло этому Ивану, который не верит ему, возьму и принесу.

И я приободренный побежал вдоль вагонов, на ходу сочиняя нужные слова. Я оббежал весь состав, но он как сквозь землю провалился. Тогда я решил залезть на крышу и посмотреть. Не успел я как следует отдышаться, как услышал тихий голос.

— Эх, ты, а я то думал, что ты соль принес, а ты опять за старое.

Я испугался, что он опять уйдет, и будет думать обо мне плохо и захлебываясь словами, затараторил.

— Нет, нет, дядя Кирилл, я принес. Соль принес. Простите меня, пожалуйста, я никогда не буду воровать. Вот, она соль, все до крупицы, я не ел, честное слово. Вот, возьмите,—  говорил я  и трясущимися от спешки руками, отвязывал узел с солью.

Я замолчал, мое красноречие, и моя храбрость исчезли так внезапно как появились. Я низко опустил голову, ожидая, что солдат будет меня ругать, или даже побьёт. Но он только не сильно потянул меня за ухо и засмеялся.

— Эх, малец, малец, да не робей ты так, не буду я бить. На-ко, лучше держи, — и он сунул мне в руку сверток, завернутый в коричневую бумагу. — Скажешь, матери это подарок  из Донбасса от Кирилла Селиверстова, она поймет. Ну, бывай, парень, может еще, свидимся.

И он не оглядываясь, ушел.

Дома я отдал сверток матери. На твердой, хрустящей бумаге лежал большой кусок сероватой, в крошках от махорки и конского волоса, каменной соли.