Человек-легенда. Посвящается великой победе

               
 Отец мой, Марк Абрамович Гринспон,  в  июне 1941 года  был выпущен из Севастопольского Военно Морского училища прямо на фронт. Выпуск 41 года насчитывал более 3000 морских офицеров. Как подсчитали  потом  по материалам военных архивов, к концу войны в живых из них  осталось только 312 человек. Отец, скончавшийся в 1999 году, оставил после себя несколько книг. Одна из них,  «Репортаж из военной молодости»,  его воспоминания о военных годах в составе Балтийского флота. Заключительная глава этой книги называется «Человек легенда». Я был поражен  героической  и трагичной судьбой героя. Очень хочется  накануне праздника Великой Победы  поделиться с читателями этой удивительной историей.  Как много мы еще будем открывать  имен неизвестных стране героев!
                Читайте об одном из них.



Марк Гринспон.
Репортаж из военной молодости.

Глава 12. Человек легенда.

                Перебираю список своих друзей-однокашников. И не могу назвать ни одного, чья судьба не была отмечена геройскими делами, особыми подвигами, выдающимися, а иногда  просто небывалыми - сказочными похождениями.  И я, в заключение этой книги о друзьях-товарищах, решил выбрать одного, судьба которого оказалась столь сказочно-небывалой, что ни ОДИН храбрец из нашей соленой братвы  не откажется преклониться перед его памятью ...

       Увы, я вынужден ввести сослагательное наклонение- «не отказался бы преклониться, когда был жив». Увы, естественный процесс всемирного круговорота неостановим и быстротечен. Сегодня только малая часть моих фронтовых друзей еще связана живыми связями с ЭТИМ  миром. Достаточно привести один пример: когда я в октябре нынешнего - девяносто шестого года- ездил в Севастополь на памятную встречу в честь 55-летия нашего выпуска и З00-летия Российского флота, то оказался единственным представителем Москвы и области. Прочие, кто еще жив, по разным причинам, в основном, по  состоянию своего здоровья  (или здоровья  близких),  не смогли приехать.

                Итак, для заключения своего репортажа, я выбрал судьбу, которую  можно назвать и сказочной, и невероятной. И совершенно легендарной.

                Уверен, что ни один из большой семьи моих боевых друзей, как здравствующих поныне, так и с честью закончивших свой земной путь, не возразил бы против кандидатуры, назначенной мною представлять облик нашего выпуска.

            Итак, имя его было Саша Купцов. Александр Николаевич. Когда мы встретились с ним впервые - это было во время       приемных экзаменов в училище - он был, примерно, одного со мной возраста - девятнадцатилетним парнем, типичным москвичом по внешности и воспитанию. Небольшого роста, крепкий и гибкий, с открытым скуластым лицом и сдержанной улыбкой, он всей своей манерой как бы хотел сказать:   
    -Вот я весь, как есть, здесь перед тобой. Не навязываюсь в друзья, но дружбу, если приму, то надолго!

             В ученье звезд с неба не хватал, держался твердой дисциплины. И была у него редкостная особенность, на которую мы обратили внимание уже незадолго до выпуска. И то, признаться, не обратили на эту его черту достаточного внимания, которого она, несомненно, заслуживала. А была эта его способность, или - я бы сказал - дар ни чем иным как особенной,  феноменальной памятью.  Впервые обратил на этот Сашкин дар внимание наш преподаватель начальник кафедры судовождения инженер-флагман Гедримович. Участник Цусимского сражения. Он обратил внимание на то, что у Александра не было в руках таблиц логарифмов, когда тот решал задачу на определение своего места астрономическим методом.
           - Купцов! А что это вы пишите? - водрузив на нос пенсне, обратился он к курсанту.
            - Логарифмы тригонометрических функций! - ответил тот.
             -А где же ваши таблицы, из которых вы их выбираете?-пошарил глазами по столу профессор.
             - Они у меня в голове! - спокойно ответил Саша. - Я их на па-
мять знаю!

                Гедримович проверил по таблицам выбранные курсантом логарифмы и пожал плечами:
              - Все правильно. Мне приходилось слышать о людях, одаренных подобной памятью. Но встретился я с такими способностями впервые. Давно это у вас? Саша задумался.
           -Я думал, это у всех так. Удивлялся, правда, почему некоторые забывают формулы.
          - А как у вас по другим предметам, кроме математики? Тоже легко запоминаете?
                - Другие предметы, в общем, хуже. Особенно гуманитарные ...
               

     Вот так мы узнали, что один из нас наделен природой сверхъестественными способностями к длительному хранению в памяти разнообразных данных. Впрочем, это потрясло нас не больше, чем, скажем, способность одного длинного и тощего парня съедать за обедом вчетверо больше других.

                В начале ноября 1971 года мы с женой приехали в Севастополь для того, чтобы отметить тридцатую годовщину со дня нашего выпуска из училища. Упомянем, что наш выпуск состоялся 24-го июня, через два дня после гитлеровского нападения на нашу Родину. Однако, сбор на празднование годовщины по общему согласию назначался на дни празднования годовщин Октябрьской революции, когда утихала горячка отпускников и курортников на транспорте и освобождались места в гостиницах.

                В Севастополе у нас жила тетушка, Елена Александровна Мельниченко. Когда-то, еще во время войны, она была секретарем Севастопольского горкома партии; в описываемое время она уже была на пенси.  Приехав в Севастополь, первый визит, как всегда, мы нанесли тете Лене.
              - Вот вам, дети, билеты на площадь, на праздничный парад!- предложила тетушка. - Мне принесли, но я не собираюсь . Мне уже слишком тяжело. Да и бывала я на трибуне много раз. Когда мы распрощались с тетушкой и вышли, я сказал жене:
             - Пригласи на парад Аню (имею в виду Анну Михайловну Доценко:  у них - Саши и Ани Доценко - мы по обычаю останавливаемся, когда бываем в Севастополе) - я вместо парада пойду, покручусь у  гостиницы "Севастополь",   погляжу,  кто из наших появится.


              Так и вышло. Едва я занял свой пост на ступенях гостиницы, за спиной толпы, окружавшей площадь парада, как на ступенях  показался наш "годок" Сережа Егоров, контр-адмирал - подводник. Через пять минут нас было уже четверо. А еще через минуту к подъезду гостиницы "Севастополь" подошел Саша Купцов.

                Надо сказать, что пред выпускную стажировку и, соответственно,  выпуск, группа  Купцова  проходила на Балтике. О них я знал очень мало, а об Александре Купцове на Балтфлоте, где прошла вся моя служба во время войны, вообще, ничего слышать не приходилось. Во время предыдущей встречи в 1966 году он также не появлялся.
                - Саша, друг! Откуда ты? - обрадовался я. - Где ты пропадал?
             - В Свердловске, - скромно ответил мой товарищ.
             - Что ты там делаешь? - не унимался я. - Ты же москвич?!
             - Живу, - ответил он без всякого выражения.


               В этот момент отворились тяжелые двери ресторана и шикарный метрдотель с великолепным достоинством обратился к быстро растущей кучке людей у входа:
             - Товарищи выпускники! Почему бы вам не зайти хотя бы не надолго к нам? У нас для вас всегда есть место! Можете поговорить в своем обществе, сколько пожелаете!

            Надо вам сказать, что эта благородная традиция существует и всемерно поддерживается в Севастополе даже в настоящее нелегкое время:  специальное дежурство автотранспорта и катеров, гидов и проводников, услуги гостиниц, ресторанов, театров и музеев были обеспечены самым высоким радушием всех органов и служб, в первую очередь - городских властей и военно-морского командования.

                В уютно обставленном кабинете  гостиничного ресторана завязался оживленный и беспорядочный разговор людей, которые давно не виделись друг с другом и сейчас торопились узнать и сообщить друг другу массу важных и интересных новостей. Я был всецело увлечен историей, которую мне поведал Саша Купцов. Может быть, в его первоначальные планы не входило сразу завладеть всем моим вниманием, но потом обстановка товарищеского общения и рюмка коньяка оказали способствующее воздействие, - не знаю! Как бы то ни было, я жалею больше всего о том, что тогда, в эту встречу, оказавшейся единственной, не сумел уделить настоящего внимания, какого его рассказ о своей эпопее заслуживал, и теперь вынужден пересказывать эту удивительную повесть убого-конспективно.

                Саша стажировался в ранге корабельного курсанта на кораблях  Либавской  военно-морской базы. С первыми ударами фашистских войск фронт быстро приблизился , и гарнизону пришлось вынести тяжесть безнадежной обороны для того, чтобы дать возможность провести минимальную  эвакуацию госпиталей и учреждений. Саша Купцов был в составе арьергарда, которому пришлось взорвать орудия и принять последний бой. Раненый, без сознания, он был взят в плен. Потом бежал из поезда. Пойман. Отправлен в Бухенвальд.

           Я объяснял причины, помешавшие мне подробно записать, или хотя бы лучше запомнить подробности этой страшной эпопеи. Но только три слова: ТРИ ГОДА БУХЕНВАЛЬДА! Не дают ли они уже сами по себе ощутить смертельный ужас невыносимого существования в этом символе ада двадцатого века?!

           Вот что мне запомнилось достаточно четко:  Саша рассказывал, как сумел установить связи с не смирившимися с режимом лагеря другими узниками. Как он сделался членом "десятки" подпольного центра лагерного сопротивления. Здесь вспомнились и пригодились преимущества его удивительной памяти, которая в былые времена поражала преподавателей и восхищала товарищей.
         -Я сделался кем-то вроде священника, принимавшего исповедь  у идущего на казнь товарища. Назначенные к очередной партии для сожжения в печах, перед смертью открывали мне секреты сопротивления: адреса, явки, тайники хранения документов и оружия, фамилии предателей и агентов лагерной охраны и массу других самых разнообразных сведений. Все это мне приходилось держать в голове. Ночами я повторял все это, сортировал в памяти. Пришлось изучать языки: французский, чешский - по большинству заключенных товарищей ... Мне казалось порой, что моя голова становится громадной могилой тайн сотен ушедших из жизни ... С огромным трудом и опасностью постепенно налаживалась сложная, извилистая цепочка связи с волей ... Эти люди не знали никого, кроме ближайшего звена ... Немецкие антифашисты рисковали больше чем мы - за них заложниками являлись их семьи.

          Наконец, появилась надежда для тех, кого не успели умертвить- в лагерь проникли вести о высадке десанта англо-американских сил на побережье Нормандии. Подпольный центр решился на отчаянный шаг: была предпринята попытка восстания заключенных лагеря. Попытка восстания толпы отчаявшихся безоружных людей,   охраняемых отборными эсесовцами, вооруженными до зубов, и окружённых свирепыми, натасканными на расправах с заключенными, собаками. Она была с самого начала обречена на неудачу.

                Однако, высадка войск союзников по антигитлеровской коалиции в ближних районах Франции, привела фашистское командование к ряду решительных действий. Одним из них было - немедленно ликвидировать ближние к западной границе лагеря смерти. Печи Бухенвальда не могли пропустить через свои факелы огромное количество заключенных,  а приговорены были все поголовно узники.  Поэтому из Бухенвальда и других наиболее крупных лагерей часть заключенных переводили для ускорения ликвидации в соседние лагеря и тюрьмы.

                В это время оставшимися, еще нераскрытыми, руководителям подполья по линии связи передали один приказ: "Обеспечить передачу Купцова на свободу любыми средствами".

                У нас с Сашей во время нашей единственной беседы не было времени для того, чтобы узнать подробности его невероятного побега:  смутно помню, что он упоминал, как его замаскировали под труп, подлежащий уничтожению отдельно, как зараженный оспой. Короче:  вполне в духе приключений графа Монте-Кристо!

                Опуская подробности (о которых я ничего не успел узнать), скажем, что (вероятно, не без помощи разведки союзников) Купцов попал в зону активности французских партизан. Там он вскоре завоевал авторитет и полное доверие со стороны руководителей французского  Сопротивления и вместе с ними вошел в освобожденный Париж.

          После победы над гитлеровской Германией, по согласованию с ЦК нашей компартии, Купцов прямо из Франции отправился в Прагу разбираться с сильно засоренным ЦК КПЧ. Впрочем, ему пришлось проторчать в Чехословакии до сорок восьмого года, пока наконец не удалось закончить разборку с делом Массарика ... А здесь сведения от погибших в печах чешских патриотов  были бесценны.

              И, наконец, Саша Купцов возвратился на Родину. Его встретили с почетом. Сказали много хорошего. А потом отвезли в тюрьму. И там он сидел два с лишним года. Без следствия и предъявления обвинений, без права подачи заявлений. В одиночке типа "каменный мешок". Не общаясь ни с кем: часовые с ним не разговаривали, а надзиратель только давал указания по уборке камеры.
              - Вероятно, я слишком много знал из того, что через меня проходило о внутрипартийных отношениях и склоках ... Мне ведь так ничего никто не объяснил, за что я сижу! Ну, а потом кто-то там  наверху, - он подчеркнул жестом это слово, - смягчился. Меня - опять-таки без объяснений - выслали без права возвращения на поселение в Сибирь, район Тобольска. Прожил я там без малого семь лет, тихо, послушно ... И вдруг,  вызов.  От Центрального Комитета ... Срочно прибыть в Москву! Я, конечно, в приятном недоумении ... Но - еду!

              Да меня и не спрашивают: местная власть, как невесту под венец, снарядила. Оказалось - это я уже после узнал - в Москву проездом на Кавказ - на лечение - приехал Жак Дюкло, секретарь ЦК французской Компартии. В аэропорту, рассказывают, он все время кого-то глазами  искал в толпе встречающих. Потом спросил:
           - Скажите, где товарищ Купцов? Он мой лучший друг по борьбе с фашистами. Неужели не пришел встретить старого друга?
                Отвечают:  товарищ Купцов в командировке. Мы ему передадим, что вы хотите с ним повидаться!

                Вот так обо мне и вспомнили. Приехал в Москву. Поселили меня в гостинице ЦК.  На следующий день меня принял секретарь ЦК Кириченко. Поговорил по-дружески, расспросил о здоровье. Об арестах и заключении - ни слова. Потом по-хорошему этак, по-компанейски, говорит:
             -Ну, что ж, товарищ Купцов, по-моему, вам теперь можно
подавать заявление в партию".

              Вот тут меня за пятнадцать лет, которые меня топтал каждый, кто хотел, наконец достало! Я встал и, как только мог спокойнее, ответил:
             - А по-моему, партия - не проститутка! Меня приняли в партию в тридцать восьмом году и никто меня с тех пор не исключал! Верно!

                (Александр Купцов был первым членом партии из нашего набора. Через два дня на прощальном банкете отставной полковник Вершинин, первый начальник Политотдела нашего училища, поднял тост за первого из курсантов, кому он выдал рекомендацию в партию - за Александра Купцова, и прибавил, что он горд тем, что его рекомендация оказалась железной.)

               И вот Купцов, употребив несовместимое с упоминанием о партии слово и отрубив, по своему мнению, себе дальнейшие возможности продолжать разговор, повернулся и покинул кабинет. Он пешком возвратился в гостиницу и стал ждать, когда за ним приедут. Машина пришла через два дня. Но без конвоя. Его снова привезли в ЦК, провели в знакомый кабинет. Секретарь Центрального Комитета вышел из-за своего стола и вручил Саше его партбилет с восстановленным стажем.
          - Вот так я вернулся в общество, - закончил мой друг свой удивительный до неправдоподобия рассказ, вздохнул и добавил:
            - Живу теперь в Свердловске.  Работаю начальником главного управления газопровода Бухара - Урал ... Рад, что нахожу старых друзей ... Одного за другим! И мы еще раз крепко пожали друг другу руки.

                А на прощальном вечере, когда поднимали тосты за свои флоты и фронты, и кто-то из разведчиков, кажется, это был контр-адмирал Николай Ивлиев, провозгласил здравицу "за героев, о ком не писали в газетах",  Вадим Чудов откликнулся тостом "за тех, кто сражался, находясь в неволе, о ком не было известно, кто не получал наград, но продолжал сражаться и пронес пылающее сердце коммуниста до Победы".  Так сказал Вадим, подошел к Саше и расцеловался с ним. Пусть это и прозвучало чуть-чуть выспренно, но в этом случае, это были единственные слова, которые были достойны героя легенды. Четверо крепких ребят подняли друга над залом, а все остальные, стоя, приветствовали его.

            Вот и все, что я хотел сказать в этом очерке о своем друге, которого я выбрал представить читателю от нашего выпуска, как образец, если хотите. Как типаж. Среди нас есть адмиралы и Герои Родины, научные работники и общественные деятели. Я не мог ставить перед собой задачу неимоверной сложности и объема - создание персонального коллективного портрета, галереи реальных исторических персонажей. Эта задача была бы мне не по плечу. И не по таланту - заметим честно.

                Поэтому, чтобы воздать должное своему поколению, а конкретно,  моему выпуску, я пользуюсь в качестве монумента, если хотите, образом моего товарища Александра Николаевича Купцова. Здесь нет ничего лишнего, а многого не достает. Когда мы прощались с Сашей Купцовым в Севастополе, я почувствовал сожаление, что мы не успели о многом поговорить, - но ничего, тут же я поспешил успокоить себя, - теперь мы будем встречаться каждые пять лет! И Саша с печальной улыбкой ответил:
         - Если человек с одним легким может прожить пять лет!
          Александр Купцов скончался 18 мая 1974 года.
                1996г


Связаться с автором можно по адресу:   grinspon.v@mail.ru