Старик

       Его глаза едва различали свет и тени - только в своей махонькой квартирке он практически "на автопилоте" ориентировался в пространстве: от диванчика, спинкой прижавшегося к подоконнику, до отрытой весь день двери шестиметровой комнаты было всего четыре шага для мужчины среднего роста,  каковым  он и  был  когда-то, но теперь, в девяносто один с половиной, почти высохший, на ослабевших полусогнутых ногах, скользящих с шаркающим звуком по полу с облезающей краской, старик делал их не меньше дюжины - руки при этом были неуверенно расставлены в стороны и вперёд и делали какие-то неопределённые движения, словно искали в воздухе невидимые препятствия. Пока мог, он всю жизнь трудился, а теперь практически все время, за исключением того, что уходило на приём пищи и отправление минимальных других потребностей, пребывал в странном состоянии, периодически переходящем в сон. В голове происходили удивительные вещи: воспоминания микшировались с фантазиями и мечтами, события прошлого менялись местами, а иногда  видоизменялись до абсурда.
Язык же, наоборот, лишился подвижности и с трудом ворочался во рту. Поэтому, когда люди, живущие в реальном времени, пытались с ним поговорить, это каждый раз заканчивалось тщательно скрываемым раздражением и удивлением слушающих и виноватой улыбкой и невнятными оправданиями рассказчика.
     Пока он был молод, да и в более зрелом возрасте, он не любил расспросов о войне. Старшая дочь, разве что не боготворившая отца и считавшая его идеалом мужчины, пыталась пару раз разговорить его, просила рассказать если не о себе, то хотя бы о боевых товарищах, но он уходил от разговора, а однажды сказал:"Какие товарищи? Не успеешь с человеком познакомиться, а его уже через пару часов убило... Это только в книжках друзья через всю войну бок о бок проходят... Спасибо моему командиру: отправил в первом бою меня, совсем мальчишку, с передовой за патронами... Притащил ящик, а стрелять уже некому - все полегли... И патроны были... Это я потом сообразил, что жизнью ему обязан."
     И вот теперь, на самом закате своей долгой судьбы, он всё пытался что-то рассказать о той мясорубке, о своих ранениях и о тех местах боёв, где они были получены, но наружу вырывались бессвязные слова и звуки... И от бессилия он тихо плакал...