Поэма Война глазами ребёнка- часть третья

Узнав, кто в клуне за дровами,
Услышав Марьин весь рассказ,
Мы с ней надолго замолчали,
Нам не до слов было сейчас.

Меня трясло от речи Марьи,
Я понял то, что рядом фриц,
И слово повторив: «Каналья!
Нам не хватало немца здесь.

Второй год нас те убивают,
Сжигают сёла, города.
От этой саранчи страдает,
Весь мир, горит моя земля».

Я очень зол был здесь на Марью,
Хотел из дома убежать.
«Но вот куда? Вокруг же немцы!»
И сел на Марьину кровать.
Теперь мне в клуню не хотелось,
(Вынашивал коварный план).
Мне фрицу отомстить хотелось,
Но отомстить не знал лишь как.

Поднялся рано как-то утром.
Вновь Марью стал искать вокруг.
А дверь открытой оказалась,
В печи пыхтел готовый суп.

«Наверно, снова в клуне Марья,
Чумная «бабушка» моя.
Когда она его отравит?»
И тут пронзила мысль меня:
«Вот немца как я уничтожу!
Мне где отраву только взять?»
Я снова мозг свой стал буравить:
«Отраву буду как давать?»

Я тут же выскочил за двери,
И в лес направился один.
«Ох, нынче голодны все звери!»
И тут на гриб я наступил.
Нагнулся, вижу мухоморчик,
Размялся под моей ногой.
И, подцепив его на пальчик,
Решил забрать его домой.
Сорвав, лист лопуха мгновенно,
В него вложил я мухомор:
«Отрава из него отмена!
Теперь сей немец будет мёртв».

Я поспешил скорее к хате,
Чтоб план мне свой осуществить.
Но тут почувствовал, что спину,
Глазами кто-то мне сверлит.

Я оглянулся. Рядом Марья,
С корзиной, полною грибов,
Травы охапка: «Иван-чая»,
Её несла. Был целый сноп.

Меня сверлила Марья взглядом,
Пыталась свёрток мой отнять.
Обидно было мне, что гада,
Мария стала защищать.

Я вырвался, помчался в хату,
Свой свёрток я зажал в кулак.
Я нёс его – ну, есть граната!
«Использовать скорей, но как?»

Вбежал я, запыхавшись, в хату,
Гриб спрятал в Марьину кровать.
Одно: не мог с обидой сладить,
И стал, как старичок, стонать.

Лежал я на печи, страдая,
Все беды вспоминал свои:
В лесу меня нашла как Марья,
Из глаз тут слёзы потекли.

Не появлялась долго Марья.
«Наверно, в клуню вновь зашла», –
Лишь я подумал. На пороге
Тут появилась и она.

С собой внесла: грибов корзину,
Траву сухую занесла.
Под крышею её сушила,
Иван же чай наверх снесла.

Крутилась Марья и молчала,
Как будто б не было меня.
Лишь, что-то про себя шептала,
И вдруг не вытерпел тут я:
– Что говорит твой фриц проклятый?
Или в беспамятстве лежит?
Избавишься ты от него когда же?
На всё смотреть, мне нету сил!

– Молчит, лишь стонет. Рана больно
У немца, видно, глубока.
Беспомощного бросить можно?
Ведь я не бросила тебя!
Тебя лечила, вырывала
У смерти, чтоб не забрала.
Меня теперь ты заставляешь,
Чтоб немца умертвила я?!
Он Божья тварь! Такой, как все мы,
В нём, как у нас, живёт душа.
Не все ведь немцы виноваты,
В том, что идёт сейчас война?!
Ты лучше б встал, помог мне с травкой.
Настойку надо настоять,
Прокипятить мне надо тряпки,
Чтоб рану вновь перевязать.

Хотел я закричать: «Я русский!
Зачем же сравнивать со мной?…»
Но пожалел я Марью. Боже!
Там не было лица на ней.

Спустился нехотя с печки,
И стал я Марьи помогать,
Она зачем-то зажгла свечки,
Молитву стала вслух читать.

Продолжение следует.