И смех, и слёзы

               

-Антонина, ты дома?
- Дома, дома, входи Танюша!
-Уже вошла. Здрасте!  С приездом!
- Привет! Спасибо.
- Ну, как съездили?
-Тань, ты хоть пройди, присядь, потом вопросы будешь задавать.
Татьяна прошла в зал, уселась в кресло, ни на минуту не умолкая:
-Ой, глянь, какой у вас Гагарин красивый!
-То не Гагарин, то Бетховен…
-Да ты чё! А я думала – Гагарин!.. Ой, как похожи!.. Ну, рассказывай, как съездили…
-Хорошо съездили. Только детей почти не видели. Вкалывают по четырнадцать часов…
-А получают копейки…
-Нет, Тань, получают хорошо. А что толку, они ж белого света не видят. С детьми только во сне общаются. Хорошо, хоть дети самостоятельные: и учатся успешно, и дом на них  держится…
-Ну, ничего… двойная польза – и капитал сколотят, и дети нормальными вырастут.
-Про капитал, Таня, помолчим; они за квартиру четвёртую часть заработка отдают. А услуги в городе какие!?
-Какие?
-Золотые. Да ладно, Танюша. Мы же не переделаем жизнь по-своему. Она будет идти не так, как мы хотим, а так, как они хотят.
-Кто – они?
-А ты не знаешь, кто?
-Ты, Антонина, грамотная, всё понимаешь. А я вот мало в чём разбираюсь и не жалею: мне так жить легче. Меньше знаешь – крепче спишь… Слушай, ну какой же у вас Гагарин красивый!
Антонина посмотрела на Татьяну и с жалостью подумала: «Ну, темнота! Гагарина от Бетховена отличить не может».
-Тань, то не Гагарин, а Бетховен.
Татьяна посмотрела на Антонину так, словно та с луны свалилась.
-Ой, ну ладно!.. А ты  Гулю ещё не видела?
-Нет.
-Беда у них случилась, да ещё какая!
-Что там? – испуганно спросила Антонина.
-Брат у неё погиб… на второй день, как вы уехали. Помнишь Расула?.. Он только из армии пришёл.
-Таня, помолчи, мне плохо.
Антонина поплелась на кухню, взяла пузырёк с корвалолом, накапала 30 капель в чайную ложечку и запила водой. Вернувшись в зал, она плюхнулась на диван и машинально уставилась в портрет композитора. Он стоял  в книжном шкафу, что напротив дивана,  почти полностью закрывая всё его содержимое. Людвиг ван Бетховен – любимый композитор её супруга Василия, школьного учителя музыки. Этому портрету уже более пятнадцати лет, создал его когда-то ученик десятого класса Ваня Хрисахаиди, когда Василий и Антонина работали в сельской школе, где жили в основном греки. Ваня очень уважал школьного музыканта, и, когда  узнал, что его семья собирается переехать на ставрополье, он решил сделать любимому учителю подарок. Ваня занимался резьбой по дереву, а потому  решил, что лучшим подарком для учителя музыки будет портрет его любимого композитора.
Работа получилась профессиональная. Схожесть стопроцентная. Внешность композитора полностью соответствовала его натуре. Чудные, пышные волосы, суровое, прекрасное лицо, высокий лоб, тонкие губы, ямочка на бороде, строгий, сосредоточенный взгляд, в котором запечатлена боль гения, боль глухого гения музыки.
Секунды молчания, и Татьяна, не в силах удержать в себе последние новости, вновь заговорила:
-Парню 22 года было! И смерть какая нелепая!
У обеих собеседниц из глаз полились слёзы. Шмыгая носом, Татьяна продолжала:
- Две недели, как из армии пришёл. В Чечне служил, представляешь!.. А тут работы по горло. Замес они затеяли, чтоб саман на сарай вылепить. Ну, сел Расул на своего коня и давай его по замесу крутить. Он всё смиренно ходил,  а потом как взвился на дыбы и стряхнул Расула со спины. Парень не ожидал такого, свалился в замес, а конь его по голове копытом и шарахнул. Вмиг убил. Бедный, даже вскрикнуть не успел.
-Боже мой! Бедная мать, дождалась сыночка из армии…
Женщины плакали навзрыд, причитая каждая своё, примеряя на себя чужое горе: у каждой по два сына, правда, постарше Расула.
Поплакали, помолчали, а потом Татьяна вновь, как будто встрепенувшись, почти прокричала:
-Ну, какой же у вас красивый Гагарин! Сроду такого не видела!
На сей раз Антонина возражать не стала, просто подумала: «Деревня ты, Таня, забитая, композитора от космонавта отличить не можешь…»
А Татьяна, не придавая значения недоуменному взгляду Антонины, продолжала:
-Тонь, так это же ещё не вся трагедия… После того, как Расула похоронили, из дома пропал его любимый пёс. Искали они его повсюду… А потом кому-то в голову взбрело на кладбище сходить. Подошли к могилке, а он лежит, бедный, у изголовья  мёртвый. Представляешь, какая верная скотинка. Из армии столько ждал, а тут на тебе…
Женщины снова зарыдали в голос, что-то причитая.
   -Ой, хватит плакать, Антонина, хватит, совсем я тебя расстроила, а тебе с твоим сердечком нельзя волноваться… Ну, как не сказать? Всё равно бы от кого-нибудь узнала.
    -Ничего, Таня, сердце оно для того у нас и предназначено, чтоб волноваться да переживать. Жалко парня, пожить не успел.
   -Слушай, Тонь, вот смотрю я всё время на Гагарина и думаю: до чего ж  красивый у нас космонавт! А художник красок не пожалел…
«О каких красках она говорит, если тут чёрное да белое?» - подумала Антонина.
-Таня, а ты  его «Лунную сонату» слышала когда-нибудь!
- Так он что, даже музыку сочинял?
-Кто?
-Гагарин.
-Да я тебе про Бетховена толкую, а ты мне про Гагарина. Бетховен сочинял, он же композитор!
И тут Антонина заметила, что взгляд Татьяны как бы мимоходом упал на портрет, который приютился в шкафу..
-А ты про какого? – кажется, догадавшись о разногласиях, воскликнула Татьяна.
-Про этого! – указала на резной портрет Антонина.
- А я вот про этого!
  Татьяна вскочила с кресла, подбежала к противоположной стене и стала тыкать пальцем в портрет Гагарина, который красовался над календарём-численником и являлся его основой, вернее, продолжением портрета была картонка, на которой и крепился календарь.
Женщины в неистовом хохоте повалились на диван и катались по нему в обнимку, не в силах прийти в себя. Они то прекращали смеяться, то вновь начинали хохотать громче прежнего. Потом, немного успокоившись, уселись рядышком и вновь внимательно посмотрели на портреты, теперь уже наоборот: Татьяна – на портрет Бетховена, Антонина – на портрет Гагарина. Спустя некоторое время Антонина наконец-то вымолвила:
     -Прости меня, Таня, я о тебе плохо подумала: вот, думаю, темнота, Гагарина от Бетховена отличить не может. Я настолько привыкла к календарю – каждый день же листки отрываю, что на портрет Гагарина внимания не обращаю, как будто его здесь и нет. Ой, прости, меня, Юрий Алексеевич, не со зла! Недаром Маяковский писал когда-то «Слова у нас, до важного самого, в привычку входят, ветшают, как платье…». Вот и тут такое произошло, только не со словом, а с изображением.
    -А я, честно говоря, сколько у вас бывала, никогда не обращала внимания на портрет Бетховена... .
    Она ещё раз внимательно посмотрела на портрет композитора и воскликнула:
  -Ох, какой красивый дяденька! Я слышала, что есть такой композитор, но… в музыке я, как ты в моём вязании спицами. Кому что. А где вы его взяли? Наверно, кто-то подарил?
- Да, подарил.
И Антонина стала с любовью рассказывать о школе, в которой они с мужем работали прежде, о детях, которых учили, о замечательных людях, которые живут и трудятся в деревне и для которых учитель – значит, святой.