Черный ангел

Черный ангел














Часть первая.
1.
Когда тебе исполняется восемь лет, ты словно переходишь на новый уровень, как в компьютерной игре. До этого дня, все, с тобой случившееся, сливается в череду крутящихся картинок калейдоскопа, смысл которых ты не помнишь, но еще улавливаешь мимолетные воспоминания. Это как с конфетой, которую съел довольно давно, ее нет, но мысль о ней пробуждает во рту знакомый приторно-сладкий вкус. У меня такой конфетой, кстати, вполне реальной, была «Капитель» - большая, треугольной формы, конфета, целиком из белого шоколада, завернутая в слабо шуршащую темно-синюю обертку с какими-то золотыми разводами. Такие конфеты в нашем квартале продавались только в одном ларьке, сколько помню, всегда полутемном, освещенном одной лампой, загаженной мухами, висящей где-то под самым потолком. Даже не ларек, отдел какого-то магазинчика на углу Югославской улицы, где мы всегда жили. Продавала одна и та же тетка, довольно молодая, белобрысая, еще ее волосы тускло блестели в свете той желтой лампы. Мы с матерью ходили за этими конфетами раз в месяц, чаще по субботам, когда магазин работал до двух часов дня, людей в нем почему-то не было, мать и продавщица болтали друг с другом по полчаса, пока я слонялся возле прилавка, высматривая в темной глубине отдела свои конфеты.  Потом обо  мне вспоминали, продавщица поворачивалась, на миг уходя из-под лампы и растворяясь в темноте, потом выныривала оттуда с небольшим полиэтиленовым пакетом, где лежало обычно штук пятнадцать или двенадцать этих больших конфет. Они исчезали в недрах маминой сумки, и мы шли домой. Выходя на яркую улицу, я щурился и жмурился от неожиданности, привыкнув к полумраку магазина.
Конфеты мать хранила на верхней полке кухонного шкафа, высокого, белого, который вечно трясся и ходил ходуном, стоило только к нему приблизиться. Достать конфету я не мог, и вынужден был ждать, пока ее добудет оттуда мама. Не помню, кажется, раз в день или раз в два дня, в обед, она давала мне эту конфету. Я приучился есть одну конфету по двадцать минут, откусывая по кусочку твердого, прохладного, и , увы, так быстро тающего шоколада. И губы и пальцы у меня были покрыты липкой белой массой, которую я потом облизывал, пока на пальцах не появлялись морщины, как после очень горячего душа. Конфеты были наградой за какую-нибудь работу, поэтому ради «Капители» я был готов на все.
А потом они куда-то исчезли. Сразу. Несколько раз мы приходили в магазин, но продавщица только виновато разводила руками, глядя сквозь меня. Потом закрылся и этот отдел, и магазин целиком, его продали под парикмахерскую, и теперь там, где в темных недрах витрины таилась «Капитель», жужжали электробритвы и щелкали ножницы. Плохая замена, ну на что мне, тогда сладкоежке-семилетке, стрижка в парикмахерской? У меня и волос-то особо не было, слишком короткие для прически. В общем, кончились мои конфеты.
Последний раз я пробовал те конфеты из самого раннего детства на день рождения, в восемь лет. Я не скажу, что мы особо праздновали дни рождения, ограничивались получасовыми посиделками и маленьким тортом, который я терпеть не мог, поэтому мне обычно покупали пряники. И в подарок, по-моему, раз пять подряд дарили роботов, правда, они не двигались, не были радиоуправляемыми. Просто игрушечные роботы, у меня их как раз пять штук, половина уже поломаны, у одного я в пылу сражения оторвал ногу и руку, еще один без глаз, а третий раскрашен красным фломастером со всей силой, на которую только способна детская рука. Когда я его раскрашивал, так живо представлял, как бедняга истекает кровью в реальной битве, что мурашки бежали по телу, начинаясь где-то от живота и переходя, почти ударяя в голову.
Тогда мне опять всучили робота, того, которого я потом размалевывал красным кармином. А я, честно говоря, хотел себе красный здоровый управляемый гоночный автомобиль, стоявший в отделе игрушек в универмаге уже полмесяца. Каждый раз, когда мы шли в супермаркет, я зависал возле этой витрины, истекая слюнями, пока мать, нагрузившись сумками, не оттаскивала меня от созерцания красного авто, и не требовала тащить сумки за нее. Автомобиль был дорогущий, согласен, по моим расчетам, он должен был стоить рублей 600 с пультом, металлическим корпусом, светящимися фарами, открывающимися дверцами и так далее.  Короче, мне подарили робота. И пять невесть откуда взявшихся конфет белого шоколада «Капитель». Все пять предназначались исключительно мне, я предложил, честно предложил, их маме и папе, но те только отмахнулись. Первую конфету я сглотнул, не жуя, так соскучился. Зато остальные попытался растянуть. Да, где-то до вечера меня и хватило, к ужину ни одной конфеты не осталось. Последняя растаяла, и пришлось долго облизывать пальцы, а я торопился на улицу, на вечерний двор, когда начинается самое интересное, и уже было не до конфеты. Здорово, как память ухитряется все сохранять. Я вообще сладкоежка по натуре и умял за жизнь( как страшно звучит-то, а) килограмма два белого шоколада, но ни один его кусок так и не сравнился в ощущениях с тем блаженством, которое мне давала тогда «Капитель». Все остальные были бледной копией давней детской конфеты. Я и вкус-то ее толком не помню, а вот чувства, которые она вызывала. Память сохранила, как круто было ее есть чуть ли не раз в неделю, реже раз в два дня, вспомнил все-таки, оставила восторг и это постоянное опасение, что безмятежность вот-вот закончится, но не сохранила ничего о главном – об источнике той детской безмятежности. Потом я долго искал эти конфеты, и не находил. Мать сказала, их больше не выпускали, так что оставалось лелеять воспоминание: хитро улыбающуюся маму, ныряющую в высокий, выше нее узкий белый кухонный шкаф-пенал, стандартный, бывший тогда во всех квартирах, шуршащую пакетом и протягивающую мне темно-синее лакомство на серо-белой от дневного света и гарнитура кухне, где мы стояли между белым столом и серой плитой на выцветшем ковре с какими-то цветочными узорами еще советской персидской роскоши.  Тогда для меня не существовало времени, не было месяцев и недель, все сливалось в один бесконечный день, где каждый следующий час лучше предыдущего, и где не хочется спать, чтобы не упустить самое интересное в таких коротких сутках, особенно, если спать гонят в девять вечера.
 Время началось в одиннадцать лет, в день рождения, когда я впервые осмысленно остановился перед настенным календарем с какой-то живностью, вроде мыши или свиньи, теперь не помню и красными типографскими цифрами 2007. Лето, день рождения у меня летом, в августе. Да, я помню, еще дико не хотелось в школу. Раньше не хотелось в детсад, да я его и не видел, сначала была очередь, потом я попал сразу в старшую группу и болел оставшийся год. В школе болеть не удавалось, как бы не хотелось, пришлось отсидеть первый , самый легкий, класс от звонка до звонка, как есть. Я, кажется, считал, что, раз уж меня научили читать, писать и складывать двузначные числа, то остальное я вобью себе в голову самостоятельно и вообще учить меня больше не надо, что я и сказал своей учительнице в конце первого года. До сих пор стыдно, как все тогда смеялись. Остальная начальная школа проехала мимо меня, как в тумане, где-то там был еще выпускной, тестовые экзамены, и я еще трясся, как бы их не завалить. Впрочем, тогда, в начале лета, мне обещали купить скутер, и о нем были все мои мысли и помыслы. Скутер до сих пор покупают.
Честно отсидев за столом положенные полчаса счастья, я принялся выпрашивать у мамы место за компьютером. Отец купил компьютер год назад. Один на всю семью, здоровенный стационарный компьютер, черный, блестящий, пока его не запылили вконец и не перепутали ему все провода, с дисководом. Для него купили специальный стол, дискеты, настоящие диски с какими-то боевиками, которые мы с отцом регулярно просматривали, пользуясь временем, пока мама спит. Ради этого стоило отправиться в постель в девять, потом красться в комнату, где был компьютер часов в одиннадцать, там уже ждал отец и очередной триллер, который мы смотрели часов до трех  и ржали так, что слышали, наверно, соседи сверху. Это была наша с отцом маленькая тайна. Думаю, мать, естественно, все знала, и ухмылялась в их спальне, пока мы тряслись, глядя на похождения очередного киногероя. Балдеж был реальный.
Компьютер мне не дали, мать сказала, что у нее еще куча работы. Она была страшным человеком, она преподавала в музыкальном училище по классу фортепиано. Ну вы уже поняли, как мать иногда выносила нам с отцом мозг, пока мы развлекались, уйдя в боевик, она шла в большой зал и ночью начинала в тишине играть свои мелодии на пыльном расстроенном пианино, на котором у нас всегда стоял кактус, который больше приткнуть было некуда, и так цветами были заняты все подоконники и две тумбочки, плюс еще и пианино. Я даже подумать боюсь, что думали о нас соседи, прислушиваясь к, например, «Временам года» Вивальди пополам с ревом и криками «Пилы -3», и все это одновременно и на неплохой громкости. Свои думы соседи выражали, иногда стуча по батареям, после чего мы делали потише примерно на половину деления в динамике и продолжали в том же духе. Милицию( тогда еще милицию) вызывать было для соседей накладно, отец сам служил в оперативном отделе Центрального района, к которому был приписан Оганер, где мы жили. Оганер – это было тогда городское поселение в черте города, поселок, поглощенный бешено растущим Норильском.
На компьютере мать печатала отчеты, какие-то задания, ноты, сидела в соцсетях, только набиравших обороты и играла в Доту. В Доту резалась вся семья, начиная от меня, и никто лучше меня в ней не разбирался. Я там дошел до девятисотого уровня, и считал это верхом и целью в жизни, собственно и к компу я рвался ради великой стрелялки. Отец с дивана перед телевизором подтвердил, что мама очень занята. Без компа делать дома было в принципе нечего, пришлось, скрипя зубами, идти мыть посуду после праздника, убираться у себя в комнате и все. На улице начинало смеркаться, было часов шесть вечера. Приставать к маме по поводу улицы было бесполезно, она была твердо уверена, что в каждой подворотне несчастного нашего двора живет по шайке особо опасных маньяков, которые в любой момент готовы утащить ее любимое чадо к черту на рога. Отец курил на лестничной площадке, к нему я подошел, когда он вернулся минут через семь, и получил моментальное разрешение. Отец дома бывал нечасто, на днюху сына выпросил на работе отгул и отлеживал его на диване, угарая в голос над «Убойной силой». Он терпеть не мог ментовские сериалы, говорил, что большего вранья в мире не существует, разве только еще новости каждый день в пять вечера.
Итак, смыться на улицу удалось в этот раз довольно быстро. Мама что-то там прокричала из дальней комнаты про дождь, но он шел в обед, четыре часа назад, и мне на него было плевать с огромной колокольни, я ограничился только наспех наброшенной ветровкой, джинсами и сандалиями на босу ногу. На улице… ну что можно сказать об августовском вечере? Особенно когда на дворе не тридцатое августа( самый ужасный день в году, хуже быть ничего не может!), а только второе, впереди еще двадцать восемь дней лета, прошел дождь, и редкая, а потому невыразимо притягательная трава в полутемном сыром дворе в квадрате трех  серо-желтых хрущевок покрыта росой, и по ней здорово пробежаться, чувствуя, как вода попадает на холодные ноги, и без разницы, что они потом грязные и черта с два их отмоешь, это не главное. Главное- здесь и сейчас. Солнца во дворе почти нет, оно там, снаружи, за стенами домов, его местонахождение можно угадать по желтому пятну на небе над крышами. А у нас по нежно-голубому небу летят подсвеченные снизу темно-серо-белые небольшие тучи, и наверху слышно, как урчат голуби на крыше, изредка с громким хлопаньем срываясь вниз и улетая. Сто раз пытался поймать голубя, хоть бы однажды удалось! И с чердака, и с пожарной лестницы, нет, улетают, даже на хлебный мякиш не ведутся. Обидно, когда птица умнее тебя, и нахально смотрит на тебя карим глазом в черном ободке.
Пацанов во дворе сегодня нет. Те, кто с моего дома, на первом этаже живут двое, они меня старше лет на шесть, вечно играют в футбол, а меня не берут даже на ворота. Упросил мать купить мне футбольный мяч, отцу надоело слушать, как я колочу им об стену дома, он играл со мной часа полтора, объясняя тайны футбола. Я был на седьмом небе, и гордо похвастался своими умениями соседям, Коляну и Сереге. Те, перемигнувшись, поставили меня на ворота, и я даже не пропустил один мяч. Второй гол пропустил, отправили на скамейку запасных. Это было на той неделе, потом Колян пришел, весь мутный, сказал, что переезжает. Серега один играть не хочет, сидит в компе, иногда мы пересекаемся в интернете в Доте, я его там пару раз убил. Ну и он меня тоже. Раз сто. Ну, не будем о грустном..
Наши хрущевки в центре одни из последних, повсюду, как белые дождевики после грозы растут опять-таки типовые девятиэтажки, куда, по какой-то программе расселения и переселили Коляна. Мы тоже в очереди, но отец говорит, что мы переедем, когда рак на горе свистнет, и я согласен. Коляну хорошо, у него даже «Бэха» есть, он ее водил, пока отец не видел. Отец у Коляна – начальник моего отца, полковник. Папа его ругает, как последнюю сволочь, а как-то раз я рассказал об этом Коляну, так он, дебил, мне врезал, а, когда я пожаловался отцу, тот врезал мне еще, на погоны. А потом, на шашлыках, прямо ужом вертелся вокруг колюхиного отца, «Петр Иванович, да Петр Иванович»! Почему он к нему вежливо, и его же посылает? А я вообще при чем, что меня-то надо было бить?
Короче, кроме вечных бабок у третьего подъезда( хорошо, не у нашего. Я их не знаю, они меня тоже, и мы обоюдно не видим друг друга. Не то что бабуськи с первого, с нашего подъезда, я их не знаю, честно, я их впервые вижу, но каждая тетка знает все, вплоть до тех интимных моментов, когда у меня ломались молочные зубы, и не преминет мне напомнить при всякой встрече. И это вечно « ну, Владик, как дела в школе?» таким елейным старческим голоском! Нормально у меня дела, отвалите пожалуйста. Ага, и стой минут сорок, отвечай и улыбайся. Ненормальные они, как мины, караулят, а потом взрываются.), и кроме толстой серой кошки, сидящей в детской песочнице под облезшим красным грибом(я там никогда не играл, скукота девчачья) никого нет. Скучно, хоть тресни. Не буду же я бить мячом об стену?
Так, стоп, а что там возле нашего подъезда делается? Только отошел порыскать по двору, да погонять от скуки кошку. У подъезда нарисовалась чужая( я тут всех знаю) серебристая «Тойота», хорошая тачка, когда не разгоняешь, потому что двигатель у нее летит быстро, а стоит дороже всего авто, вместе взятого.  «Тойота» вся облеплена вещами, как червяк землей, даже сверху прицепили громадный, в полмашины, чемодан. И два мужика таскают вещи в подъезд. Не на первый этаж, на второй или третий. Надо же, мы хотим переехать отсюда, а кто-то въезжает сюда. Я сижу в своих кустах рядом с платными гаражами, как разведчик в наблюдательном пункте. Так, что там у нас? А-а, ничего интересного и самое главное ничего хорошего. Девчонки. Из подъезда выскочили две девчонки, наверно их выгнали из квартиры, чтобы не путались под ногами и не мешали переезду. Добро пожаловать в наши пенаты!  Кстати, я тоже отсюда не уеду, папа же сказал. А девчонки идут к грибу, качелям чуть поодаль песочницы. Ну я же говорю, мелюзга. Качели у нас одни на весь двор, высоченные металлические качели с деревянным сиденьем. Я на них не качаюсь, это девчачья забава. Ну и плюс ко всему в июне у меня под эти самые качели закатился солдатик, есть у меня набор маленьких темно-зеленых солдатиков, я их уже порастерял, но штук десять еще осталось. Ну вот, он закатился, я полез его доставать, и чего я там медлил? На качелях раскачивался какой-то пацан, мелкий совсем, а на скамейке возле песочницы сидела его мамаша и читала каталог косметики. Ну я смотрю, пацан взлетел высоко, думаю, успею проскочить и достать своего Джонни( естественно, командир должен знать имя каждого солдата, в крайнем случае- придумать эти имена). В общем чертово деревянное сиденье садануло мне по голове со всей дури.  Что было обидно, так это, что пацан слетел с качели, упал на траву и давай реветь, будто его, я не знаю, на месте расстреливают, мамаша подбежала, давай на меня орать, что я обидел ее мальчика. А я вообще в прострации, с тяжелейшей черепно-мозговой травмой, тупо на нее смотрю, думая только о том, как бы не зареветь и не уронить себя в глазах подрастающего шестилетнего поколения, а она орет. Короче нет, не люблю я качели.
Девчонки, как я вижу, моего возраста. Не мелюзга, облом. Одна в джинсовке, какой-то розовой футболке со слониками и джинсовой юбке, вторая в спортивных штанах и теплой ветровке, белая, нет, пожалуй русая. Она стоит ко мне в профиль, а меня они не видят, ахаха, а я за ними шпионю! Ничего, в этих кустах меня никто не увидит, это мое место, а до качелей метра четыре, не больше. Они там чего-то лопочут, смеются, а я смотрю.
-Ева, дай мне покачаться! – обиженно канючит та, что в штанах, она в профиль с прямым ободранным на солнце носом, там нос длиннее головы, как он только держится? Я сдавленно фыркаю, нет, не заметишь, врешь! Вторая, с целой гривой темно-рыжих волос( откуда у нее  столько волос ?) успела запрыгнуть на качели первой и не отдает. Вот дуры, нашли что делить! То ли дело делить серегин велик, вот где жизнь. Черт, ни Сереги, ни велика, один бабский сериал бесплатный.
-Ну Ева! – та уже чуть не в слезы. И что за имя тупое – Ева?
-Рита, отстань,- визжит вторая девчонка, пытаясь оттолкнуть тяжеленные качели от земли. Куда ей, ножки-то маленькие, скользят по мокрой после дождя траве и земле. – Толкни меня! – Ага, хоть затолкайся, с места не сдвинешь. Эта Рита толкает, но куда-то не туда, я уже ржу в кустах, как могу, как они меня не слышат? Даже обидно, надрываешься тут, конспирируешься, а тебя даже раскрыть не могут!
Ева наконец соображает, что надо дать качелям разбег и с силой отталкивается от земли. Качели со свистом проносятся надо мной, я невольно задираю голову. Она ничего не видит, закрыла глаза, визжит и смеется, как резаная, мешает нормальному человеку нормально смотреть бабский сериал. Солнце попадает на нее, проникая сквозь  промежутки в домах, освещает ее ярким теплым медным светом, окрашивая ее джинсовку в цвет старой бронзы, и в такой же, только более теплый цвет освещает ее волосы, отливающие теперь огнем. От качели ветер, ветер бьет ей в лицо, нахлестывая непослушные темно-рыжие пряди ей на нос, а она облизывается и улыбается. Она проносится практически надо мной, окатывая меня воздушными струями, и ее джинсовая юбка, ничем не прижатая, развевается в такт качели, хоть и тяжелая. Она пролетает надо мной, и я на пару секунд вижу ее ноги в  бежевых грязных сандалиях и светло-серых( уже темно-серых) носках, ноги без колгот, и, когда юбка снова взлетает, я могу видеть даже кусочек от ее трусов под юбкой, белых хлопчатобумажных  трусов, сжимающих маленькие, но уже довольно тугие загорелые бедра. Зашибись!
Вторая, Рита, недовольно расхаживает вокруг качелей, ничего не видя от зависти и бешеного ожидания своей очереди, приближается ко мне, я это вижу краем глаза, но ей-богу, я занят! Лежу в кустах то ли конопли, то ли непонятно чего( хорошо хоть не крапивы, она у нас на свалке растет, за гаражами), задрав голову. Качели стоят сбоку двора, недалеко от гаражей, там же и кусты, а дорога для паркующихся автомобилей полукругом огибает двор, там стоит их «Тойота». И чертова девка, упершись взглядом в свою товарку, умудряется самым наглым образом наступить мне на руку, которую я вытянул, чтобы еще больше слиться с окружающим пейзажем.
-Эй, ты дура, блин?! – Естественно я вскакиваю, и не надо тут пялиться на меня, как на привидение. Длинноносая( нос прям как у меня, только мне-то идет, а ей…. Лучше не говорить. Ой, там еще и веснушки) визжит, как курица.
-Ты кто такой? Тебе чего надо? Наша качеля, отстань!
-Нормально, я к твоей качеле даже не подходил!
-А чего тогда в кустах лежал? –ехидно спрашивает с небес вторая девчонка, она резко бьет ногами в землю, взметая комья, и качели останавливаются. Она, нахмурившись, озадаченно смотрит на меня.
-А это не твое дело,- отрезаю я. – Вообще-то это мой двор, мы тут с пацанами зависаем. Что хочу тут, то и делаю.
-Ты что, нас напугать хотел?- наседает вторая.
-Рит, подожди,- говорит рыжая. – Не видишь, мы маленького мальчика обидели, любимый горшок отобрали. Мальчик, не психуй, это твой двор, только ты из какого детсада?
-Очень смешно, рыжая - отрезаю я. – Интересно, вы вообще кто?
-Я Ева, а она Рита,- гордо заявляет рыжая.- И мы сестры. А тебя как зовут? И, пожалуйста, не называй меня рыжей, это обидно.
-Это приказ начальства? – ухмыляюсь я.- Меня зовут Влад, и вы здесь приезжие, а я старожил. Хочу звать тебя рыжей – вот рыжей ты и будешь!
Девчонка обиженно сопит носом, потом резко разворачивается и бежит к машине, к папочке да к мамочке. Вторая еле поспевает за ней, она толще, волосы у нее, как оказалось, еще длиннее, только тоньше, и она в них путается, когда бежит. Умора да и только!
2.
Нет, товарищи, последние дни лета – одни проблемс. Мать затаскала бедного меня по всем магазинам Оганера, часами торча в примерочной, потом в очереди на кассе. В одежном магазине – очередь на кассе! Это потому, что в нашем лицее № 8, ввели с этого школьного года обязательную форму. Форму ввели во всем городе, но я, естественно, запомнил только лицей. Теперь в магазе, вместо моих любимых черных джинсов и ветровок, висели в ряд строгие форменные черные брюки, девчачьи юбки, одинаковые пиджаки с эмблемой лицея- вышитой на левом плече маленькой серебряной змеей. Лицей у нас с естественным уклоном, пятиклашек после начальной школы распределяют по профилям. Профилей три: химический, биологический, физический. Мать вообще хотела отдать меня в гуманитарный лицей, но мы с отцом ее уломали. Зачем мне гуманитарная размазня, вроде литературы там или истории, если я с третьего класса не вылезаю с призовых мест окружных олимпиад по химии? Это я хвастаюсь, бывает. Себя сам не похвалишь, так кому ты еще нужен!
Итак, с третьего раза( на плечах у меня ехали по швам все пиджаки), форму мне купили, плюс парадный костюм. Как у слащавых музыкантов по телевизору, черный костюм, белая рубашка, еще галстук-бабочка. Нет, строгость я сам люблю, и галстук форменный себе выпросил, но только не бабочку! Он давит на горло, и…. и вообще он не для парней. Точняк, все проблемы придумали девчонки, так папа говорит.
Первое сентября. Похоронный звон, особенно, если ты все лето прогонял на велике, и в учебники даже не смотрел. Как они вообще выглядят? Учебники мне выдали в начале июня, я сказал спасибо библиотекарше, принес пакет с фолиантами домой, закинул под свою койку и только меня и видели. Мы с Коляном в карты резались за гаражами, я 500 рублей проиграл, потом пришлось тайком от отца корчить из себя тимуровца и чистить огороды старушкам с первого подъезда. У нас район отдаленный от центра, к квартире прилагается крохотный участок земли, в одну сотку. И в эту сотку мать ухитряется втиснуть половину всех овощных культур из учебника, лук там, свеклу, морковь, помидоры. Правда, если учитывать расположение Оганера рядом с металлургическим комбинатом «Норметалл», а он от нас в паре автобусных остановок, короче, мы в зоне рискованного земледелия. Когда папа убирает огород осенью, он частенько шутит, что мы живем под Чернобылем, и я с ним согласен.
Линейка в десять утра, меня будильник поднял в семь. Ну да, надо признать, я волнуюсь каждый год. Пацанов летом почти не вижу, все наши живут на том краю Оганера, на Западной улице, там трое из девяти наших. Еще двое на углу Обводной и Озерной, а это уже ближе к Снежногорску, почти за двадцать километров от Оганера. А мы за семь километров от центра. Это облом в городской планировке, четыре района раскиданы по тундре на большом расстоянии. Итак, вскочив по будильнику, я привел себя в порядок за полчаса. Мать срочно вызвали в училище, подготовка к концерту. Она бегала взад-вперед по комнате, вертясь перед зеркалом, и прихорашиваясь каждые пять минут. Сегодня она надела свое любимое красное шелковое платье, и, так как снаружи довольно прохладно, набросила на плечи белую кофту, с поддельным меховым воротником. Волосы у нее короткие, темные, а в глазах бегают смешинки. Мама у меня, когда не сидит за нотами, просто супер, честно говоря. Даже шашлыки умеет делать ( ну я ей там помогаю, над  мангалом стою). Она приправу здорово делает , огонь получается. А мы с отцом обожаем все острое.
-Так, - она вертится около меня, соображая, как бы лучше пристроить мне на шее бабочку. Как бы лучше меня придушить, блин. – Не дергайся, Влад, галстук помнешь.
-Мам, - недовольно тяну я,- Может, вообще без него, а? Я цветы буду держать, этот галстук никто не увидит.
-Ты видел, как бабочка шла Игорю из выпускного класса?- Игорь- это мамин ученик в музыкальном училище, и этому ее любимому и ненаглядному Игорю уже лет семнадцать, а он толком играть не умеет. В этом году они выперли его из училища, торжественно проводив.
-Нашла кого в пример приводить?
-Ой, ладно тебе. Галстук тебе идет, сейчас, еще надо тебе волосы намочить, чтобы твои лохмы хорошо лежали.- мать треплет меня по голове, я отдергиваюсь в сторону. Так ерошить волосы я позволяю только папе, мама не умеет. – Опять вчера гонял допоздна? Говорила же, вымой голову, а то придется идти на праздник с сальными волосами.
-Мама, это тебе праздник,- отзываюсь я протяжным стоном,- ты вон учитель. Нормальные люди называют это каторгой.
-Так, порядок.- Она наконец привязывает на меня бабочку, потом тащит к раковине и осторожно несколько раз проводит мне по волосам мокрой расческой, добиваясь того, чтобы они легли на одну сторону. Стричься я отказываюсь категорически,  предпочитаю, чтобы волосы свисали мне на уши, почти до плеч. А мать их заводит за уши и расчесывает на пробор. Ну и ладно, не буду же я из-за этого разводить подколы, я же не девчонка.
-Саааашааа! – кричит мама в сторону кухни. Оттуда высовывается папа, уже в форменной рубашке и пиджаке. Свой намечающийся пивной живот папа скрывает, затягиваясь кожаным ремнем под завязку и прикрывая белую парадную рубашку парадным темно-синим пиджаком с капитанскими погонами. Мама явно застала его своим криком на балконе, где он курит утром в обязательном порядке.
-Чего тебе?
-Саш, как я выгляжу? – мама кокетливо смеется. Она дико заразительно смеется, даже я начинаю фыркать.
-Ань, ты супер,- отец идет к ней и  звонко чмокает, незаметно щипая за бедра. Она взвизгивает.
-Эй, ну не при ребенке же!
-А ребенку самому пора девок за косы дергать,- смеется отец,- Что, Влад, жениться не надумал, а?
-Ну тебя, пап,- отмахиваюсь я.
-А чего вырядился, как на карнавал? Точно, Ань, нам скоро придется освобождать кровать, он девчонок начнет водить! – отец хохочет, торопя мать ставить чай. Я краснею, как рак. Ну не люблю, когда папа начинает вот так меня поддевать, и ведь он так постоянно.
Чай я с ним  не пью, отделываюсь соком. Торт в холодильнике трогать нельзя, это на праздник, в обед. Ну сок я так и так взял бы, поэтому мать не сопротивляется. Она идет и вытаскивает из нижнего отдела холодильника заранее подготовленный вчера букет.
-Влад, тебя поведет папа, цветы сам понесешь, понял? Вручишь букет вашей классной, только не забудь!
-Ну мам, ну мне же не три года! – вскипаю я.- Не надо со мной сюсюкаться! – Она дергает меня за нос.
-Все, успокойся, я на всякий случай. Вернусь к обеду. Саш, пока. И не забудь куртку, обещают дождь!
Она выскакивает на лестницу и бежит к лифту. Ее подопечным выступать на трех линейках, а ей надо везде успеть, и всех заснять на камеру, для отчетности. Я слышу, как стучат по каменному полу ее каблуки, мама без них жить не может, говорит, настоящая женщина без каблуков, как машина без колес. Мы с отцом заговорщически переглядываемся, куртки, естественно, забрасываем подальше. Дождь будет к обеду это еще бабушка надвое сказала. 
На дворе, залитом солнцем, и утренней росой, и, кстати, реально довольно прохладном, уже толпа. Лицей сияет своими белыми колоннами в псевдоклассическом стиле и желтым корпусом, в обрамлении обязательных в городе елок. Елки у нас повсюду, еще с советских времен. Народ толпится у ограды, видно кому-то уже не терпится сбежать отсюда. Там кучкуются родители, нарядные мамаши в цветастых платьях. Нет, у моей матери платье лучше всех этих тряпок, впрочем, я не особо в этом разбираюсь. Щелкают фотоаппараты, кто-то снимает на телефон, я потею с этим тупым букетом, высматривая своих. По привычке в угол, где стоит началка, в смысле начальная школа, а наши стоят в середине. Пятая «А» группа, ашки-алкашки, как уже шипят из  «Б». Бэшэк я толком не знаю, там и пацанов-то почти что нет, одни девки. Отсюда вижу недовольную физиономию Витька Аксименко, моего четырехлетнего соседа по парте, он-то точно мечтает, как бы поджечь школу, затем и идет на химический профиль. Старшеклассники по уши в телефонах, им что есть линейка, что нет, и, кстати, они не в форме. Чем ты старше, тем наглее можешь себя вести, отпускать длиннющие волосы, которые лезут, как у собаки в линьку, покупать короткие юбки, из-под которых видно практически все. Девчонки-старшеклассницы переступают длинными ногами в изящных туфлях, как лошади перед скачками. Старшие пацаны строят из себя взрослых, и на нас внимания не обращают. О, а вон и Колян со своей Оксаной. Последние дни лета он от нее не отходит, даже про карты забыл. Колян-то тоже в бабочке, вот умора! Короче, радуются только первоклашки с соседней школы через дорогу, с началки.
Так, где наша классная?
-О, привет Влад! Подвинься пожалуйста, а то я выступающих не увижу!- И мимо меня протискивается эта Ева или как там ее. Я аж дар речи утратил от такой наглости. Она встала рядом со мной, переминается с ноги на ногу, ага, волнуется. Ее рыжие, почти медные, волосы затянули в два хвоста, нацепили сверху большие белые банты. Лицо у нее бледное, почти совсем незагорелое, что же она летом-то делала? Держит в руках букет громадных белых лилий, он подрагивает, и одна из лилий щекочет мне нос, я в ответ нагибаю в ее сторону свой букет хризантем или как их там, и стебель цветка щекочет ее и путается в ее бантах. Она морщится.
-Ну убери, ну что такой? Ты мне банты помнешь.
-Ты что в моей группе? Ашка? – спрашиваю я, поглядывая на ее туфли. Она уже два раза наступила мне на ногу, надо ей тоже пальцы отдавить.
-Да.
-А что я тебя раньше не видел? Ты откуда?
-Со Снежногорска,- отвечает она.- А теперь с Оганера.
-Это я помню,- усмехаюсь я, вспомнив ее на качелях.- Надо мной живешь?
-Ты на каком этаже?
-На четвертом.
-Да, над тобой, я на пятом. Вы нам еще музыкой мешаете.
-А вы телек врубаете на всю громкость,- парирую я.
-Ева, где букет? – Сзади вылезает вторая девка, Рита, тоже в форме. Только с одним бантом. Осуждающе смотрит на меня, будто в сегодняшней жаре, из-за которой у нее по лицу течет пот ручьем, виноват я один. – Опять ты?
-А что, нельзя? Не мешай людям говорить.
-Эй, поосторожнее, она моя сестра.- Зеленые глаза Евы вспыхивают.  Мои тоже.
-Гляжу, уже в гареме стоишь!- Отец подмигивает мне. Я краснею и корчу ему рожу, чтобы он перестал хотя бы ржать. Бесполезно.- Девчонки, не нападайте на него вдвоем, он у меня стеснительный!
Девчонки хохочут, им бы позубоскалить.
-Ладно, пап, хорош, а то я ведь и дать могу.- ворчу я.
-Ой, боюсь-боюсь. Ты вообще еще клоп, чтобы отцу угрожать.
-Было б кому угрожать,- я отражаю удар, пытаясь реабилитироваться в глазах ухмыляющихся Евы и Ритки. Отец одобрительно посмеивается, попыхивая сигаретой, хотя курить на школьном дворе запрещено. К нам идет невысокая женщина, немного моложе мамы, в легком белом платье и белой же шелковой накидке на плечах. Темно-каштановые, с рыжеватым отливом, волосы, красиво уложенные, поблескивают на солнце. Она их закрепляет лаком, как мама. Только она не на каблуках, в балетках.
-Здравствуйте,- приветливо говорит она нам, при этом ее рот, обведенный ярко-красной помадой, растягивается в улыбке, обнажая белые ровные зубы. – Ну, как устроились, не жарко?
-Да куда они денутся,- усмехается мой отец, явно немного стушевавшись перед ней.- Будут стоять как миленькие.
-Ну, у нас не военный лагерь. Кстати, меня зовут Лариса Максимовна, я ваша классная руководительница.
-Здравствуйте! – хором орем мы. Я торопливо вручаю ей свой букет, уф, наконец-то я от него избавился.
-Спасибо. Может познакомимся? – она улыбается, я опять краснею. Дурацкая привычка!
-Я Влад, а это мой папа, - неловко говорю я, отмахиваясь в сторону отца.
-Точно, я отец этого красавчика в бабочке, меня зовут Александр Евгеньевич, - гордо говорит отец. Или смеется, я не знаю. Он всегда смеется, это его фишка.
-Ева, подари Александру Евгеньевичу цветы,- мягким звонким голосом говорит учительница, подталкивая девочку.  Ева поворачивается и, улыбаясь, протягивает отцу букет лилий, он, немного смущенно, нагибается к ней с высоты своего роста и забирает букет. Как его держать он не знает, вертит бедными сорняками, ехидная девчонка ухмыляется, женщина улыбается, сверкая большими серо-зелеными глазами. Они у нее, как у Евы, только у девчонки под глазами большие темные круги, а это уже, как у меня. Она, что, тоже сидит до ночи за компом?
-Можно просто Саша, - неожиданно басом говорит отец.
-Хорошо, Саша.- говорит наша классная.- Стойте, я же вас видела?
-Где?- удивляется отец.
-Югославская, 37а?
-Да, четвертый этаж. Квартира 41.- И зачем он сказал про квартиру?
-А мы на пятом. Квартира 54. Милости просим к нам в гости.- На жаре Лариса Максимовна разрумянилась, на лбу у нее тоже капельки пота, как у всех нас. Рита морщится, бант съехал, Ева щебечет с училкой, как с подружкой. Потом классная бежит по рядам, собирать букеты.
-Клевая у меня мама, а? – оборачивается ко мне Ева.
-Мама? – а, ну да, дошло. – Она что вести будет?
-Органическую химию. У нас дома целая лаборатория.
-Везет, - протягиваю я.
-Твоя маманя? Крутая фигура! – Витек в своем репертуаре. Мы здороваемся по-нашему, на кулаках. Сзади Витька маячит лохматая голова в очках.
-Влад, да? Виктор говорил мне о тебе.- Виктор? Вот это обращение, ухмыляюсь я про себя. Очкарик снимает свои глазенапы и протирает запотевшие линзы.
-Новенький? Ничего, Вить, у нас народу прибыло,- перебрасываюсь я с корешом.
-Я Юра, - говорит тот, протягивая руку. Жмет он крепко, почти как я.
И тут наступает аврал, потому что, пока мы говорили, небо за пять минут успело затянуться тучами, и теперь накрапывает обещанный дождь, грозящий перейти в один из последних ливней. Нас по-быстрому гонят внутрь лицея, и распределяют по классам и по партам. Витек, гад, сбежал к этому Юрке, они, оказывается, соседи. А я нагло подсел к Еве, а позади сидит Рита. Девчонки, ботанички, будет у кого списать. Шучу, сам тайный зубрила, отличник же по началке. Но я-то не ботаник, сто процентов.
3.
Октябрь в Норильске – время первого снега. Причем, если уж снег выпал, он не растает уже до июля. 21 октября, выскочив на улицу, торопливо застегивая сумку, из которой высовываются учебники, я увидел расстеленный по двору тонкий белый покров, еще почти нетронутый рано утром, если не считать отпечатков лап каких-то собак, вылезших из-под снега мокрых бурых опавших листьев и борозд от колес отъезжавших автомобилей. На траве снег чистый, ближе к трем черным мусорным бакам на нем валяются пакеты и банки из-под колы.
Я верчусь у подъезда, раскидывая комки грязно-белого снега, играя в мини-футбол. Дверь минут через пять отворяется, из подъезда выходит Ева, в своем светло-бежевом пальто до колен. На ногах у нее туфли, через три секунды они будут черными от свежеразмокшей грязи.
-Привет. Сменку брать не будешь?
-Неа, - девчонка поправляет рюкзак за спиной, возится с волосами, сейчас застрянем на полчаса.- Сменку еще в отдельном пакете носить. Ты и сам без нее.
-Вот еще,- фыркаю я,- у меня ботинки, их можно по-быстрому в луже вымыть и они сыграют под чистые. Ритка пойдет?
-Она заболела.- девчонка хихикает. Ритка только и  болеет, особенно перед контрольной, как, например, сегодня. – Ты со  мной?
-Все равно по пути, а автобус я уже упустил, пока ты тут хвост плетешь.- Она недовольно трясет своим рыжим хвостом, выбивающимся из-под шапки.
Идет она быстро, почти как я. Это наводит на идею, все равно накрапывает дождь, снег под ногами больше похож на серую жижу, и отчаянно липнет на ботинки. Туфли Евы облеплены грязью, белые носки тоже. Однако, обожает она белые носки, сколько раз я их на ней вижу.
-Слушай, давай наперегонки до школы? Или слабо пробежать две остановки?- я ехидно смотрю на девчонку. Рюкзак за спиной, большой с картинкой из диснеевской Русалочки, будет ей мешать, не то, что моя сумка на ремне, ее можно в руке держать. Ева испытующе смотрит на меня, ага, давай, еще меня пугает!
-Мне слабо? – усмехается она.- С чего ты взял?
-Ты медлишь, боишься за туфельки.
-А может, я тебя просто жалею? Куда тебе за мной угнаться, кишка тонка! Не догонишь!
Она резко срывается с места и несется через дорогу на красный, взбивая ногами пену из комьев грязи, отлетающих из-под ее небольших каблучков. Машины сигналят, дождь капает, ветер свистит, я бегу вперед, видя только мелькающие впереди ноги в грязных заляпанных сзади телесных колготках, сердце колотится, как бешеное, но, черт, я ее настигаю. Врешь, не уйдешь!
-Эй, рыжая! – кричу, задыхаясь, поравнявшись с ней, - Не упади в лужу, она под ногами!- Девчонка шарахается в сторону проезжей части, почти падает, ее заносит, она хватает меня за руку, утягивая за собой. Она раскраснелась, я тоже, а рука у нее горячая, и маленькая. Лужу мы огибаем, я вырываюсь вперед, перелетаю дорогу, и заскакиваю в школьный двор, победно смеясь.
-Ну, кто победил?! – Ева, запыхавшись, прибегает следом и недовольно смотрит на меня.
-Дурак! Я чуть не упала на дороге, а ты не видишь ничего! И у меня теперь все туфли грязные, кошмар!
Она с остервенением трет туфли в луже, я жду своей очереди. На дворе здоровая лужа, мутная и грязная, ноги там моют все, без сменки ходит поллицея. Начинаю ее толкать, до звонка пять минут, а у меня ботинки почти не видны из-за грязи. Дождь разошелся вовсю, капюшон уже не спасает. Мимо размеренным шагом идут старшеклассники, учителя под зонтами, ну да, существует же такое изобретение человечества. А я никогда не хожу под зонтом, из принципа. Куртка лучше. Ева раскисла за три минуты, обреченно созерцает свои ноги, озябшие и продрогшие и грязные.
-Ну признай, пробежались весело,- усмехаюсь я.- С ветерком. Значит, после уроков я тебя жду, бежим так же.
-Это еще с чего?- она резко шмыгает носом .
-С того, что я так сказал,- говорю, уже со ступеней крыльца лицея. И добавляю.- А поцелуешь, так домой на скутере прокачу!( которого у меня нет, но ей об этом знать необязательно).
Она грозит мне кулаком( нашла кого пугать!), пробегает мимо, и летит в раздевалку. ..
…В ноябре ударили морозы. Вчера было минус семь, сегодня минус тридцать. Снега за ночь выпало с полметра, машины во дворе заваливает, но угадать, где чья еще можно. Вечер в ноябре падает быстро, темно уже в начале пятого. Мама сидит на работе допоздна, еще дает уроки на дому. Ходит недовольная, учеников мало, и все, как один двоечники. Ева тоже записалась на фортепиано, но к нам домой не ходит, говорит, стесняется. С зимой в городе исчезает солнечный свет, небо становится темно-серым, на мусорных баках появляются большие серо-черные вороны, теперь они будут каркать здесь дни напролет. Они не улетят, сколько их не гоняй, наверху слишком холодно, и слишком сильный ветер. Маленьких птиц нет вообще, только иногда я нахожу в снегу замерзших воробьев. Они устают лететь, садятся на провода и мрут от ударов тока, как мухи, их съедают бродяжки, бродячие собаки.  Собак без хозяев у нас много, с зимой они сбиваются в стаи, псов по десять-пятнадцать. Ночью часто можно услышать их лай, хриплый и резкий.
С зимой люди озлобляются, и у отца прибавляется работы. Убивают обычно в Центре и в Оганере, в наших районах. Отец теперь работает без выходных, дома его почти не видно. Так что, вернувшись из школы в три, я один до самой ночи. Мать с утра оставляет на плите что-нибудь съестное, времени у нее мало, поэтому это обычно оставшийся с вечера суп, и чаще всего щи. Терпеть не могу щи, поэтому перебиваюсь по лицейской столовке и кафе неподалеку, там цены не такие высокие. Или беру себе лапшу и по-быстрому ее заливаю кипятком. Лапша готова через четыре с половиной минуты, а потом до вечера есть не хочется, пока уроки, пока комп до двенадцати. Мать возвращается часов в девять, ей от училища в Центре сюда ехать минут двадцать в обычное время и сорок сейчас с учетом пробок, мороза и толкучки. Многие трамваи из-за мороза не ходят вообще, у них, видите ли, замерзает антифриз. Незамерзающая жидкость у них замерзает.
Дома делать нечего вообще. С Евой наперегонки бегаем по-прежнему, и быстрее, и согреешься. Только обратно бежать темно, девчонка боится, но вида не кажет. Ритка строит из себя самостоятельную, ходит одна.
-Влад, ну ты скоро? – Ева ждет, пока я в раздевалке доберусь до своего пальто. Девчонкам выдают без очереди, это нам торчать и торчать.
-Все, иду!
На улице в пять часов темно, хоть глаз выколи. Уроков сегодня было семь плюс факультатив по лабораторным работам. Звезд на небе у нас не видно, все заволакивает вязкий и белый, как вата, туман, морозный туман, когда огни автомобилей кажутся  посланцами из иного мира, а случайные прохожие вообще принимаются за привидения.
Я открываю гонку, срываясь с места и нарочито громким голосом крича, что Ева трусиха, вынуждая ее бежать за мной. Она бежит, опасливо оглядываясь, тяжело дышит. На морозе особо не побегаешь, но останавливаться нельзя из принципа, не буду же я угождать девчонке! Пока на светофоре зеленый,  выбегаю на обледенелую дорогу.
-Ну, Ева, чего медлишь? – Я раскатываю по дороге, как по катку, размахивая руками и едва удерживаясь, а полы моего пальто развеваются у меня за спиной, как черные крылья, помогая балансировать. – Давай, тут каток! Разбегись и прокатись до края дороги, у нас еще двадцать секунд, уже девятнадцать!
Девчонка нахмурилась, не желает отставать. Она отступает назад, делает несколько шагов, затем срывается, бежит вперед, раскинув руки в ледяном тумане поздних сумерек, когда город почти не освещен(это слишком дорого, а у нас, как известно, кризис), шарахается от сигналящих на все лады машин, сверкающих красными глазами-фарами, вылетает на дорогу, катится по ней, раскачиваясь из стороны в сторону и визжа, как резаная, ее заносит, я ее подхватываю, мы почти падаем на капот рванувшейся вперед машины, которой надоело на нас смотреть, светофор загорается красным огнем, я хватаю ее за руку и мы падаем в сугроб на той стороне дороги. Адреналин в крови, высокое напряжение, что может быть круче! Я не могу сдержать громкий смех, девчонка обалдело косится на меня, как на ненормального.
-Ты псих!- уверенно заявляет она, поправляя съехавшую набок шапку. – В следующий раз я вожу!
Ну и кто из нас, спрашивается, псих?
Тут до дома рукой подать, можно идти помедленнее. Девчонка дышит, как паровоз, и явно подавляет охоту повиснуть на мне, чтобы я ее тащил.
-Устала?
-Нет.- а она упрямая. Прямо как я.
-Поцелуешь, на руках понесу!
-Влад, отстань,- разъяренно отвечает Ева. Я в темноте ее почти не вижу, но угадать выражение ее лица могу.- Только пикни еще раз со своим поцелуем!
-Ой, ой, ой, полегче на поворотах! Я и врезать могу! Тебе мало не покажется!- угрюмо обещаю я, мрачно глядя на нее. Она вспыхивает и обиженно шмыгает носом, малявка рыжая! Я захожу ей за спину, сбиваю снежок и запуливаю ей за шиворот. Она взвизгивает.
-Дебил! – начинает кидаться в меня, я в нее.
-Ну, я же говорил, что врежу! – победно кричу я,- Ты сдаешься? Сдаешься?! Давай, сдайся мне, рыжая, ты слабее меня!
-Я никогда не сдаюсь,- со слезами шипит девчонка, и умудряется угодить мне снежком прямо в голову. Убегает, пока я прочищаю шапку. А ну стой, сейчас ты у меня получишь! Я бегу за ней, мы влетаем на наш двор, она несется к подъезду, резко останавливается, разворачивается, бежит обратно, врезается в меня, нас аж прокручивает на месте, а она вцепилась в меня намертво и дрожит.
-Ты что, ненормальная? – ору я, и тут же осекаюсь. У нашего подъезда, в темноте угадываются силуэты трех бродяжек. Две небольшие и одна здоровая дворняга, и она-то рычит и медленно идет на нас.
-Влад, что делать? – Ева наконец слезает с меня и отбегает в сторону. Только она делает шаг, туда же бросаются и собаки, большая дворняга у них явно главарь. Он вышел на снег, тускло блестящий в тумане, я могу видеть большого черного пса, паршивого, с обломком цепи на горле. По кругу нас обходят дворняги поменьше, грязно-желтая, похожая  мордой на хорька, и черная с подпалинами, они не рычат, ждут сигнала. Я отступаю к деревьям, в темноту, держа девчонку за спиной.
-Ева,- говорю сквозь зубы, черт, даже колени трясутся. Терпеть не могу собак. – прижмись к дереву и не отходи от него. И не смотри им в глаза. И не кричи.
-Я не закричу,- неожиданно твердым, хотя и плачущим голосом, говорит истошно визжавшая полсекунды назад девчонка. Нужно проскочить мимо этих троих, пока не прибежали остальные, у нас бродит большая стая, а на старом рынке еще больше. И туман сгущается, в нем я вижу уже только красную лампочку, автоматически зажегшуюся над подъездом и силуэт дверного проема. У нас дверь с домофоном, черт.
-Ева, твой номер.
-2241,- клацая зубами, отвечает она. Черный пес, услышав наши голоса, напрягается, его лопатки, худые и выпирающие из-под шерсти, так и ходят ходуном. Черт, страшно-то как!
-Давай руку! –кричу я, она цепляется за меня- Бежим! – Мы несемся прямо на собак, черный зверь бросается вперед, его зубы клацают рядом с моей рукой, назад я не оборачиваюсь, но чую ногти Евы даже сквозь перчатки, так она меня держит. Я бегу к домофону, собаки за нами, им три шага пробежать, тыкаю на продиктованные цифры, дверь открывается, мы залетаем внутрь. Дворняги даже не лают, только скребутся в дверь позади нас.
-Ты там жива? – поворачиваюсь, Ева сидит на ступеньках лестницы, обхватив руками колени, и механически кивает мне. Тут мне с опозданием приходит в голову взглянуть на свою сумку, которой я размахивал, отвлекая черную дворнягу. Сумка, вернее, то, что от нее осталось, ремень полуоторван, дно разрезано, половина учебников, похоже, осталась валяться на снегу на радость дворнягам. В голове как-то вяло вертится вопрос, как я буду разъяснять матери плачевное состояние сумки? И порванный неизвестно где правый рукав?
-Ева, матери не рассказывай. Иди домой.- Меня, однако, начинает трясти, надо валить, чтобы девчонка ничего не заметила. Сгребаю остатки сумки, Ева вяло встает, пошатываясь, идет по лестнице наверх, к себе, я за ней. Дойдя до четвертого этажа, я уже ныряю в свою дверь, как слышу тихий голос девочки.
-Влад!
-Чего?
-Спасибо.- Я захожу к себе домой и захлопываю дверь.
4.
Ева ни словом больше не обмолвилась о той нашей встрече с собаками. Лариса Максимовна ничего не знает, тем лучше. Маме я соврал, что подрался с Витьком из-за подножки на перемене( надо же было что-то придумать), пришлось выслушивать получасовую лекцию о вреде телесных повреждений и о необходимости решать все конфликты миром. С Витьком я реально сцепился где-то неделю спустя, а что, он меня вообще кинул. Ходит с этим очкариком, Юркой, не разлей вода. Юрка одним своим видом вызывает неприязнь. Одетый с иголочки, с дорогущими часами на правой руке, на которые он постоянно косится по надобности и без, в лаковых блестящих ботинках, в очках этих своих. Если его спрашивают, он всегда знает все, всезнайка. Причем неисправимый.  Конкурент, мешает мне отвечать, и его группа на лабораторных занятиях всегда лучше моей, это меня бесит. Ева в его группе, хотя сидит со мной за одной партой, нас так распределили, по принципу шахматной доски. Рита в моей группе, толку от нее мало, она у нас бесплатное приложение.
Декабрь пролетел быстро, в сорокоградусных морозах и подготовке к Новому году. Неважно, какой мороз, если будет даже конец света, нас все равно погонят в лицей. Так, кстати и было. Под новый, 2008 год, у нас контрольная по оксидам. Половина ничего не знает, половине лень учить, короче, идем мы к учителю, говорим, мол, новый год, обещают конец света, а у нас как раз в день конца, то есть сегодня, контрольная, можно мы ее писать не будем? Мы ведь все умрем и проверять ее будет незачем. Естественно, никто не умер, и контрольную мы писали, и я отхватил за нее свою пятерку, и пару шоколадок от страждущих списывальщиков. Ева у меня не списывает, у нее пунктик, хотя в оксидах она смыслит, как я в литературе. У нас, кстати, первые полгода, да, у нас лицей учится по семестрам, как в универе, не по четвертям, так вот, один семестр у нас был курс литературы, и он запомнился мне, как кошмар. В ознакомительном плане мы прошли отечественную литературу, вызубрили кучу стихов, ни один не помню. А Юрка их декламировал, как машина, почти не зубря. И пятерки на него сыпались, как семечки. Я не понимаю, зачем, если ты химик, тебе надо учить «Бедную Лизу»? В нормальных школах ее в пятом классе вообще не учат, но у нас своя собственная программа, наш завуч считает, что мы тут сплошные гении. Сопротивление бесполезно. Пришлось учить этого Пушкина, будь он неладен, и получать за него позорную тройку.
На Новый год нас распустили, ура. Полноценную неделю каникул мы отгуляли, лично я провел ее за компом и на бесплатном ( почти) катке на площади Красноармейцев. Каток залили большой, не очень ровный, но нам без разницы, я, Юрка, Витька, еще пацаны с Оганера зависали там с вечера до поздних сумерек, рассекая лед взятыми напрокат коньками. Играли мы в хоккей, я стоял на воротах или был нападающим, забил восемь шайб, дважды попав Юрке по мозгам. Он только потер разбитую шайбой губу снегом и вернулся в игру. Хоккей – прелестная вещь, еще бы мне уметь тормозить, а то я постоянно врезаюсь в барьер на полной скорости, а пацаны ржут надо мной, как кони.
Ева с Ритой тоже пришли на каток, у нас как раз игра только закончилась. 
-Привет, девочки,- Юрка подкатывает к ним, едва надевшим коньки.- Предлагаю свою руку, хотите прокатиться?
-Ой,- смеется Рита,- я почти на льду стоять не могу, помоги пожалуйста.- Она на самом деле с трудом удерживается, широко расставив на льду ноги, раскачиваясь из стороны в сторону. –Ой! – Юрка ее подхватывает, при этом очки у него съезжают набок. Я подъезжаю поближе.
-Что, Ева, решила покорять лед? – насмешливо приветствую я девчонку. – Не упадешь?
-Не дождешься, - она принимает вызов. Я протягиваю ей руку, но она, довольно уверенно держась на ногах, подкатывается к Юрке и несмело цепляется за его рукав. Ее медные волосы рассыпались из-под шапки по плечам, а светлая дубленка подчеркивает уже начавшую оформляться фигуру. Ритка корчится у барьера, пытаясь встать. Юрка из-под очков улыбается Еве.
-Поедемте, мисс,- говорит он на манер непонятно кого, и ведет ее по неровному январскому льду, уверенно ведет. Я качусь следом.
-Эй, Ева, не боишься? Он гоняет, как бешеный, а ты катаешься не как чемпионка!
-Влад, засохни, - усмехается Юрка, - один круг со мной, один с тобой. Если она захочет.
-Ты что, мне указываешь? – я резко подкатываю к Юрке, он немного меня выше, это мне мешает. Приходится против воли смотреть на него снизу вверх, пялиться на его очки. Очкарик. – Ты кто вообще, а? Она сюда со мной кататься приехала, и я ее учить гонять буду, понял?!
-Что расшумелся, Владик? Ты из каких ясель? – смеется Юрка, засунув руки в карманы куртки. Ева недоуменно сверлит меня глазами.- Чего психуешь?
-Отвял от нее живо! Она моя, я так хочу, и я так решил!
-Заткнись! – Юрка мягко, но требовательно подхватывает Еву и быстрым шагом катится прочь. Ева осуждающе смотрит на меня.
-Псих ты какой-то, Влад, я тебе не вещь!
-Пошла ты! – отмахиваюсь я и резко подкатываю к Ритке, все еще возящейся у барьера.- Ритка, поехали, научу тебя на льду стоять, чтобы коровой никто не дразнил.
-Ага, удружил. Я тебе, что, замена бесплатная? – огрызается она.
-Ты не думай, поехали. Раз пришла, надо кататься, и неважно, с кем. Важно хорошо провести время!
И остаток дня я провел, с повисшей на правом рукаве Риткой, чьи льняные волосы постоянно лезли мне в глаза. Ева накаталась и ушла вместе с Юркой, а Рита давай любоваться то небом, то собаками, то травой засохшей. Скукота, и даже разогнаться нельзя, она сразу падает, и не бросишь, рев поднимет, она совсем мелюзга. Хотя высокая.
-Ну все, Рит, давай, пора мне,- я подкатываю к краю, переобуваюсь.
-Влад, может проводишь?- несмело говорит она,- Темно просто, а я…Темноты боюсь, короче.
Я мрачно фыркаю, вспоминая историю с собаками, темноты я и сам побаиваюсь.
-Что, сама не дойдешь? Шесть вечера только. Ладно, пошли, а то ты совсем замерзла.
Закат еще не догорел в пыльных задымленных небесах, и где-то в вышине еще полыхает красное небесное пламя, сливаясь с огнем из сопел металлургического комбината. Шесть громадных труб безостановочно выбрасывают клубы грязно-серого дыма в темное, еще чуть голубоватое, небо. Снег на холоде громко скрипит под ногами, изо рта Риты вырывается пар, так же, как у меня, тол ко замерзла она явно сильнее. Под конец совсем вымоталась, идет еле-еле, набегалась.
Типовые девятиэтажки в начале Оганера построены квадратами, внутри каждого квадрата полутемный двор, который кажется еще темнее в сумерках полярной ночи, бесконечной полярной ночи. Холодно, я невольно рвусь идти побыстрее, Рита не поспевает за моим шагом, но идти медленнее не просит, гордая. Ночь падает еще ниже, дым с комбината заволакивает улицу смогом, туманом людского пожарища.
-Влад, смотри! – Рита неожиданно дергается и указывает рукой в небо. Я смотрю вверх, и на секунду замираю, на самом деле. Сквозь смог почти черное небо расцвечено яркими зелеными холодными всполохами, огни перемежаются, они выше дыма, высоко, там, где их никто не достанет и никто не затмит, огромные яркие полосы света, движущиеся по своей воле, по волшебной колдовской воле. Холодные, неземные, не принадлежащие людям огни северного сияния завораживают, если долго на них смотреть, смотреть, как гонит их пронзительный и вечный ветер. Город стоит посреди тундры, огни приходят оттуда и светят совсем недолго, минут семь, а потом исчезают.
-Кончилось, - разочарованно, совсем по-детски, шепчет Рита, теснее прижавшись ко мне. –Красиво, правда?
-Да,- рассеянно говорю я.- Красиво. Я тоже люблю северное сияние, эти огни, они такие…. Такие свободные, что ли. Только они предвещают бурю, смотри, ветер крепчает, нам пора.
Расставшись с Риткой у ее порога, я наконец возвращаюсь домой. Праздники мы сильно не отмечаем, отец все время на работе, а мать с учениками. Сейчас она опять сидит за какими-то своими бумагами, комп занят.
-Мам, когда отец из командировки вернется?- спрашиваю так, для галочки, чтобы отметиться, что я вообще дома.
-Не знаю, - вздыхает она.- Дня через три должен вроде, да он звонит каждый день, не бойся.
-Я и не боюсь.
-Обед в холодильнике, разогреешь?
-Да, не волнуйся.
5.
Шестой год пришел после холодного лета, как мелко накрапывающий осенний дождь является на смену летним ливням. Снег сошел вообще в начале августа, трава толком не успела вырасти, а тучи не захотели рассеиваться, и висли остаток каникул над домами, мешаясь с дымом и смогом комбината. В августе на производстве была авария, погибло трое рабочих, отца отрядили в отряд проверки, в оцепление. Суд над инженером того цеха трясли в газетах по всему Норильску, новости с Большой земли до нас доходят, в лучшем случае, через год, так что любая мелочь закисает в мозгах месяца на три, если не больше. В Оганере, в сорока восьми домах соседи друг друга знают, не район города, а большая, раскиданная по ледяной пустыне,  деревня.  Снег в тундре так и держится, солнце косыми лучами светит откуда-то из-за горизонта, падая отблесками на мокрый бледно-зеленый мох, и камни невысоких сопок, поросших низким кустарником и чахлыми елями. Ручьи подтаявшего снега мутными потоками вяло текут по тундре, по окраине Оганера, стекая в стоки для канализации, расплываясь в громадные глубокие лужи в провалах городского асфальта, которые не объедешь, проще нестись напрямик, напролом, и облизывать грязные брызги, рухнувшие на ревущий, заляпанный уже глиной, только что на днюху купленный долгожданный скутер, а потом прочищать его от камней и веток, плававших в очередной луже.  Скутер мне купил папа, вырвавшись в двухдневный отгул. Узкий, длинный, черный, с белыми крыльями, с ребристым упругим рулем, с двухтактным, отчаянно грохочущем при ускорении, двигателем с воздушным охлаждением, без глушителя. Я его опробовал сразу, он с места дает разгон в 50 км/ч, а на максимуме выжимает 90. Этого мало, потом я ему трансмиссию поменял, взял отцовские инструменты, два дня провалялся под мотороллером, мать домой запускать не хотела, сказала, что машинное масло я теперь не отмою. Но одноступенчатую движуху я все-таки сцепил, поставил нормальную, полуавтоматическую, она отдельно покупалась, половину магазинов техники пришлось оббегать. А масло я оттер скипидаром, правда, идея оказалась не из лучших, теперь от меня еще полдня воняло, ну я сразу укатил, проветриваться. Так, все, теперь к скутеру надо подкупить оптимальный прикид, как я мечтаю. Подкатил к отцу по поводу черной кожаной куртки, таких же штанов, с наклепками, и шлема. Мать волнуется, что я где-нибудь обязательно расшибусь, ну да, как же, вон, Колян пятый год гоняет, и ни одного синяка за все время, а я прямо сразу, где у женщин логика? Я надавил аргументом, что со шлемом точно не разобьюсь, мать сдалась и мы поехали по магазинам за прикидом. Еву я в упор не вижу, нужна она мне сто лет. Скутер лучше, он не виляет хвостом, как собака, готовая ластиться к каждому. Мы с этой рыжей в одном доме, в одном подъезде живем, полтора года подряд бегали в школу наперегонки, а она мимо меня теперь ходит, задрав нос. Дура.
Теперь мы с Коляном носимся наперегонки по лужам Югославской улицы, оба в шлемах и в черных нарядах, и пугаем старух у подъездов, у которых уже весь песок высыпался. Сегодня отрабатываем новый прием, вылететь на проезку, на проезжую часть на красный, профорсить под носом у автомобиля, потом пристроиться в полосу и пойти на обгон. Скутер я  назвал Оптимусом, в честь главы трансформеров, обожаю франшизу про них, он у меня средний, тяжелый на повороте, но быстрый. У Коляна макси-скутер, вообще монстр, 170 выжать может, но я все равно его сделаю! Что я зря тренировался на пустыре около комбината, пока меня оттуда не выперли два сторожа с овчарками!
Югославская выворачивает на Озерную, там нерегулируемый перекресток, еще примыкают два переулка, Южный и Северный. Переулки сейчас хуже канавы, там сплошь лужи, раз там забуксовал даже трактор, у скутера быстро забивает двигатель, его потом часа три чистить. Перекресток раньше был регулируем, пока кто-то не расшиб светофор, врезавшись в него со всей дури, месяца два назад. ДТП было – жесть! Машина вдребезги, на сотне влетела в светофор, водителя накололо на рулевую колонку, его вытаскивали чуть ли не эвакуатором, «Скорая» приехала минут через пятнадцать, там спасать было уже некого. Еще девочку вытащили и женщину, там машина уже горела, вся семья на корню, я краем глаза видел, как их грузили в «Скорую», накрыв черными мешками.
Сегодня с утра опять лил дождь, дорога мокрая, сцепление скверное, но тем лучше. Больше проблем – больше адреналина. Я подъезжаю к перекрестку, ухожу влево, на обочину, колеса мнут ярко-зеленую мокрую траву, сквозь мокрые деревья провисает мутное серое небо, подсвеченное откуда-то изнутри ярким солнцем. Монстр Коляна с незаглушенным двигателем угрожающе ревет, седок на нем, как на троне. Колян закуривает, понтуется, не хочет показать, что ему страшно. Мне тоже страшно, не очень-то охота лезть под колеса пролетающим мимо авто, перекресток без надзора, скорость здесь обычно не сбавляют. Летят на сотке, здесь по прямой уже выход в тундру, город остается под капотом.
-Дай курнуть,- говорю Коляну, тот недовольно косится на меня.
-У самого мало. – отрезает он.
-Давай, чего ломаешься, как дура,- усмехаюсь я- у тебя полпачки.
Колян, поправив шлем, выуживает из-под него пачку сигарет «Ява», и зажигалку. Кругом мокро, зажигалка с колесиком секунд пять клинит, потом вспыхивает ярким огоньком. Я, отложив шлем на сиденье, осторожно затягиваюсь, Колян сверлит меня, выжидая, пока я взвою от дыма, заполнившего мне горло. Да, хорошо бьет в голову, аж мутит! Нормалек пошло, можно выдохнуть дым, главное не поперхнуться им и не закашляться, Колян засмеет. Все-таки кашляю, но тут же затыкаюсь. Дым здорово щекочет ноздри, клево, расслабуха.
-Крепкие сигареты, - говорю, затягиваясь снова.- Не очень хорошие?
-Точняк, - уйдя в телефон, отвечает Колян.- Дешевые, «Максим» маленько лучше, а «Петр» слишком дорогие. Мать не прибьет, а?
-Не парься, - отмахиваюсь я.- Запах леденцами отбивать?
-Да, но можешь и кофе чашки три выдуть разом, крепкий, без сахара, тоже поможет. А вон и Серега.
Серега переехал, но нас не кинул, молодец, молоток. Живет теперь в Центре, Колян ему в Контакте написал про гонку, он тут как тут.
-Чего сидим, кого ждем?
-Тебя, Серый,- усмехаюсь я, тряся головой, чтобы прогнать муть после трех почти одновременных затяжек «Явой». –Ну что, едем?
Колян резко выруливает и рвет на полную. Серега на обочину даже не съезжал, поднимает своего на дыбы и гонит следом, я давлю на газ, скутер ревет, загребая траву, выезжает вперед, на дорогу. Серега уже кружит по дороге, я выруливаю следом, Колян сбоку. Спереди и сзади, в две полосы, автомобили, я пристраиваюсь сбоку серой «Тойоты» и начинаю наращивать обороты. Колян на второй полосе делит с Серегой «Бэху», я давлю на газ, они надели шлемы, я нет, форс превыше всего! Мотор скутера ревет, я на него поставил спидометр, он показывает 80. Мало, мало, «Тойота» жарит вперед, сзади меня громко посылает какой-то водила, я отвечаю тем же. На скользкой дороге мотороллер заносит в сторону, я чуть ли не втыкаюсь в боковую дверь «Тойоты», еду вообще на колесе, нагнувшись с мотом на девяносто градусов, параллельно земле, и чую, как дышит мне в лицо «Тойота», и как пары бензина вырываются из выхлопной трубы. Давай, мать вашу! Я выравниваю скутер, Колян уже пошел на обгон, приближаясь к перекрестку, Озерная улица справа, оттуда тоже едет поток, тащатся из города на шашлыки. Серега позади, его зажали, он не может вырулить на встречку, а я все плетусь за «Тойотой», без конца давя на газ. Спидометр врет, 95, еще, еще быстрее. Я вырываюсь вперед, «Тойота» позади, выруливаю сзади какой-то малолитражки, обхожу ее, выезжая на встречку. Ветер, сигналят встречные авто, мигают мне фарами, опять дождь льет, сцепления с дорогой вообще нет, я мотаю головой, бросая скутер вправо-влево по ходу движения машин, и по инерции жму по газам. Теперь мы вровень с Коляном, летим по встречке, но даже переглянуться не можем. Скутер реагирует на любое движение тела, только дернешься, мотор бросит в ту же сторону, а там зависает какое-то вишневое «Рено», чума, одни нефтяники едут, богачи тоже мне. Колян выжимает из своего все, тот уходит за 180, черт! Я гоню за ним, скутер виляет по мокрому асфальту, как пьяная собака, спидометр показывает 110. 120, 130, 140, Колян обгоняет авто, я за ним, слева выруливает газель, я шарахаюсь в сторону, задевая крылом «Рено», водитель испуганными глазами смотрит и матерится, я ору ему, чтобы он рулил вправо, уходя от меня, под колесами уже гравийка, выезд из города, но скорости не сбавляем. Асфальтовые ямы объезжаем на полной, согнувшись по линии земли, дернешься – улетишь с дороги к собачьим чертям, черт, вот где кайф! И вот где страх, но о страхе думать некогда, только чуешь, как руки дрожат, вцепившись в руль, и курить охота до головной боли. 150, 160, двигатель начинает клинить, больше он не может, сейчас порвет цилиндры, но я должен сделать Коляна! Должен! Я лавирую по встречке между машинами из стороны в сторону, Колян уже только в одном корпусе впереди, мы идем хвост в хвост, сзади Серега орет от радости, сцепления нет, дождь по волосам, я промок до нитки, скутер наклонен влево, чтобы проскользнуть между автомобилями, крылом он задевает асфальт, высекая искры. Осторожно, надо держать руль, если я чуть увеличу градус наклона, мотороллер завернет по дороге и я улечу на обочину, а это позор! Губу закусил, аж больно, и кровь течет и щекочет, а я не могу стереть с подбородка эту маленькую струйку крови, обидно, а! Колян теряет сцепление, почти падает, сбавляет, и я на 167 вырываюсь вперед и ору от счастья победы! У меня тоже нет сцепления, мы, реально, в ловушке, мы не можем уйти со встречки! Тогда мы с Коляном  одновременно уводим резко влево, проскальзываем между авто, выруливаем на обочину, я перегибаю скутер, его заносит, меня протягивает несколько десятков метров по мокрой грязной траве, бьет по гравийке, переворачивает, и пролетев мимо какого-то дерева, я наконец останавливаюсь, отцепившись от скутера, который ужом вертится колесами и ревет, раскидывая кругом траву. Я расшибся капитально, куртка вдребезги, но я лежу, раскинувшись в траве, в какой-то яме, и улыбаюсь прокушенными насквозь губами. Я добился своего, сделал Коляна и Серегу!
Колян подруливает минуты через две, когда меня начинает ломать от боли везде, где только можно. Черт, болевой шок явление короткое. Слышу рев мотора Сереги, оба девятиклассника осторожно склоняются надо мной.
-Влад,- робко спрашивает  Серый,- ты живой?
-Да как-то не очень,- саркастически отвечаю я разбитыми губами.
-Пять сек, мы тебя сейчас вытащим.- Колян прыгает в яму и подныривает под меня. Черт, больно. Я невольно дергаюсь всем телом, пока он меня вытаскивает  и садит, прислонив к дереву. Дерево ездит у меня перед глазами вместе с небом и Коляном, башка кружится и раскалывается. Колян торопливо выуживает сигарету и сует мне в зубы, поднося зажигалку. Пальцы у  меня трясутся, я еле удерживаю сигарету и затягиваюсь сразу раза четыре, это немного отбивает тошноту.
-Давай, давай, - Колян сам нервно курит, - еще затягивайся, потом голова болеть будет сильно. Посидим, потом поедем обратно.
-Пацаны, вы реально даете,- говорит Серега, скрывая дерганием трясущую его крупную дрожь.- Адреналин – высокое напряжение. Чума, Влад, ты его уделал. Как вы на то авто оба, блин! Я думал расшибемся все к чертям, а вы вырулили, жесть!
-Расслабуха,- нервно усмехаюсь я, ковыляя к скутеру. Я его уделал, мотор грязный, ободранный, бензин на нуле, а заправки с 80-м поблизости нет, придется его вести километров двадцать обратно. Бензин еще остался только у Сереги, он тоже расшибся, но помягче, упал в какую-то свалку. – Ну что, могу я с вами гонять, не как мелюзга? – Я победил, и у меня есть право пользоваться моей победой. А проигрывать я очень не люблю. Не умею. Поэтому, с сегодняшнего дня беру себе за правило: быть лучшим во всем. Никогда не проигрывать.
-Влад, ты – человек! – уверенно говорит Колян. – Хоть я и извел на тебя все свои сигареты. Ты брат, точняк.
Напряжение падает, и мы ржем, наконец-то начиная расслабляться.
Домой мы доплелись к вечеру. Делать дома нечего, даже в рифму вышло. Отца еще нет, мать летом подрабатывает не по специальности, продавщицей в круглосуточном магазе, и сейчас у нее смена. У нас мало рабочих мест вне комбината, и еще вне завода в Центре, поэтому мать пашет на двух работах с двумя образованиями, педагогическим музыкальным и экономиста-товароведа. Музыкальное она окончила заочно, на экономиста училась. Вернется к утру. В холодильнике я нашел вчерашний суп, дома с утра не был, с этими гонками. Вчера суп есть не хотелось, сегодня я его съел прямо из кастрюли, потом поплелся в душ обрабатывать синяки, ссадины и разодранную ногу, которую чуть не засосало под колеса скутера. Скутер оставил в общем с соседями нашем гараже, вымыв его для вида. Но царапины-то никуда не денешь, проблема.
По телеку, кроме новостей, ничего нет, даже папиных ментовских сериалов. А адреналина в крови еще хоть залейся! Кофе я выпил, наверно, весь чайник, но запах сигарет еще маленько остался. Но ничего, пусть только попробуют ко мне прикопаться, и грозить ремнем! Победителей не судят, и точка!
Нет, ну надо с кем-то поделиться моим триумфом! Сколько там – восемь, начало девятого? То ли к Еве наверх подняться? А точно, пойду к ней, она обрадуется. Я уже обещал прокатить ее на скутере, когда его объезжу сам. Поднимаясь по лестнице я соображаю, что Ева вчера в Контакте мне писала, что они с Ритой на каком-то конкурсе. Блин. Делать им нечего, конкурсы в разгар святого лета. Ну ладно, а, зайду все равно. Может, хоть чего съедобно перехвачу, голоден, как сто волков. Дверь у них открыта, почти настежь, надо же и воры не страшны. И свет в прихожей. Для приличия я пару минут стою на пороге, стучу, никто не отвечает. Померла что ли Лариса, наша классуха? О, в дальней комнате свет и звуки, жизнь есть. Планировка здесь как у нас, только обои посветлее, какие-то бежевые. Тоже коридор, полутемный, вдоль которого двери, слева душ, справа комнаты, наверно, Евы и Риты, а там, наверно, спальня. Однако, надо валить, я, конечно, частенько здесь бываю, раза по два в неделю, дома скучно, но обычно я сижу в комнате Евы, и Ритка там же, и мы смотрим фильмы с дисков. Хорошо хоть не заставляют смотреть мультики, Ева, как и я любит «Трансформеров», все части, а Ритку мы давим большинством.
Дверь в спальню приоткрыта. Осторожно заглядывая туда я в первый миг подавляю желание повернуться и убежать, но что-то меня останавливает и заставляет смотреть. Лариса Максимовна, голая, сидит в разбросанной постели, верхом на голом, крепко сбитом мужчине, и вертит задом, ритмично нагибаясь к нему, а он ее целует. А потом мужик приподнимаетя и лапает ее волосатыми мощными руками, в них ее тело кажется маленьким и мягким, и безвольным. Я могу видеть его лицо. Нормалек, это мой отец, уехавший на задание!!
Я шарахаюсь назад, наткнувшись в коридоре на какую-то тумбу, опрокидываю ее и убегаю домой. Стыдно признаться, но я плачу, уткнувшись в стенку, и колоча рукой по подушке.
-Ну папка,- шепчу я сквозь слезы.- Сволочь!
 6.
Отцу я тогда не сказал ничего. Да и повода с ним заговорить не было, он с утра уехал по вызову( опять к классухе, тварь). Мать вернулась под утро, завалилась спать, я до вечера сидел в компе, резался в «Варкрафт», остервенело расстреливая и разрывая на части зомби, эльфов, орков и прочую нечисть, даже не сильно вникая, ошметки чьего мяса у меня на автомате. Авария на скутере аукнулась мне, похоже, сотрясением мозга, но в травму я не пойду, бесполезно, да и неохота. Вахтерша, дежурная медсестра только будет смотреть из-под роговых очков, а вторая медсестра, которая, судя по отчетной ведомости, у них хирург, выпишет мне справку – освобождение на два дня и отпустит. Они выписывают справки, хоть и лето, и уроков нет. В больницу меня обычно гонит мать, отцу фиолетово. И мне тоже.  Только голова болит. Очень. Сильно. Болит. Даже есть не хочется…..Надоело молчать, скрывать все. Можно подумать, моя память – это черная дыра, а мне вообще без разницы, с кем спит мой отец, с кем ходит моя девушка и так далее. Ну да, моя девушка. И точка. Моя собственность.
….В октябре мы вырвались на шашлыки, последние в этом году. Шашлыки для нас – верх блаженства. Во-первых, выходной, и мать и отец на месте, я хоть могу их увидеть. Во-вторых, отец позвал к нам на пиршество Ларису Максимовну с ее девчонками. К классухе я даже по имени-отчеству не обращаюсь, как мне ее называть? И их приезду я не рад. В отличие от мамы, которая, в своих джинсах и сером свитере, под ярко-красной курткой без рукавов, улыбается соседке, и щебечет с ней. Ева тоже вырядилась в джинсы, и темно-зеленый свитер, под цвет глаз. Волосы у нее потемнели, а может, это эффект заволокшего мокрую лесную поляну дыма от мангала, за которым я в данный момент стою, поливая шашлык минералкой, и переворачивая время от времени. Мясо купил отец, мама сделала приправу, обожаю ее острый перец, прямо ждать не могу, слюнки текут. Пока взрослые торчат вместе на том краю поляны, Ева с Ритой идут ко мне.
-Давно к нам не заходишь, Влад,- усмехается противная рыжая девчонка. У нее уже начала оформляться грудь, и теперь она ее всячески подчеркивает туго натянутым в нужных местах свитером. Свитер форменный, на нем серебряная змея нашего лицея. Серебро на ткани цвета мокрого мха. И медные, темно-рыжие волосы по плечам, и насмешливые зеленые глаза. И туфли, она никогда не ходит в кедах, терпеть не может простую обувь, ей лишь бы пофорсить перед кем-нибудь. Когда она рядом- хоть беги. Я даже невольно поглядываю на горизонт, где в гараже стоит мой скутер.
-Скучно,- отмахиваюсь я.- Не люблю играть в куклы. – Девчонка вспыхивает, вспомнив, как раз заставила меня играть с ней в кукольное чаепитие. И куда только девалась моя гордость? Хорошо хоть, никто не знает. Лишь бы сейчас не заговорила, чтобы меня поддеть! Я же со стыда сгорю. Еще при Ритке, которая косится на мангал.- Слушай, Ева, хочешь погонять со мной на скутере? На сотке в час? Такой кайф словишь!
-Неа, я жить хочу.- скалится она.- Вы под нашими окнами гоняете каждый вечер, спать не даете. И охота шляться за полночь?
-Девчонке не понять! – отрезаю я, возвращаясь к мангалу. Дым по мокрому лесу разносит мясные ароматы на несколько километров. Здесь наше любимое с матерью место, недалеко озеро, полузаросшее, почти болото, а кругом высоченные сосны, каких никогда не увидишь в черте города. Отца повысили до майора, за успешное обезвреживание опасного преступника. Он об этом не говорит, он мало рассказывает о работе. Просто пропадает, иногда суток на пять, на шесть, потом появляется, отсыпается ночь и снова уходит. И мама, в принципе, также. Я и сам стараюсь сильно не мелькать дома,  ночую у пацанов. Мать разрешает, отцу без разницы. Ева все еще вертится вокруг, ей явно до смерти охота наесться шашлыков.
-Все с Юркой ошиваешься? – ненароком спрашиваю я.
-Не надо со мной разговаривать таким тоном и такими словами.- тихим твердым голосом говорит девчонка.
-Да ладно? Ты в школе меня обычно в упор не видишь, а тут, извольте, королева пришла, опустилась до простых смертных! Ты к нему даже пересела, наглядеться не можешь на зачуханного ботаника?
-Ты что, с цепи сорвался? – она почти испугана, надо же. –Что ты ко мне пристал? С кем хочу, с тем и хожу, понял?
-А ты уверена, что твой Ромео выстоит против голодной собаки у подъезда? – холодно говорю я, стараясь казаться спокойным хоть внешне. – Он же слабак, только и умеет на коньках рассекать! Думаешь, я забыл, как ты тогда с ним раскатывала, искры из-под коньков летели!
-А ты с Ритой уехал, - огрызается она, сверкая ярко-зелеными глазами.- Зачем, а? Она весь вечер только о тебе и говорила! Она меня тогда достала, мол, какая ты прелесть! Нашла прелесть тоже мне. Чего ты с ней катался, а? Не мог меня дождаться? И в школе сквозь меня смотришь, и встречать не хочешь, что это с тобой?
-Отвали, - я мрачно смотрю на нее. – Вообще, убирайтесь отсюда. И мамашу свою захвати.
-А ты на маму мою не лезь! – раздраженно шипит она. – Кончай психовать. Надоел.
-Ах, принцесса обиделась,- усмехаюсь я.- Да кому ты нужна вместе с дурой- сестрой и такой же мамашей?
Ева, бешено сверкая глазами, в которых уже стоят слезы, размахивается и бьет меня по щеке, я перехватываю ее руку, маленькую холодную руку в тонкой перчатке, а потом дергаю девчонку на себя и целую. Сразу и резко, как и хотел. Она меня слабее, еще вырывается, я хватаю ее за грудь, за волосы, у меня на пальцах остаются ворсинки от ее зеленого свитера, а я зажимаю ее сильнее, и целую снова, пусть не очень умело, зато настойчиво. Она пытается кусаться, тогда я хватаю ее за тонкую шею, как кошку за шкирку, и слегка сдавливаю.
-Только пикни еще, я ребром ладони перебью тебе вену, поняла?!- мрачно шепчу я, уткнувшись лицом в ее пахнущие сосновой смолой и дымом волосы. Длинные, медные волосы, скользящие у меня в пальцах и рассыпающиеся струями по плечам, растрепанные и взъерошенные, смятые моей рукой, которой я держу ее за голову, наклонив к себе. Ритка убежала на другой край поляны, к мамочке, мы одни. Мангал тихо шипит, шашлыки почти готовы. Я сжимаю ее горячую шею в руках, и смотрю ей в глаза, она испугана, она взбешена.
-Противно тебе, а? – нежно спрашиваю я, - нюхая ее волосы, ее шею, ее плечи под свитером, на котором еще улавливается легкий аромат ее духов. Она не выходит из дома ненадушенная, я обожаю ее духи, сколько раз я их вдыхал, плетясь в школу позади нее. –Или еще хочешь? Что ты молчишь, Ева? Давай, кричи, бей меня, тебе же это нравится? – меня реально возбуждает собственный мягкий нежный воркующий шепот, меня бесят и заводят ее глаза, горящие, как уголья, еще немного и она зашипит, как придушенная кошка, а я прислонил ее к дереву точно также, как животное, любое животное, которое попадет ко мне. За две минуты я целую ее обветренными зудящими губами, облизываясь от удовольствия, а она поддается мне, она льнет ко мне, выискивая, где ударить. Я знаю это и жду. Она опять пытается вырваться, я заламываю ей руку, она вскрикивает, я сжимаю ей рот рукой, сдавливая мягкие податливые губы и упругие щеки, я чувствую ее зубы, готовые впиться мне в руку, чувствую ее язык, слышу ее испуганное и злобное дыхание.
-Ты хотела убежать? – шепчу ей, наклонив голову набок,- Тебе не хочется поиграть со мной? Прокатиться со мной до горизонта, а? –мой голос резко грубеет, она вздрагивает.- Не вздумай настучать мамочке. Знаешь, почему? – я прижимаюсь к ней вплотную и шепчу прямо в ее глаза. – Потому что иначе я скажу перед всем классом и перед твоим ненаглядным Юрочкой, как твоя шлюха-мать спит с моим отцом, ты поняла?! И вам придется сваливать отсюда, а я этого не хочу. И ты не хочешь, так?
Она медленно кивает.
-Пусти меня, мне больно! – я вяло разжимаю руку, она отскакивает и гордо смотрит на меня.- Ты думаешь, напугал меня? Да плевала я на тебя и твоего отца, мне вообще никто не нужен! И Юрка твой тоже, можешь не беспокоиться! И, кстати,- она шепчет почти нежно, со злобной ухмылкой глядя сквозь меня-  попроси папашу научить тебя целоваться, а то видно, никакой практики у бедного Владика-то не было,- она нервно смеется,- раз он кинул твою мать, значит, она бревно в постели! И никуда я не уеду, не сомневайся!
-Тварь!- я срываюсь с места, она бежит прочь, к взрослым, к моей матери, которая говорит по телефону, прислонившись к дереву. Отца и Ларисы нет. Беги, беги, я все равно тебя настигну.
Я очень хорошо знаю, куда мне идти и что делать. Отец может отвести свою любовницу только в одно место – к озеру, к раздвоенной ударом давнишней молнии сосне, у которой мы фотографировались еще в том году. Да, так и есть. Вспышка. Лариса, отец, тихое озеро, застланное дымным туманом и сырой мглой, холодный октябрьский лес, где уже лежит снег, и разрубленная ударом с небес сосна, полулежащая на черной мокрой земле, из которой торчат наполовину ее вздувшиеся узловатые корни. Он обхватил ее за талию сзади, мощными волосатыми руками, на которых катал меня раньше, он лапает ее упругую еще грудь, ну да, ей всего тридцать два, матери тридцать четыре. Отцу тридцать пять, надо же, какой у папочки кризис среднего возраста! Лариса, в серой кофте, в вельветовых брюках и сапогах на каблуках, целует его с самозабвением, заглатывая отца, как удав, вся подавшись вперед. Тошнит от злости, и голова немедленно отвечает сухой резкой болью, как и две минуты назад, когда я сам точно также целовал Еву. Пора начинать ломать комедию!
-Привет, голубки,- с саркастической усмешкой говорю я, выходя на свет из-за деревьев.- Я не помешал? Там просто шашлык уже готов.
Лариса отскакивает от моего папаши, как бешеная, и с деланной поспешностью застегивает пуговицы кофты или блузки или как там это называется, я не знаю. Она боится на меня смотреть, отец сидит вполоборота, красный, как рак, и его сильные руки нервно сжимаются и разжимаются в кулаки, пока он не сует их в карман брюк, чтобы я не видел, как он трусит. А я вижу все.
-Лариса Максимовна,- почтительно, как и подобает образцовому отличнику, говорю я ей- вы, наверное, замерзли тут, в легонькой кофточке, раз захотели согреться, а мой папа так любезно предоставил вам свои объятия. Вы же встретились случайно, не так ли?
-Влад, я,- она явно растерялась, вы поглядите! Она растерялась! – я, твой папа… Это не то, что ты подумал…
-Лариса, оставь его,- резко говорит отец, холодно и с плохо скрытым страхом глядя на меня.- Пошел прочь, щенок! Рано тебе еще лезть в такие дела, понял?
-Успокойся, папаша,- злобно смеюсь я, глядя на его бесплодные попытки запугать меня блефом.- Лучше бы вы двери в своей квартире закрывали, Лариса Максимовна- обращаюсь к ней,- а то ваша спальня видна из коридора, а я, знаете, так любопытен!
-Так это ты тогда нас видел.- отец твердым голосом констатирует факт. – Мать знает?
-Нет,- говорю я.- Пока нет. А может и узнать.
-Влад, это шантаж?- Училка вмиг переменилась, перетрусив. Теперь она, со своим кроваво намалеванным ртом похожа на гарпию, ее трясет, она взбешена. Копия своей дочки, прямо переселение душ! Она боится меня, меня, двенадцатилетнего шкета, в чьих руках они внезапно очутились. Да, чертова крыса, это шантаж, если хочешь.
-Да,- осклабился я, улыбаясь сквозь слезы и жуткую головную боль. Мне приходится прислониться к дереву, меня тоже трясет, я, к сожалению,  не из железа. Но я таким стану.- Отец, мать ничего не узнает, но я потребую платы за молчание.
-Чего ты хочешь? – безразличным тоном говорит отец. Чего я хочу? Не знаю. Может быть, я хочу наконец приходить домой и видеть там хоть одну живую душу. Или возвращаться со школы и видеть улыбку на мамином лице, а не вечную хмурую озабоченность, и ездить с отцом на охоту и шашлыки часто, а не раз в два года. Может быть я хочу избавиться от тоски, природы которой я и сам не знаю? Нет, этот воняющий страхом и потом самец, внутренне дрожащий передо мной, не может дать мне ничего. Кроме упоения от победы, от осознания пробудившейся во мне силы. Жестокой и властной силы.
-Денег. – так же безразлично отвечаю я. – Пять тысяч в неделю на первое время. Я коплю на байк, и мне нужны инвестиции.
-Щенок.- отец раздраженно плюет на землю, Лариса молча обводит нас круглыми глазами.
-Или мать все узнает.
-Тебе ее совсем не жаль? – жестко спрашивает отец.- Ты готов высасывать из меня деньги за просто так?
Я чувствую, как сейчас захлебнусь от нахлынувшей совсем недетской ненависти и подступивших к горлу слез.
-А тебе? – выдыхаю я.- Я, в отличие от тебя, не сплю с собственной классной руководительницей. Не тебе меня упрекать!
-Оставь его, Саша,- тихо говорит Лариса.- Он прав, и это приходится признать.- она тяжелым взглядом смотрит на меня, тяжелым, виноватым и сожалеющим. Она меня жалеет, и просит отца оставить меня в покое.
-А вот жалеть меня не надо,- медленно говорю я, четко и раздельно выговаривая каждый слог.- Тем более вам. Не надо ко мне лезть!
-Не груби ей! – срывается отец.
-Заткнись! – я убегаю в лес, долго бегу сквозь какие-то кусты к дороге, там недалеко автобусная стоянка. Автобус приходит быстро, я уезжаю домой и мне плевать на всех. И на себя тоже.
Примчавшись домой, я бегу в гараж и выкатываю скутер на улицу, в сгустившиеся сумерки. Мне без разницы, как мать потом будет на меня орать, что я отбился от рук и обнаглел, сейчас я не могу оставаться дома! Скутер несется по скверному асфальту на 70 и я еще ускоряю его бег, и еще, и еще. Не разбирая дороги, трясясь на колдобинах и ухабах, и гравийке, еду в поисках бродяжек, бродячих собак. Еду в район пустырей за старым рынком, возле комбината, там на свалке, целая стая бродяжек, тощих облезлых дворняг, паршивых, мерзких дворняг. В сумерках я гоняю по свалке, и мусор, и разрезанные покрышки попадают под колеса скутера, и он буксует на каждом метре, и собаки вылезают из нор и с рычаньем прыгают на меня, а я давлю их, и колеса ездят по мягким телам, и я слышу даже, как хрустят переламываемые тяжеленными колесами кости, и как жалобно скулят какие-то щенята, оказавшиеся в груде мусора, и как страшно рычит их мамаша, пытаясь укусить меня за горло. Я мотаюсь по свалкам всю ночь, возвращаюсь под утро, ставлю скутер в гараж, не протирая его крылья и руль, на которых тускло поблескивает в утреннем ледяном тумане красная кровь и ошметки шерсти. Бродяжки, мне на них плевать. Вот если бы папаша оказался на их месте. Да и все остальные, было бы тоже неплохо.
7.
Седьмой и восьмой годы я цапался со всем, что двигалось. Отца дома мы с матерью не видели, а когда он приходил, ссоры начинались с утра пораньше и до ночи не стихали. Сначала я пробовал вмешиваться, отец врезал мне по скуле, мать ринулась меня защищать, он ее ударил, швырнул об стену, крича, что она неудачница и испортила ему жизнь, и что она старая, и никому не нужная. Да, теперь у нас так каждый день, прямо кино бесплатное, и уйти с сеанса нельзя. Деньги он мне давал первое время, пока не обнаглел окончательно. Матери не потребовалось ничего говорить, она сама набросилась на отца со скандалом, учуяв, наконец, на его рубашках чужие духи.
Я вернулся из школы, бросил сумку в комнате, пошел на кухню, где они уже грызлись. Мать, раскрасневшаяся, в домашнем халате и еще не снятых любимых своих учительских брюках ходила кругами по кухне и трясла перед отцом какой-то заколкой. Он сидел за столом и с невозмутимым видом ел приготовленную матерью картошку с мясом.
-Я нашла это сегодня в твоих вещах,- звонким отрывистым голосом проговорила мама.- Как ты это объяснишь?
-Так, что не надо совать нос не в свое дело,- холодно ответил отец. – Не видишь, твой сын пришел. Накорми его и успокойся.
-А ты мне не указывай! – взорвалась она, подошла ко мне, приобняла за плечи, зашептала- Влад, ты не мог бы пока пойти погулять? Понимаешь, нам с папой нужно поговорить, хорошо? – Она потрепала меня за волосы и нервно поцеловала, при этом ее трясло от напряжения. Мне жаль ее, она так напугана, она до потери сознания боится отца, а мне он безразличен. И она тоже, только не лезьте ко мне, поняли?!
Я осторожно высвобождаюсь из ее потных объятий и делаю полшага к выходу, отец оборачивается на нас.
-А ты куда? Аня, что ж ты его прогоняешь, пускай послушает, щенок! Он в доле, не поверишь. Он давным-давно все знает, и как ты думаешь, что делает со мной твой прелестный мальчик? – он смеется, сухо и резко, и тон его ломается, переходя то на елейно-саркастические, то на злобные ноты.- Он выкачивает из меня деньги за молчание, пять штук в неделю, прикинь? Ты его обучила, тварь? А я денег не даю,- он смотрит на меня, я съеживаюсь и отступаю в угол кухни. – а он молчит. Страшно, сопляк?
Мать оборачивается, у нее в глазах стоят слезы.
-Ты все знал! – ее голос звенит, как плеть.- И ничего мне не говорил. Почему?
Тут уже взрываюсь я.
-А лучше было сказать?- насмешливо кричу ей в глаза.- Сказать, что любимый папочка ходит налево, к моей классухе, и они даже не закрывают двери? Их стоны можно через стенку услышать, мамочка, у нас дырка в потолке, где труба проведена, никакой звукоизоляции. У меня в комнате, ночью, иногда такой концерт, приходи послушать бесплатно! Папин голос хорошо слышен, жаль, у меня нет диктофона. Из этого жлоба даже денег не вытрясти, представляешь?
Мать наотмашь хлещет меня по щеке, я злобно смотрю на обоих.
-Не смей лезть в наши дела,- говорит она.- Ты еще мал для такого. Иди в свою комнату!
Я нервно смеюсь, сжимая и разжимая кулаки в карманах брюк. Как папаша, передалось на генном уровне.
-Ты хоть закричись, мне безразлично. – говорю ей, поглядывая на ее руку, занесенную для удара.- Бей, сколько влезет, пусть и папочка добавит! Мне пятнадцать лет, мало, чтобы свалить отсюда, но достаточно, чтобы послать вас к черту. Давай, ударяй, а потом плачь и жалуйся, как тебе не повезло в жизни, ты же только об этом и стонешь, надоело! – последние слова я выкрикиваю, трясясь от смеха. Даже странно, мне смешно, а они злятся.
-Не смей кричать на мать! – орет отец.
-Господи,- улыбаюсь я, передразнивая его крик,- не смей спать с кем попало!
Мать картинно падает на табурет и плачет, только плечи дрожат и трясутся, и тушь грязными потеками размазалась по лицу. Отец, сытый боров, раздраженно одевается в прихожей.
-Пойдешь к ней?! – истошно визжит мать сквозь слезы.- Ну и вали, и не возвращайся!
-Делать мне нечего, тебя слушать,- огрызается отец.- А ты что смотришь? – это уже мне.- Я из тебя бы дух вышиб, отродье чертово.
-Твое отродье, папаша,- парирую я, натянуто усмехаясь. – Пошел отсюда!
Он с размаху пытается впечатать меня в стену, я уворачиваюсь, но он гораздо сильнее, он бьет меня на глазах у матери, она способна сейчас только на сдавленные крики и плач, я извиваюсь у него в руках, кусая его и царапая ногтями, и лягая ногами, он шипит и бьет меня головой об дверной косяк, пока у меня из виска не начинает хлестать кровь. Потом он швыряет меня на пол, как побитую собачонку, и пинает раза два ногой в живот, я скорчиваюсь на полу, и все же злобно улыбаюсь, и улыбка уже как маска, у меня рот свело, я даже шевелить губами боюсь. Отец тычет пальцем в перепуганную, прижавшуюся к стене мать.
-Видела? – шипит он.- Только пикни, и я из вас души вытрясу! Никакой огласки, ничего, поняла! Я здесь прописан, и отсюда не уйду. А если захочу, она будет жить с нами, а ты и не дернешься, потому что иначе я эту мразь на полу прирежу!
Он уходит, захлопывая за собой дверь. Мать с воем кидается ко мне, прислоняя к стене, я от нее шарахаюсь. Она притаскивает воду и пытается промыть мне рану на виске, который я рассек об косяк, кровь там еще идет, но это безразлично, терпеть можно. Меня тоже трясет, как и маму, но от злости. И мне ужасно весело! Прямо распирает от смеха. До заикания.
-Потерпи, Влад,- шепчет она,- я «скорую» вызову.
-Даже не думай,- резко шепчу я, мотая головой, которая кружится и раскалывается.- Это будет означать, что мы сдались, это огласка. Он же боится, майор избивает семью, где это видано? Он тебя просто убьет, а я этого не хочу. Не лезь, мне только больнее. Помоги мне встать.- она почти взваливает меня на себя, я уже намного выше ее и тяжелее, чую, как ей тяжело, опираюсь на стену. Ходить можно, хотя мутит жутко.  И больно.- Иди к себе, мама, не трогай меня.
Я мимо нее ковыляю к себе в комнату, там у меня, на случай аварии на скутере, лежит куча пластырей и тональный крем, сворованный как-то у матери. Он помогает прикрыть синяки и ссадины, это прокатывает даже в школе, особенно, после того, как я пересел на последнюю парту. Там я сижу, на первом от окна ряду, в одиночестве, рядом с каким-то громадным цветком, за которым и прячусь от чересчур въедливых глаз. Синяки с меня не сходят так и так, на скутере я гоняю до конца ноября, и часто бьюсь, не вписавшись в поворот или потеряв управление на обледенелой дороге. Гоняю один, Колян уехал, а у Сереги девушка. Даже эти меня бросили, можно на части рассыпаться от смеха. Смотрю в зеркало, и мне смешно, смешно созерцать разбитое лицо, все в крови, и волосы в крови, опять голову мыть в ванной вечером, когда мать заснет, чтобы ее не тревожить. Господи, как же она болит, моя голова! Словно в нее иглы втыкают все черти ада. Приходится распахнуть окно, высунуться в него почти по пояс и выкурить за раз шесть сигарет, чтобы боль хоть немного утихла. Ветер, вечный норильский ветер, свистит мне в лицо, ссадины щиплют под тональным кремом, а за стенкой слышно, как мать плачет. Сбежать бы из дома, только некуда. Родственников у меня нет, только тетка где-то под Воронежем, а где он, этот Воронеж, я и на карте показать не смогу. Приходится сидеть и терпеть.
И терпеть, и тихо сидеть в классе за последней партой, и смотреть, как Юрка сколачивает себе компанию, и они подбивают под себя всю нашу кодлу.
В школу я пришел на следующий день, как обычно. Сейчас апрель, конец девятого года, на носу экзамены, мы до бесконечности решаем пробные тесты по химии, ставим лабораторные работы по четыре раза в неделю. Мне нужны только органическая химия и микробиология, если я хочу после одиннадцатого года идти в медицинский на кафедру судебной экспертизы. Остальные предметы я учу для галочки, ухитряясь, однако, ходить все-таки в отличниках и выбивать себе похвальный аттестат за девять лет. Уроки помогают забыть о маленьких семейных неурядицах, жаль только голова очень болит. Сотрясение мозга, повторенное еще пару раз( или пару десятков раз), меня постоянно достает, скоро от боли крыша съедет окончательно.
Последний урок – физкультура, которую я, очень мягко говоря, терпеть не могу. Особенно бег, прыжки, эту легкую атлетику. А наш физрук – кмс по бегу, и гоняет нас, как бобиков свои полтора часа три раза в неделю. Вот и сейчас отобрал нас четырех в команду, бежать наперегонки триста метров. Меня, Юрку, Витька и Женьку. Они оба ходят за Юркой, высоким, вечно взъерошенным брюнетом в очках, сдвинутых набок, как собачки. Наверно, он дает им списывать. Они хорошие бегуны, только вернулись с городских соревнований, привезли медали за первое место, и трясли ими целый день, повесив на себя. Спортсмены, тоже мне. Высокомерные педанты, отбивающиеся от фанатов. Юрка у них заводила, нахально смеряет меня взглядом не то карих, не то ореховых глаз, он весь чем-то озабоченный, всегда с напряженной миной, расслабляется, только услышав от учителя весть об очередной пятерке. Он, видите ли, лучший ученик лицея, висит на доске отличников. Я тоже отличник, хоть бы кто догадался повесить и мою фотографию туда же. Нет, Юрий, знаете, ведет активную общественную жизнь, он любимчик учителей, а вы, Влад, так, бесплатное приложение.
-На старт. Внимание. Марш! – физрук дует в свисток, мы срываемся с места и несемся вперед, к заветной белой отметке в конце полосы дороги, отгороженной для наших соревнований. Солнце позади, дорогу хорошо видно. Женьку я еще могу обойти, что и делаю, но у меня дыхание быстро сбивается, я хорошо бегу сотню метров, но не триста, выдыхаюсь и начинаю отставать. Это меня бесит, я снова пытаюсь вырваться вперед, на повороте почти настигаю Юрку, тот резко шарахается вправо, мы почти сталкиваемся, я отскакиваю, хочу притормозить, сзади меня теснит Витек, мой бывший приятель, и врезается в меня, покачнувшись, бежит дальше, я, не удержав равновесие, падаю на середине трассы, в грязь. Оставшиеся на стартовой отметки одноклассники разражаются нестройным смехом. Смех. Черт бы его побрал. Я медленно поднимаюсь и плетусь обратно, физрук пробегает мимо меня, выяснять, кто там выиграл из его ненаглядных голубков. Толпа, нас в группе двадцать семь человек, хихикает мне в спину, кто-то смеется и в лицо, я вспыхиваю, но не отворачиваюсь. Недоделанные чемпионы возвращаются.
-Эй, Влад,- Юрка дружески хлопает меня по плечу так, что я чуть не падаю.- Не расшибся? А то девчонки расстроились, мы им хотели нормальные гонки показать, а тут тебя выставили.
-Извини за испорченное свидание с гаремом фанаток,- сквозь зубы отвечаю я, разминая ушибленную ногу. Рядом, на ограду лицея запрыгивает Женька, среднего роста, с копной светло-русых волос и прозрачными серыми глазами. Он обожает при ходьбе отбрасывать со лба волосы, они у него чуть ниже плеч, и это сводит девчонок с ума, по крайней мере, он так считает. Лично по мне он похож на взбесившуюся лошадь. Первый красавец группы.
-Чего это ты такой мрачный? – звонко говорит он.- Снова будешь распускать нюни, ты же так это любишь, а? Давай, давай, заплачь, девочка Влада! – он отскакивает, увертываясь от моей руки. – Полегче на поворотах, а то физрук рассердится, и не видать тебе похвального аттестата!
-А он ему вообще зачем? – задумчиво тянет Юрка, жуя стебелек травы. – Ему больше подойдет юбка и косички, а не аттестат, он даже на мопеде гонять не умеет, от полиции бегает, без прав.
Меня переклинивает, я понятия не имею, как им ответить, чтобы они заткнулись и перестали, хоть на миг, ко мне лезть!
Витек, раньше смотрел на меня виновато, когда они начинали меня травить, года четыре назад, теперь осмелел и позабыл, что водил со мной дружбу. Его тоже потаскали, мол, якшался с аутсайдером. Вокруг нас собирается охочая до зрелищ толпа моих любимых одногруппников, перестрелял бы их, да вот беда, ружья под рукой нет. Я не особо популярен в группе, я их презираю, и они меня тоже.
-Вот, у него уже нижняя губа дрожит,- усмехается Юрка,- сейчас заплачет. Бедный Владик так не любит проигрывать, ой-ой, как же больно!
-Пошел ты! – раздраженно бросаю я, он довольно скалится.
-А то что? Что ты мне сделаешь, Нюша? У тебя кишка тонка мне в ответ даже пикнуть!
Я бросаюсь вперед, но его сразу загораживают лизоблюды Женька с Витькой и на пару врезают мне, отбрасывая на траву.
-Трус,- спокойно говорит Витька,- даже ответить нормально не может.
Я вскакиваю и злобно кричу им в потные смеющиеся лица, окружающие меня зачумленным красным кругом.
-Не смейте называть меня трусом! – кидаюсь снова, и меня толкают от одного к другому, и каждый норовит меня ударить или ущипнуть, и я мечусь в их колесе без выхода, и зверею еще больше, действительно боясь их, боясь разозлить их еще сильнее. У меня и так все болит, оставьте меня в покое!
-Что вы ко мне прикопались? – я чувствую, как в моем голосе звенят слезы, злюсь и ничего не могу с собой поделать. – Отстаньте от меня!
-Наша принцесса обиделась! – хором смеется весь круг перекошенных в язвительной гримасе лиц.- Лариска ошиблась в выборе, твой отец такая же размазня, как и ты, бревно бревном! – Да, и это они давно знают, давно подкалывают, а я боюсь ответить. Боюсь, что меня привлекут за драку и лишат похвального аттестата – единственной возможности доказать этой кодле, что я лучше их, что я их презираю. Это мое единственное оружие, я не могу драться сразу со всеми. В красном кругу я вижу Еву, секунду наши глаза встречаются, я ловлю ее виноватый, потупленный взгляд, она меня жалеет, она себя жалеет, она мне противна, и она мне нужна, ну же, услышь меня, помоги мне, пожалуйста!
-Отстаньте от меня, - тихо говорю я,- что я вам сделал?
-Все как всегда,- презрительно констатирует Юрка, - он даже других слов не знает, молит о пощаде, как попугай.
-Ну уйдите, пожалуйста,- умоляюще шепчу я, - ну пожалуйста. Простите меня, если я чем-то вас обидел,- я подхожу к каждому и каждому заглядываю в глаза, и абсолютно все они смеются надо мной. Тогда во мне снова вспыхивает ярость, я бью Юрку по лицу, он бьет меня в висок, во вчерашнюю, еле промытую рану, небо с землей прокручиваются передо мной, на пальцах опять кровь, и уже ничем не прикрытые слезы, и ничем не прикрытый смех, хихиканье всего этого сброда, окружающего меня. Я презираю и боюсь их, и ничем не могу им ответить. Как они меня бесят, как они меня достали! Лживые, ненавистные лица, сколько можно каждый день ходить среди волков?!
Ева неожиданно вырывается из круга и нагибается ко мне, пытаясь пальцами заставить меня убрать от ноющего виска руку. Я злобно, с нескрываемой уже ненавистью смотрю и на нее, и на Юрку и на его прихвостней, и моя злоба не находит никакого выхода уже столько лет. И в лицее, и дома, да что я такого сделал этой жизни, что она так меня долбит?!
-Ну, чего уставились?- резко кричит девчонка, чуть ли не прикрывая меня, нашлась защитница. – Отстаньте от него, зачем вы так?
-Мы же шутим,- оправдывается немного растерявшийся Женька.- Он, что, шуток не понимает?
-Ой, у него реальная кровь! – шепчет Витька, сейчас достанет свой смартфон и будет снимать на камеру бесплатное кино, как обычно. Давай, я уже привык просматривать в ютубе кино о себе, санту-барбару жанра ужасы.
-Убери камеру,- холодно говорит девчонка,- Влад, давай я помогу тебе встать. Дай мне руку! Пожалуйста! И мы уйдем отсюда, обещаю тебе!
Ты не забыла, как я приставал к тебе на том пикнике, ты все помнишь. Твоя помощь – всего лишь новый способ поглумиться над старым, наконец-то поверженным врагом, не так ли? Думаешь, я ничего не понимаю, нет, я тебя сразу же раскусил, рыжая крыса, не лезь ко мне, я тебя умоляю! Не смотри на меня так жалостливо, не смей!
Я резко поднимаюсь на ноги, отпихивая от себя девчонку. Она недоуменно смотрит на меня, я с трудом подавляю желание ударить ее и свалить на землю, и избить до синяков хоть ее, раз не могу никого больше.
-Отвяжись от меня, рыжая тварь,- холодно говорю я. – Оставьте меня в покое!
-Эй, ты как ее назвал?- Юрка уже тут как тут, готов рвать копья за свою пассию. Мне уже наплевать, я бросаюсь на круг, кто-то шарахается в сторону, я вырываюсь и позорно бегу, ковыляю прочь, под ехидные свист и улюлюканье довольной толпы.   
8.
Передаю привет моей жизни: если ты, тварь, думаешь, что я сдамся, то очень глубоко ошибаешься!
Мать не стала подавать на развод, тупая размазня с вечно красными от слез глазами. Слоняется по квартире, как потерянная, только носом шмыгает, и ночью хрипит в подушку, сотрясаясь всем телом. На развод подал отец, мать не соглашалась, боролась, чтобы сохранить семью. Надо быть слепой, чтобы держаться за такую  откровенную ложь. Семья, у нас никогда не было нормальной семьи. Когда еще было что сохранять, мои ненаглядные предки пропадали на работах сутки через двое, встречаясь только по праздникам. Тогда я хотел себе дни рождения по пять раз в году, не из-за подарков, нет, просто так я видел бы родителей чаще. Потом я удрал на улицу, и дом стал для меня тем, чем и сейчас – крышей, норой, логовом. Местом, где можно отлежаться в тишине и темноте, не больше. Комп, я накопил на ноутбук, подрабатывая курьером интернет-магазина, три года копил. Теперь таскаю его с собой в школу как прикрытие от вопросов, вроде «чего это ты опять один?» Не видно, я сижу в Контакте, и не надо мне мешать. На одиночество я, впрочем, тоже забил большущий гвоздь.
Поняв наконец, что развода мать не даст, отец как-то вечером, пьяный в дым, для храбрости, завалился к нам, орал полчаса, пока мы его не выставили, грозился, что убьет нас обоих. Мать неделю боялась, следила за мной в окно, когда я уходил в школу. Потом пошли звонки, анонимные звонки по сотне на день, городской телефон трещал от натуги, мать его отключила, звонки пошли на мобильник. Нам жарко дышали в трубку и требовали оставить отца в покое, потом стали требовать отдать квартиру. В суд идти мать боялась, у отца в друзьях ходила половина норильского УВД, с прокурором в придачу. Несколько раз он звонил сам, мы с матерью каждый вечер видели их с Ларисой, гуляющими под нашими окнами. Училка шла напряженно, нервно оглядываясь, зато отец вышагивал, как петух на параде, гордо косясь на наши плотно задернутые шторы.  Одновременно с этим в лицее шли экзамены, я выбил на всех максимум баллов, получил свой чертов аттестат и освобождение от школы на три месяца. Лето перед десятым годом, последнее лето детства.
После очередной прогулки двух любовников под нашими окнами, я сгреб с вешалки ветровку и ушел на лестницу, не обращая внимания на недовольные крики матери. Поднялся на пятый этаж, трезвонить в их квартиру. Дверь открыл отец, проживающий теперь прямо над нами, он жевал бутерброд и смотрел на меня сытыми довольными глазами.
-Тебе чего?- мрачно спросил он.
-Еву можно, Александр Евгеньевич? – подобострастно ответил я, нагло глядя на него. Он захлопнул дверь, изнутри послышались звуки двух голосов. Минуты через три вышла Ева, в таких же, как у матери, темных джинсах и джинсовой же ветровке, с коротко уже остриженными темно-рыжими волосами. Она недовольно покосилась на меня материнскими глазами. Хотя видно, что ей неудобно, у нее еще осталась совесть, она избегает моего прямого взгляда, нервно топчется на месте, делая вид, что куда-то торопится.
-Ну, зачем пришел? – выпаливает она, виновато глядя в сторону широко распахнутыми глазами с длинными черными ресницами.
-Тебе охота дома торчать? – спрашиваю я вместо ответа. Она мотает головой, я сбегаю вниз по лестнице, она, секунду задержавшись, бежит за мной на улицу, в душно-прохладный июньский вечер. Отделавшись от экзаменов, она утратила напряженность всего года, и расслабленно идет теперь рядом со мной к старым качелям в конце двора. Скамейки бабулек, хоть и пустые сейчас, стоят слишком близко к подъезду, нам хочется уйти прочь. Мне мой дом зачумлен, жаль сбежать некуда. Ева усаживается на старые качели с облупившейся краской, я медленно раскачиваю ее.
-Ну, как тебе новый отец? Это же как купить машину б/у, внешне новая, а пробег уже солидный. Твоей матери самой-то не противно? И не отмахивайся от вопроса, я имею право знать, он все-таки и мой отец тоже.- добавляю, предвидя ее реакцию. Девушка раздраженно машет головой.
-Думаешь, он мне нужен? – горячо говорит она.- Пятнадцать лет обходилась без папаши, еще обойдусь! Явился тут, ходит, заглядывает повсюду, с нами сюсюкается, Риту доводит, ко мне, наверно, скоро приставать начнет, достал! Еда ему не нравится, мама в слезах, у нее голова болит, нас спроваживает то в кино, то в магазин, а сам тащит ее в спальню и делает с ней, что хочет. А я тайком возвращаюсь и стою под дверью, неужели я теперь извращенка? Я просто боюсь, что он ее ударит, у него иногда ужасные глаза. Пустые, черные, стеклянные, ему вообще никто не нужен. И на работе сидит все время, а мама по нему тоскует, в окно его машину высматривает.
-Кинула бы его, борова, и весь вопрос,- отрезаю я.- Моя его тоже вышвырнет, он нас звонками замучил, развод ему подавай да квартиру. Хочет нас на улицу выгнать, жить с вами, а наш дом сдавать в аренду жильцам, прикинь?
-Сволочь,- жестко говорит Ева.- Только мама прилипла к нему, как смола к сере. Говорит, не могу больше, столько лет без мужика и вот оно, счастье. И радости, хоть завались! Ходит за ним, как собачка, с работы домой пулей летит, ему названивает, а он сбрасывает, а потом кричит на нее, что она отвлекает его от работы своим трезвоном. Видел, она теперь в школу одевается одинаково, а раньше то платья носила, то украшения всякие. Забросила, мы с Риткой ее косметику забрали, а нам она на что? А он уходит ночью, встает и уходит, она думает, он к вам идет и плачет в подушку, а я ее утешить не могу, мама не любит, когда я лезу в ее дела.
-То же самое, - подтверждаю я.- А к нам он не идет, так ей и передай. Он пить уходит, сто процентов. Совесть последнюю заливает, чтобы не грызла. И под руку с твоей матерью под нашими окнами ходит, как на витрине, мать злится, что соседи шепчутся. Она из дома выходить боится, сидит в комнате и молчит. И работает, как заведенная, считает, что это помогает. Зря, мне вообще никак. А он, если и придет, то крику на полтора часа, хоть на стенку лезь!
-Твои все ругаются?
-Естественно, - фыркаю я.- А пускай из квартиры вышибает, я так и так из дома сбегу. Перекантуюсь у Сереги первое время, хоть в чулане, а потом уеду.
-Куда? – мрачно спрашивает Ева.
-Неважно,- усмехаюсь я.- К тетке в Воронеж, Москву покорять, в Дудинке гнить, да куда угодно, лишь бы подальше отсюда!
-А мать?
-Не знаю. Она  меня тут и держит. И ты еще.- говорю тяжелым безразличным тоном, уткнувшись в землю и раскачивая Еву на автомате. Она сдавленно вздыхает.
-Ты тогда на физкультуре на меня так налетел, я к тебе подходить боюсь. Я-то что тебе сделала?
-А мне не за что извиняться. Уже пробовал, чуть ли не на коленях перед вами всеми ползал, надоело. Ну прости меня, ты еще, что мне для тебя сделать? С крыши спрыгнуть? Ну извини, ну не смотри ты на меня так! Я к тебе не лез, не надо было мне помогать, это мое дело. Ты попалась под горячую руку, ну ты же меня знаешь, у меня крыша едет, если что не по мне! Самому тошно, скажи, почему у меня кровь в жилах течет не как у людей? Почему она вскипает, хуже воды в чайнике, когда кому-то так охота меня задеть? Не можешь ответить? И я не могу, и измениться тоже не могу. И не собираюсь. Зачем, спрашивается, ты туда полезла? Помнишь, как я тебя лапал на шашлыках, еще, что ли захотела?
Она перехватывает мою руку на тросе качели и крепко сжимает. Притворство на каждом шагу! Смотрит мне прямо в глаза, да, не боится? Мать говорит, что глаза у меня отцовские, как там она описывала? Черные, пустые и холодные? Да, точно такие. Я же такой же зверь, как и те, кто меня окружают, поверьте! Меня в зверинце надо показывать за деньги, но с условием, что и они будут сидеть в соседних клетках! Она стискивает мою руку, не надо мне пульс щупать, он и так за сотню, судя по тому, как голова разламывается.
-Знаешь, что я помню? – тихо говорит она.- Я помню озорного мальчишку, игравшего со мной в догонялки, чтобы сократить скучную дорогу до школы и обещавшего поддаться мне в обмен на поцелуй. Я помню друга, спасшего меня от трех одичавших дворняг со свалки, и никому не рассказавшего об этом, чтобы никто не узнал, какая же я трусиха. Куда это исчезло, Влад? Что такого с нами всеми случилось, что мы волками смотрим друг на друга? Неужели так важно, одиннадцать нам лет или пятнадцать? За что ты просишь у меня прощения? За что мне надо просить прощения у тебя? Черт, я ничего не могу понять, наши семьи сплелись намертво, и катятся под откос, как два поезда по одним рельсам навстречу друг другу.  Хорошо бы, как в фильме на компе, отмотать пленку на много лет назад, чтобы все стало как было. Почему люди не могут не портить жизнь друг другу? Только и умеем, что разочаровывать и злить.
-Я тебе не оракул, чтобы давать мгновенные ответы на твои вопросы,- горько усмехаюсь я.- Мне в принципе плевать, что будет дальше. Пусть твой Юрка меня хоть разденет перед всем лицеем, и пусть отец вышибет нас на свалку, мне все равно. Как было больше не будет. И откуда ты знаешь, что раньше было лучше? Памяти детства доверять нельзя, слишком многое забылось.
-А кому тогда доверять?- резко говорит она, дергая ногой.
-Никому,- улыбаюсь я. – Не парься насчет наших семей. Не мы с тобой такие – наша жизнь такая, что делает нас волками и заставляет собачиться по любому поводу. Я даже уехать не могу, и тебе некуда бежать.
-Ритка привязалась к вашему,- Ева кивает головой на окна своей квартиры, тускло освещенные из-за штор. – Нашего отца мы не знали, мама говорила, что он погиб.
-Вранье, живет где-нибудь с другой женщиной, только и всего.
-Да. А тут ей судьба дала второй шанс, понимаешь? Она пристала к нему, как кошка, она реально его любит.
-Чем моя мать хуже твоей, что судьба забрала шанс у нее.- холодно констатирую я.
-И кстати, Юрка не мой, с чего ты взял?
-Да мне вообще фиолетово.- огрызаюсь я, раскачивая ее сильнее. – Слушай, Ева, давай убежим вместе? Вместе хоть раз!
-Ты сам знаешь, что это утопия.- безрадостно говорит она. –Мы под колпаком, под куполом, как пауки в банке. Самое интересное, что понимаем это только мы, родителям наплевать.
Я нагибаюсь к ней и пытаюсь поцеловать, она резко шарахается в сторону.
-Влад, не надо! – умоляюще просит она.- Не лезь ко мне хоть ты, ну пожалуйста!  Так твой папаша пристает, я его боюсь как огня, он каждую ночь спит с моей матерью, а я на это смотрю под дверью. Мне само чужое прикосновение противно, мне люди противны!
Она почти плачет, но гордость еще удерживает ее от желания разрыдаться на моем плече. Везет ей, она может плакать, в отличие от меня. Стереотип чертов – парни не плачут.
-Не поверишь, мне тоже,- усмехаюсь я.- я видел тогда, на шашлыках, как мой папаша лапает твою мать, и воспитал в себе отвращение к сексу. Зря, как оказалось. Глупое дело – любить девчонку и шарахаться от одного прикосновения к ней. И любое касание вызывает отвращение и болезненную тягу лезть к тебе снова и снова, чуть ли не кусать тебя до крови, и слизывать потом эту кровь с твоей трепещущей кожи и смотреть, как тебе страшно. Не волнуйся, я извращенец еще хуже твоего, ты не одинока. Я тебя даже поцеловать нормально не могу, хочется схватить тебя за горло и душить, и не отпускать, и кусать твои губы, и мять и путать твои волосы, чтобы они мне подчинились, чтобы ты вся, целиком, по доброй воле мне подчинилась. Ну дай мне тебя поцеловать, дай взять тебя за руку, дай быть с тобой, неужели ты не видишь, как мне плохо? Возьми меня за руку, взгляни на меня- чего тебе стоит? А для меня это будет лучшая минута в переломанной и ненужной мне жизни! Боишься меня? Мало боишься. Тебе следует убежать отсюда, забыть обо мне, что ты медлишь? Уйди, ну пожалуйста, и знай, что я умоляю тебя остаться, поверь мне! Ты запуталась, черт возьми, я как муха в той же самой паутине, и тоже не знаю, что мне делать. У меня только ты осталась, ну не бросай меня, давай же. Или уходи или останься, сделай свой выбор, прошу тебя! Дико скверно видеть везде одних врагов, а мне нравится, стань же одним из них, тебе больше ничего не остается, ты ведь меня не любишь, я знаю! Я для тебя только старый приятель, друг детства, ты сама только что так сказала, уходи же! Мне противно проигрывать, проигрывать сразу всем, давай, добей меня, не медли! Поцелуй меня или беги, потом я не смогу себя сдерживать, я могу ударить тебя, могу сделать тебе больно, а я не хочу этого, уходи, не искушай меня! Давай, Ева, выбирай. Только быстрее. Пожалуйста! Я не притворяюсь, мне смотреть на тебя противно  и я дико хочу тебя!
Ева резко встает с качелей и отступает на шаг назад, к двери подъезда. Я мрачно улыбаюсь.
-У меня тоже есть гордость, Влад, - сухо говорит она,- я не хочу быть твоей игрушкой. Мне не нужен ни ты, ни Юра, дайте мне жить так, как хочу я, хоть раз! Я хочу быть одна, я не боюсь тебя, и я не люблю тебя. Мы похожи больше, чем ты думаешь, я не люблю никого, я такая же эгоистка, как и ты, доволен? Можешь не отвечать, мне все равно. Я не хочу тебя понимать и терпеть твои выходки, мне на них наплевать. Я устала, прости, мне надо идти.
Она поворачивается и быстрым шагом идет к подъезду. Минут через десять я иду в ту же сторону, на лестнице ее уже давно нет, и дверь в квартире на пятом этаже плотно закрыта. Дома стоит непривычная тишина, я быстро иду в мамину спальню. Мать лежит навзничь на громадной кровати, которую раньше они делили с отцом, лежит, раскинув руки, а на прикроватной коричневой тумбочке валяется горка пустых блистеров из-под «Супрастина».  Я наклоняюсь к ней и пытаюсь прощупать ее пульс, растормошить ее. Пытаюсь вызвать «Скорую», которая не едет уже пятнадцать минут. Стою у окна и не замечаю, как выкуриваю всю пачку своих сигарет, забыв открыть окно. А руки у меня дрожат, и чертова помощь не едет. И чертовы слезы текут по носу, и от этого дико противно. Мама, за что?!
9.
Мать похоронили быстро, чтобы не было лишних слухов. Квартира перешла к отцу, как к моему законному опекуну, теперь она сдается в аренду, и там уже живет какой-то парень, лет на семь старше меня. Я рвался уехать, но тут у папаши и Ларисы начался дикий приступ родительской любви, она упросила его взять меня к ним, как сиротку казанскую. Наверно, она млеет от гордости за себя, как же, она заставила отца приютить у себя родного сына, которого иначе вышвырнули бы на улицу. Риту перегнали к Еве, мне отдали ее комнату.  Насчет меня отец мог не беспокоиться, я почти не бываю там. И принципиально не собираюсь называть их квартиру домом, дома у меня больше нет. Первое время они постоянно ко мне лезли, особенно Рита, каждую минуту спрашивала, все ли в порядке. Да не бойся, все отлично, один пустяк – мать умерла, а так вообще блеск! Отец всячески пытается показать, что мы с ним незнакомы, мы не разговариваем. Лариса болтала со мной первое время, даже в душу хотела залезть, потом новая игрушка ей надоела, и теперь от нее можно услышать только жалобы на избалованного эгоиста, то есть меня. На своих девчонок она не кричит, а я ей, что, Золушка? Работу по дому я не выполняю, только если попросит Ева, мнение ее мамаши мне до лампочки, пусть кричит, на меня кто только не кричал, обломится. Уроки делаю сразу в школе, комп при мне, за Интернет плачу из скопленных на курьерской работе денег, дома бросаю сумку и компьютер и ухожу на улицу до ночи. Возвращаюсь часов в двенадцать, погромче хлопая дверью, чтобы перебудить весь муравейник и с невинным видом выслушивать очередные бредни о непререкаемой аксиоме, какая я сволочь. Хорошо, что отец боится отобрать у меня скутер, он мне сильно помогает. Скутер мне и мать, и отец, жаль только бензина ест много.
В городе, с Центра, появились гонщики, человек десять, я мигом примкнул к ним, выиграв пару маршрутов, попал в приближенные их вожака, Артема. Артем – человек, не задает лишних вопросов, только молча увеличивает скорость своего байка. Скутер плохо успевает за громадными мотоциклами, вторую неделю обыскиваю Интернет, ищу себе уцененный байк, нашел три варианта, еще выбираю. Ездим мы в Центр, по Красноармейской, по встречке, летим под 200 , уматываем от ментов, гоняем с включенной на полную музыкой, и полгорода содрогается от тяжелого рока. Гонки по ночному городу, обычно в дождь, когда горят ярко-красные и желтые огни, отражаясь на сплошь мокрой блестящей дороге, когда промозглый ветер залезает под куртку и ты весь покрываешься гусиной кожей и дрожишь, как осиновый лист, одновременно исходя потом от выплеснутого в кровь адреналина. Несколько раз меня ловили менты, дважды я платил штраф, потом перестал реагировать на свистки, и просто сматывался оттуда побыстрее, врубив «Раммштайн». Вечернее небо после грозы, в тучах, бледно-сине-сиреневое, в клочьях темно-серых облаков, и огни типовых каменных коробок, в подворотнях которых мы собираемся, бесимся, гоняем бродяжек, жжем мусор в забитых доверху контейнерах, и никто не может нас поймать. Мы никому не нужны, и нам никто не нужен. 
Артем – сирота, с норильского детского дома №5, живет в комнате с еще четырьмя детьми, они мелюзга, намного младше его. Ему почти восемнадцать, скоро его выгонят из детдома. По закону ему положена квартира от государства, но на предназначенную Артехе однушку стоит очередь с 2009 года, чуть больше пяти лет, так что на помощь от власти ему можно забыть. Артем тоже подрабатывает курьером, а ночью помогает разгружать вагоны на железной дороге. А потом начинаются гонки, где он самый быстрый, и я не могу его обогнать,  как ни пытаюсь. Его помощник – Игорь, с ним мы здорово спелись. Игорь тоже с Оганера, у него, как ни странно, все в порядке, семья владеет магазинчиком на перекрестке Озерной и Восточной улиц, продают продукты, сыну прочат будущее экономиста. А Игорь в экономике смыслит не больше, чем кошка в алгебре, вот и сбегает к нам, туда, где всем плевать, богатый он или нет, знает экономику или понятия о ней не имеет. Игорь хвостом бродит за Артемом, он самый маленький по росту, коренастый, весь квадратный, с копной темно-русых волос и глубоко посаженными стальными серыми глазами. Артем брюнет, вроде меня, довольно высокий, у него неровный дерганый шаг, его укусила бродяжка , и он довольно сильно хромает, поэтому не любит ходить, предпочитает гонять. Над ним пешим смеются, и он это знает, и это его бесит. А на байке он непобедим и свободен от предрассудков, как птица в небесах. Он лучше всех может проехать на полной скорости по встречке по мокрой дороге, он очень редко бьется. Он хладнокровен, и за это я ему завидую. Меня перехлестывает, когда я иду на обгон авто или ГАИшников, я выжимаю из мопеда максимум, бросаю его по мокрому асфальту, но плохо умею тормозить, не могу совладать с собой,  не хочу останавливаться и бьюсь. Несколько раз я ломал руку, моя семейка даже не заметила, только Ева как-то спросила, почему я начинаю стонать во сне. Гипс я не накладывал, не ходил в травму, мы просто накладываем друг другу очень тугой бинт и шину и забываем про раны, и несемся вперед снова, потому что ничего больше нам не нужно. Только очень больно под утро, когда ворочаешься на скрипучей койке и пытаешься заснуть, чувствуя, как взрывается в тебе каждая клеточка. Однако я нашел способ, как избавиться от боли. В аптеке я набрал себе по еще материнскому рецепту несколько упаковок «Пенталгина» и «Супрастина», на который, после маминой смерти смотреть не мог.  Приезжая под утро домой, я пью залпом по три-четыре таблетки того и другого, и отрубаюсь намертво на оставшиеся для сна четыре часа. Потом выбиваю сон тремя чашками очень крепкого черного кофе. Обезбаливающее и снотворное отключают на некоторое время боль в теле и уже приевшуюся мне головную боль, и позволяют относительно спокойно сидеть на уроках и вникать в темы. По-прежнему, большинство предметов ведет наша классная, Лариса, моя мачеха по совместительству. Отец женился на ней через полмесяца после маминой смерти, она в гробу остыть не успела. Под ее монотонный голос больше всего хочется спать, но не сейчас, в конце одиннадцатого года, когда на носу выпускные экзамены, и свобода, и университет. В группе мы с Юркой идем на золотые медали, и грыземся по любому поводу.  Впрочем, уже все достало обоих, я и группа избрали по отношению друг к другу позицию вооруженного нейтралитета. Я игнорирую их, они меня, только и всего. Ненависть никуда не делась, она только ушла глубже, намного глубже. О ней и говорить странно, она уже часть меня, так же, как глаза или руки.
На одиннадцатом году Ева стала гулять с ним. С Юркой. Мы живем в одной квартире, но почти не общаемся. Ритка заступает мне дорогу, списывает каждую домашку и часами болтает непонятно о чем. Высокая, чуть ниже меня, с гривой светлых пепельных волос и серо-зелеными глазами, она мало похожа на сестру, хотя они и близняшки. Лариса как-то проговорилась, что Рита приемная, они взяли ее, когда ей было шесть месяцев. Кажется, она не знает.
Экзамены грянули в мае-июне.  Органическую химию и микробиологию я сдал почти на максимум, 95 и 98, и почти сразу подал документы в Красноярский медицинский университет. Обязательные – русский и алгебру удалось сдать примерно так же, и за поступление можно не беспокоиться. Пока шли экзамены, я не слезал со своих таблеток, без них голова раскалывалась, после каждого экзамена я уезжал гонять на наконец-то купленном с третьих рук байке. Я его покрасил в черный цвет, сверху донизу, поставил на предельную скорость, дважды мы с Артемом сражались уже на равных. Перед выпускным я довольно сильно разбился на байке, порвал себе бок, пришлось тащиться в больницу и торчать там два часа в очереди, а потом еще полчаса, пока врач меня перевязывал. Потом мы отмечали мою победу, Артем кисло улыбался, но хлопал меня по плечу вполне доброжелательно. Здесь не важна зависть, когда ты каждую гонку ведешь не с соперником, со смертью. Мы к ней привыкли, она сидит у нас за спинами, на сиденье мотоцикла, она треплет нас за волосы рукой ветра и иногда в его завывании мы слышим ее смех. Мы обожаем гонку, потому что в ней мы обретаем свободу, о которой так давно мечтали. В гонке я могу забыть то, что вижу каждый день – парня и девушку, смеющихся и целующихся за три парты от моей, забыв обо всем на свете. Ее и его. Когда меня доводит отец или Лариса, я беру байк и уезжаю давить городских собак, они разбегаются, едва завидев меня. Они знают мою силу и боятся меня, а я упиваюсь этим.
В честь нашего освобождения, лицей устроил выпускной бал. Лариса с ног сбилась, подбирая своим девкам  платья, под конец и мне купили черный парадный костюм, белую рубашку и галстук-бабочку. Бабочка живо напомнила мне об одном далеком-далеком дне, когда мать собирала меня в лицей на первое сентября, кода я впервые встретил Ларису и ее отродье. День, когда все было хорошо.
Ева убежала раньше, почти за два часа до праздника, Юрка за ней заехал.
-Скажи, Влад, они такие милые,- выдохнула Лариса, возясь с тортом на кухне. Меня передернуло, даже  порезанный правый бок закололо.
-Они прелесть,- кисло отозвался я, делая вид, что читаю какую-то книжку. Вбежала Рита, в новом светло-бежевом платье, с полупрозрачным верхом, светло-коричневым толстым поясом, стуча маленькими каблуками. Она повертелась некоторое время перед зеркалом, пытаясь привлечь внимание матери, та вяло кивнула в ответ на ее словоизлияния.
-Влад, хочешь посмотреть мое платье? – Рита почти умоляюще посмотрела на меня, ее явно покоробило пренебрежение матери.
-Мне-то оно зачем?
-Ну пожалуйста. – Пришлось встать и тащиться к ней в комнату. Она вбежала следом, загадочно улыбаясь.
-Ну, дальше что? – я выжидающе смотрю на нее, она краснеет, потом опять улыбается и подходит ко мне вплотную. Ее пальцы гладят меня по плечу, машинально, она мнет мне костюм тонкими длинными нервными пальцами. Рита уже накрашена, ее серо-зеленые глаза  жирно подведены, ресницы накрашены тушью и кажутся длиннее, чем на самом деле, высокая прическа закреплена лаком для волос с блестками, блестки и на полных, но бледных губах. Она почти слизала помаду, постоянно покусывая губы, она слегка дрожит. Ее платье сверху открыто, прозрачно, я могу видеть ее довольно большую грудь, которой она почти прижимается ко мне так, что я слышу ее дрожь.
-Я красивая, Влад? – тихо спрашивает она.
-Да.
-Тебе нравится мое платье? – не надо играть со мной, это бесполезно.
-Да, нравится.
Она звонко нервно смеется и легонько щелкает меня по носу, я невольно отстраняюсь, она обиженно поджимает губы.
-Влад, ну не будь таким чурбаном, не мямли по слову в час! – усмехается она.- Докажи, что можешь говорить не только со своей обожаемой Евой, ты же не робот в конце концов! Давай, сделай мне комплимент как женщине, - она жарко дышит мне в лицо,- как сделал бы ей, ну, что, кишка тонка?- она почти выкрикивает это злобным тоном.
-Успокойся, Рита,- холодно говорю я, поворачиваясь к двери,- ты сегодня очень красивая, парни будут штабелями ложиться перед тобой.
-А ты бы лег? – резко говорит она.
-Не цепляйся к словам, - отрезаю я. Она сухо отталкивает меня.
-Что, не можешь, да? Только с ней, да? Так и будешь насиловать себя, ходить за ней, как тень, пока она целует твоего врага, так и будешь терпеть? Неужели ты так жалок, неужели? Ты же не кукла, Влад, ну ответь мне, ну пожалуйста! Неужели я хуже нее? Я уродина? Дура? Чем я тебе не нравлюсь, а? – она прижимается ко мне вплотную, ее пальцы скользят вверх по моему пиджаку, ее трясет от злобы и желания. – Ты хочешь только ее, да? Решил стать монахом? – она резко и заразительно смеется, против воли я слегка улыбаюсь.- Давай, не стой, как пень. Иди ко мне, забудь ее, я здесь! Тебе она не предложит себя, ты ей не нужен, ей не нужен неудачник! – она шепчет мне в лицо, глядя прямо в глаза.- А мне плевать, кто ты, плевать, что ты думаешь, мне просто нужен ты, понимаешь?! Помнишь тот вечер и северное сияние? Мы катались с тобой на коньках, ты был зол, что она каталась с ним и прибежал ко мне, помнишь? Ты и сейчас пошел, потому что я тебя позвала, чего же ты медлишь? Я здесь! Ты хотел тогда свободы, как холодный огонь над городом, вот она, твоя свобода, я могу освободить тебя от нее, слышишь? Ты меня понимаешь, я люблю тебя! – она выкрикивает это резким обиженным плачущим тоном, она жмется ко мне, и смеется, и плачет одновременно. –Почему ты молчишь? Я тебе не нужна?!
Я резко хватаю ее за плечи и заставляю смотреть на себя, встряхнув несколько раз.
-Брось, Рита.- четко говорю я.- Ты мне нужна! – Я целую ее, она неумело начинает снимать с меня пиджак.
-Дай я сам. – Я быстро снимаю костюм, потом притягиваю ее к себе, она впивается в меня губами, целует меня и плачет от радости, от удовлетворенной мести более успешной сестре. Я сдергиваю с ее плеч платье, которое с готовностью падает вниз, она стоит передо мной только в лифчике и тонких капроновых колготках, я расстегиваю на ней лифчик, она отступает к кровати. Ее глаза полны слез, она нервно сгребает простыню пальцами, пока я несколько раз подряд вхожу в нее, она целует меня снова и обнимает, прижимаясь ко мне, как маленькая девочка. Мне жаль ее и жаль себя, и одновременно мне все равно.
Несколько минут мы лежим вместе в постели, ее голова на моей вытянутой руке, она играет моими пальцами, сгибая их и разгибая, я невольно фыркаю, изображая смех. Она переворачивается ко мне.
-Спасибо,- всхлипывая, шепчет она.
-За что?- тупо спрашиваю я, гладя ее волосы, прическа развалена совершенно.
-За все. – она улыбается.- Я не обманываюсь на свой счет, поверь, я не такая наивная дура, как ты думаешь. Ясно, что ты меня не любишь. И ты сделал это со мной сейчас только потому, что видел на моем месте ее, и хотел отомстить.
-Ты права, - я снова целую ее, она не сопротивляется, подчиняясь мне полностью. – Я не люблю тебя, и не прошу за это прощения. Я хотел отомстить ей, но и ты хочешь того же.
-Ты уедешь сразу после выпускного?
-Да.
-Возьмешь меня с собой?
-Нет. И ты это знаешь.
-Да,- она кивает. –Скажи, почему ты выбрал ее? Почему вы все выбираете ее, почему я никогда не слышу в свой адрес ничего кроме насмешек? Ты же тоже аутсайдер, почему ты не хочешь меня? Скажи!
-Не знаю. Мне нужна она. Я не буду утешать тебя и говорить, что все у тебя будет хорошо и ты еще встретишь свою любовь, это бесполезно и мне это безразлично,- говорю я, одеваясь. –Спасибо за хорошо проведенное время.
Она улыбается сквозь слезы. Тушь и подводка растеклись, под глазами у нее громадные черные круги и потеки, она трет глаза рукавом валяющегося на полу платья, пытаясь натянуть его на себя, всхлипывает, у нее почти истерика. Я встаю и выхожу из комнаты, закрывая за собой дверь.
-Мне ты нужен! – громко шепчет она вслед мне, падает на кровать и плачет, уже никого не стесняясь. Ее приемная мать убежала в магазин, даже не может утешить собственную дочь.
Когда я прихожу, выпускной в самом разгаре. Пары кружатся в разученном для этого случая вальсе, медали уже выдали судя по тому, как самодовольно ухмыляется Юрка и какими влюбленными глазами на него смотрит рыжая дура Ева. Ладно, медаль я заберу потом. Иду к ним через весь зал, у меня нет здесь пары, я не подавал заявку на участие в празднике. Юрка раздраженно встает мне навстречу.
-Тебе чего? – он невольно задвигает за спину Еву.
-Ева,- говорю я, глядя сквозь него,- твоя сестра не пришла и не придет. Она ревет дома белугой.
Девчонка испуганно вскакивает. Господи, зачем она сегодня так красива? Она в нежно розовом, чуть сиреневом книзу, длинном платье, перехваченном в поясе темным сиреневым широким поясом, почти как у сестры. Ее платье тоже открыто, и темно-рыжие, до плеч, волосы завиты и волнами ложатся на бледную обнаженную кожу, и большие темно-зеленые глаза настороженно смотрят на меня.
-Юра,- твердо говорит она, - я скоро вернусь.
Она быстрыми шагами идет за мной, ее высокие каблуки громко стучат в повисшей тишине, музыка стихла, вальс закончился. Я веду ее к черному выходу из лицея, там стоят мусорные баки, валяется резаная бумага в грязи, в вязкой черной грязи, там совсем не место ей с ее платьем. Она покорно идет за мной. У выхода, там где кладовка завхоза, я останавливаюсь.
-В чем дело? – раздраженно спрашивает Ева.
Я ловлю себя на мысли, что повторяю в точности тактику Риты. Неужели я такой же идиот? Самому противно.
-Я уезжаю, Ева. Прямо сейчас, поезд отходит через полчаса. Поехали со мной, прошу! Тебе не нужна эта помойка, обрюзгшая мамаша, ничего не видящая кроме вечно пьяного мужа, тебе не нужна сестра, готовая прыгать в койку с первым встречным, у тебя не будет здесь жизни. Зачем он тебе? Он ничего не сможет тебе дать, он бахвал, ему ты нужна только для понтов, он любит лишь себя!
-Знаю,- резко обрывает она.- Все знаю. Но ничего не могу с собой поделать. Он мне нужен, Влад, я люблю его. Как мама твоего отца. У меня никогда такого не было, понимаешь? Он, он знает каждый мой шаг, он читает мои мысли, звонит мне каждый час и спрашивает все, вплоть до того, не жмут ли мне туфли, он такой заботливый! Он покупает мне лекарства, когда я болею, он слушает ту же музыку, что и я, мы смотрим одни фильмы. Я никогда не встречала того, кто так подходил бы мне по интересам. Он умный, и красивый, и вообще он прелесть.
Наивная дура. И тошно и противно, и жалко ее. И себя жалко, только с собой я тоже ничего не могу поделать.
-Ты любишь его за музыку и надоедание звонками? Или за то, что он сын судьи Центрального района?
Она на секунду смущенно отводит глаза.
-Да,- усмехаюсь я,- твоя сестра права, тебе нужны только деньги!
-Не говори так,- жалобно просит она, сверкая глазами. – Я не твоя собственность, не надо меня осуждать.
Я мрачно смотрю на нее, потом вытаскиваю из кармана бритву, которой обычно полирую мелкие детали мотоцикла, она вздрагивает. Я улыбаюсь.- Не бойся, не зарежу, хотя охота. – Саркастически смотрю на свои руки, на которых еще видны блестки с волос ее сестры, потом резко бью себя по венам, сначала на правой руке, потом на левой. Бритва новая, острая, кровь течет сразу и обильно, я невольно морщусь, Ева вскрикивает.
-Тихо,- криво усмехаюсь я,- а то твой ненаглядный решит, что я тебя тут убиваю. Хотя кому ты нужна. Смотри, - я протягиваю ей руки, из которых довольно быстро течет кровь и капает на землю, и голова уже начинает ощутимо кружиться. – смотри,- тихо повторяю я,- я сделал это для тебя, разве он на это способен? Он же тряпка, ты знаешь это.
-Н-надо позвать на помощь,- заикаясь, говорит она, пытаясь перетянуть мои запястья наспех разорванным поясом от платья, я только усмехаюсь.
-Видишь, я тебе не безразличен, ты хочешь мне помочь! Никого не зови, пойдем со мной или я пойду на станцию и спрыгну под чертов поезд, я сделаю это.
-Не сходи с ума,- резко говорит она.- Я никуда не поеду, пойми ты наконец! Я тебя не люблю, Влад, ты мне не нужен. Ты связался с дурной компанией, я не хочу иметь дело с твоими друзьями. Мне безразличны твои психи и вскрывание вен, это плохой трюк, ты этим ничего не достиг.
-Это не трюк!
-Неважно. – отрезает она.
-Ты же хотела жить одна, помнишь? Говорила, что Юрка тебе не нужен!
-Все меняется, - резко говорит она.- Уходи, Влад, пожалуйста. Я должна бежать к  сестре или ты меня обманул?- она пытливо смотрит на меня.
-Нет.- жалко улыбаясь, говорю я,- она так хотела секса со мной, и я ей это обеспечил. Она довольна, в отличие от тебя!
Она ошатывается и мрачно смотрит на меня, пытается ударить, но опускает руку. Она боится смотреть мне в глаза.
-Ты тварь,- устало говорит она.
-Что вообще происходит? – из коридора выныривает Юрка, его глаза испуганно расширяется, когда он видит мои забинтованные, пропитанные кровью запястья, валяющуюся на земле бритву, разорванное платье, заляпанное красными каплями, слезы в зеленых глазах Евы.- Что ты с ней сделал?!
-Оставь его! – кричит Ева, как когда-то ее мать. – Уходи, Влад. Пожалуйста! Мне безразлично, что ты сделал с моей сестрой, это не мое дело. Мне плевать на твою судьбу, мне никто не нужен, кроме него!
Она прижимается к Юрке, тот недоуменно смеряет нас взглядом.
-Совет да любовь! – издевательски усмехаюсь я и иду прочь, пошатываясь от нахлынувшей слабости. Мои вещи уже в купе, мне пора.
  Часть вторая.
1.
Норильск который раз встречает меня холодным проливным дождем и порывистым ветром молчаливого сентября, когда листья осыпаются с деревьев за один-два дня, и несколько часов шуршат под ногами, пока их не прибьет последний августовский ливень и не превратит в бурую грязную массу, разлетающуюся под колесами ревущих, блестящих от дождя, машин. Солнце только изредка проглядывает сквозь серые тучи и тут же прячется, оставляя тусклое отражение в лужах, заполнивших так никуда не исчезнувшие ямы на дороге, ведущей к бывшему дому. В жизни есть вещи, которые не меняются, ямы на дороге, например. Или ветер, извечный городской ветер, скрипящий в проводах редких трамваев, стучащих и гремящих передо мной. От нечего делать я смотрю в боковое окно своей «Ауди», в ожидании зеленого сигнала светофора, в ожидании, пока трамвай впереди соизволит, наконец, сдвинуться с места. На лобовое стекло прилип какой-то желтый сморщенный листок, и дворники его не берут, не достают, а тратить минералку из запасника мне не хочется.
Светофор мигает зеленым, и я жму на газ, машина вырывается вперед и идет на обгон. Автомобиль не заносит даже на мокрой дороге, и на встречку выбраться нельзя, там довольно плотный поток. Я поворачиваю с Озерной на Югославскую и вижу в конце улицы свои дворы, свой подъезд за еще одним поворотом. Интересно, зачем я здесь? Кто меня ждет здесь, если за прошедшие восемь с половиной лет я даже обрывка письма не получал? Меня нет в соцсетях, удалился отовсюду, а на электронную почту приходят только объявления о продаже кому-то там чего-то там. В стекло брызжет дождь, снова дождь. В Красноярске гораздо теплее и дождь идет реже, надо же, я отвык от него, самому странно. Сворачиваю в свой двор и паркуюсь у подъезда. Лавки бабулек пусты, металлические ножки проржавели, отсюда видно. Вылезать из машины я не хочу, довольствуюсь тем, что опускаю стекло бокового окна и, облокотившись на него,  смотрю во двор. В бардачке начатая пачка сигарет, машинально достаю одну, роюсь в нагрудном кармане плаща в поисках зажигалки. Любимый предмет надо держать поближе к сердцу, не так ли? Пару раз затягиваюсь, дым приятно отдается в голове, особенно в такую пасмурную погоду, как сегодня. Люблю холод, не надо лезть из машины, можно включить печку, не надо никуда ехать, потому что тупо некуда. Окурки сигарет можно бросить под колеса, и никто не придерется. Это как в супермаркете, когда ты врешь продавцу, что тебе восемнадцать и ты можешь купить себе водки, а потом вспоминаешь, что врать тебе не надо, и не надо уже довольно давно. Хорошие сигареты, с ментолом, как в песне.
Вытянувшийся за годы тонкий молодой тополь высится перед моими бывшими окнами на четвертом этаже, в самом углу. Он почти совсем гол, только на самых верхних тоненьких и хлестких ветках еще чудом удерживается пара листьев, в ожидании первой настоящей осенней бури. Окна зашторены, но где-то в глубине комнат горит свет. Кажется, в бывшем кабинете отца, бывшего отца. Интересно, кто там теперь живет? Хотя, мне это незачем. Или нет? Еще одна сигарета. Зачем я сюда приехал? Затем, чтобы еще раз увидеть старый дом. Надо же, как я сентиментален.
Придется все-таки вылезти из машины и войти в полутемный, холодный, пахнущий осенью, старостью и кошками, подъезд. На полу валяется старый, еще с моих времен, круглый полосатый коврик, весь заляпанный, листья и какие-то камни. Лестница не освещена, да, сейчас же только пять часов вечера, но темнеет уже довольно быстро. Квартира 51 на пятом этаже. Дверь новая, еще бы ей не быть новой. Затаптываю очередной окурок сапогом и стучусь. Открывает какая-то закутанная в дырявую серую шаль женщина лет сорока с лишним, смотрит на меня недоуменным и на всякий случай враждебным взглядом.
-Вам кого? – резко спрашивает она.
-Зимины здесь проживают?- сухо говорю я, видя, как она морщится от запаха сигаретного дыма. Пускай помучается, не умрет. Она смотрит почти удивленно.
-Нет. Вы разве ничего не знаете?
Странно, во всех прочитанных мной книгах была такая фраза: вы, что, ничего не знаете? Как все повторяется, до тошноты. Что ж, будем вести себя, как герои тупой бульварной книжки.
-А что я, по-вашему, должен знать?
Говори неприязненно, и люди тебе откроются, это закон подлости. Одиноким теткам, вроде этой, плевать на хорошее отношение, им важно уже то, что в их дверь вообще кто-то постучал. Ее взгляд, как и ожидалось, смягчается, она явно довольна, что можно с кем-то поболтать. Хорошо хоть в дом не затаскивает.
-Лет пять назад, в самый кризис, Зимин-то, Сашка, напился в дымину, пришел так на службу, его уволили в два счета. Он запил, жену избивал, она у него по стенкам летала, крики ночью спать не давали. Дочки у них уехали, Лариска одна осталась. Потом Сашку нашли замерзшим в какой-то канаве, кое-как схоронили. Лариса совсем свихнулась, на похоронах едва на гроб не кинулась, так рыдала на показуху, всем, кто пришел, стыдно было, ну горюешь, так зачем выставлять-то? Она ни с кем не общалась, из дома почти не выходила, потом кричала по ночам, еще громче, чем раньше, достала всех за месяц. Громко так кричала, аж мороз по коже шел. Раз я зашла к ней сюда, так тут у нее из посуды одна жестяная чашка да ложка, а она сама корчится в легком летнем платьице на диване, поджав голые ноги под себя и раскачивается взад-вперед, и стонет, протяжно так стонет. Ну мы «скорую» вызвали, ее сразу в больницу увезли. Потом сын мой, Гриша, ее навещал, ему сказали, ее в психиатрическое перевели, в психушку, значит. Там она и сидела, а что с ней сейчас, я не знаю, наверно, умерла. Сын к ней еще ходил, про завещание спрашивал. Девчонок тут никто не видел, ну это я про Еву, конечно, Ритке-то вообще без разницы на мать, а я за ней последнее время ухаживала, уже когда ее из школы выгнали, она прямо на уроках истерики закатывала, представляете? Сын меня сюда и вселил. А и верно, Ритке квартира не нужна, а Еве тем более.
-Значит, никого нет. А где теперь Ева? – осторожно спрашиваю я.
-Ева-то? – смеется тетка,- она замуж вышла, еще на втором курсе, за Юрку Нестерова, так с ним и живет, а он в бизнес подался. Они в Центре живут, на Красноармейской, Ева сюда не заходит.
-А Рита?
-Ритка здесь живет, дуреха, - неприязненно отвечает моя осведомительница, в которой я с трудом могу признать нашу соседку, тетю Зину, с третьего этажа, она иногда помогала моей матери. Морщины, махинации с квартирой и любовь к сплетням сделали ее похожей на старого облезлого хорька, однажды я видел во дворе такую собаку, такого же хорька. – Она где-то ребенка нагуляла, с работы ее вышибли, она вроде ничего не кончила, а может и нет. Она продавщицей работает, а ребенка с собой таскает в магазин, стыд-то какой! В детсад не отдавала, теперь, вот, в школу сплавила, одна ходит. Он из дому даже особо не выходит, такой же нелюдим, как мать. У Сашки от прошлой семьи осталась еще квартира, там вообще темный ужас был, он ее в аренду сдавал, так Ритка там и живет, со мной и не здоровается, в упор не видит.
-Ясно, тетя Зина,- холодно говорю я. Она даже отшатнулась, щурится изо всех сил.- Не узнаете? Я Влад, я раньше жил в квартире на четвертом этаже, над вами.
-Господи, Влад, ты что ли? – потрясенно выдыхает соседка. Ручаюсь, вечером о моем приезде будет знать половина Оганера, впрочем, мне безразлично. –Вообще не узнать. Ты уехал, никаких вестей не было. Зачем вернулся-то в наше болото?
-Так,- небрежно отмахиваюсь я,- знакомых жаб повидать. Бывай, тетя Зина.
Она с готовностью захлопывает дверь у меня перед носом, я спускаюсь на четвертый этаж.  Стучусь снова. Дверь открывает Рита. Она постарела, пепельные волосы совсем выцвели и неухожено спадают на плечи, рука, держащая дверную ручку, с обгрызенными ногтями и подрагивает то ли от напряжения, то ли от пьянства. Серый свитер и серые джинсы, мешком висящие на ней. А в глазах, секунду недоуменных, вспыхнул и горит огонек холодной, слившейся с ее душой, ненависти.
-Ты,- спокойно говорит она.- Опять ты. А знаешь, я даже не удивлена, ты не мог не вернуться. Странно, что вытерпел так долго. Не мог не вернуться за ней, так? Не отвечай, видишь, я понимаю тебя с полуслова, я читаю твои мысли.
-Я могу зайти?
-Хотелось бы сказать тебе: проваливай, но не могу. Глупо, да?  Заходи, мне, в принципе, уже все равно.
В квартире за много лет ничего почти не изменилось, та же мебель, и стоит так же, только обои другие, бледно-зеленые с серыми разводами. Я машинально обхожу всю квартиру, хозяйка одергивает меня.
-Ты мне сапогами наследишь на ковре, на улице же дождь! И плащ сними, с него капает.- Я молча повинуюсь. Иду на кухню, где так же возвышается тонкий белый шкаф, таивший раньше в себе мой любимый шоколад, теперь в нем, похоже, посуда и гречневая крупа. Занавески на узком небольшом окне, под которым отец водил свою любовницу, новые, тонкие, уже насиженные мухами, с зелеными полосами на белом шелке. Рита ставит чайник, ходит по кухне, стараясь меня подчеркнуто игнорировать.  Ей это плохо удается.
-Надолго приехал?
-Не знаю, - усмехаюсь я.- Можно у тебя курить?
-Сколько влезет. – отзывается она. Я приоткрываю окно и с наслаждением затягиваюсь. Внизу дождь поливает мою машину, опять придется ее мыть.
-Хорошо выглядишь, - неожиданно говорит она. – Намного лучше меня. И машина новая, черная. Красивая. «Ауди», насколько я могу судить? Просто сын обожает машины, совсем меня ими достал. – в ее голосе звенит гордость вперемешку со слезами.
-Красивая,- соглашаюсь я.- В кредит взял. Полтора года выплачивать, не меньше.
-Где-то работаешь? Садись, чай готов. Правда, у меня к нему только слайсы.
-Сойдет. Нет, не работаю, полторы недели как вернулся из армии.
-И что ты там делал?
-Служил в военном госпитале. – сухо отзываюсь я, прихлебывая горячий чай без сахара. Не особо хочется распространяться о себе полузнакомому человеку.
-И сразу к ней,- как эхо, говорит Рита. Я против воли улыбаюсь.
-Успокойся, не сразу. Мне еще надо где-то устроиться, на первое время.
-У меня тебе делать нечего,- отрезает она.
-Я знаю.
Она идет к себе, возвращается с бутылкой водки.
-Может, за встречу? А то я тебе, дура, чай сливаю, кому он нужен.
Она разливает водку по рюмкам. Резко опрокидывает огненную воду в себя, занюхивает колбасой, заметно морщась. Я наливаю себе дважды, скучно на нее смотреть. Она начинает пьянеть, глаза недобро поблескивают.
-Знаешь, а ведь я тогда реально страдала после твоего отъезда,- невесело говорит она, разминая в пальцах кусок колбасы,- влюбилась в тебя, малолетка, ждала, вдруг приедешь. Ты мне полжизни испортил, а я тебя и обвинить-то нормально не могу, наивная глупышка.
-Но нашла же кого-то,- возражаю я, пожимая плечами.- Соседка мне сказала, что ты родила сына, в школу его отдала. Значит, не так уж и одинока.
-Дурак ты, Зимин,- резко смеется она, уронив голову на руки, так ей, видите ли, смешно. – Кого я, по-твоему, такая найду, некрасивая, без перспектив, приемная, еще и с твоим выродком на руках, а? Совесть имей, если она у тебя вообще была.
Теперь моя очередь смеяться.
-Тебе сколько лет, Ритка? Двадцать пять? А врать до сих пор не научилась?
Она злобно смотрит мне в глаза.
-Ты на него только взгляни! – шипит она,- Он же твоя копия, тварь. Хоть бы раз позвонил что ли, мы же вроде как семьей были, так нет, я же тебе до лампочки! Давай, сейчас он со школы придет, посмотришь на свое отродье. А потом иди, иди, стучись в двери к своей богачке, умоляй о встрече. Она тоже здесь ни разу не была, и мать чокнутую в психушке кто навещает?! Только я к ней хожу, а никому мы больше не нужны, понял? Проваливай!
Дверь скрипит.
-Мама, я дома,- кричит от порога звонкий мальчишеский голос, меня передергивает. Рита криво усмехается. Невысокий худенький мальчик в школьной форме заходит на кухню и окидывает меня недоуменным взглядом. Невысокий, уже с копной нестриженых черных сальных волос и большими, обведенными кругами, черными глазами. Он машинально подходит к матери, та издевательски глядит на меня.
-Ну, что, как в зеркало смотришься, а? – она сухо смеется, - Язык проглотил? Я тебе парня не отдам, так и знай, и сюда можешь не заявляться! Женька, иди к себе,- она поправляет ему форменный пиджак и шутливо щелкает по носу,- сейчас вот дядя уйдет и мы с тобой пообедаем нормально. – мальчик убегает.- Сейчас он уйдет, эта тварь, которая меня в семнадцать лет обрюхатила, и больше не вернется!
Я криво улыбаюсь, затягиваясь очередной сигаретой.
-Помнится, это ты на меня запрыгнула в вечер перед выпускным, чуть скандал не закатила, что я не ведусь на твои чары недоделанные. Можешь не беспокоиться, твой сын останется твоим, мне он не нужен. Могла бы, в конце концов, и аборт сделать.
-Да ну? Меня мать, как живот увидела, выперла в эту квартиру, мы даже не общались. Она сама хотела от твоего папаши забеременеть, да не выходило, а тут приемная дочь ее обставила, разве можно такое стерпеть? – она выдыхается и смотрит на меня тяжелым безнадежным взглядом.- А я и не хотела аборта. Думала, ты меня не любишь, так у меня хоть часть тебя останется. А еще знаешь, я ждала эту нашу встречу, столько раз представляла, как все-все тебе расскажу, а теперь мне и сказать нечего. И на алименты на тебя в суд подавать я не стану, не из-за благородства, просто не хочу тебя видеть. Катись обратно в свой госпиталь, а нас оставь в покое!
Мне здесь делать и так нечего, я прохожу мимо нее, пока она сдавленно рыдает, отвернувшись от меня, и захлопываю за собой дверь. Справки я навел. Мне нужна Ева, я приехал за ней.   
2.
Ночь приходится пережидать на вокзале, в машине. Здесь ее хотя бы можно загнать под навес, чтобы дождь не поливал ее так сильно, как соседние крыши и редких прохожих в пять утра. Все живое смылось отсюда, и делать мне здесь нечего. Деньги остались, накопленные еще в армии, их хватит недели на три. Хорошо, сигареты есть, они заглушают голод.
-Эй, - в боковое стекло стучится небритый парень в кожаной куртке.- Закурить есть?
Всем нужно одно и то же. Я приоткрываю стекло и неприязненно отвечаю.
-У самого мало осталось. – у того отвисает челюсть, у меня, впрочем, тоже.- Артем, ты что здесь делаешь?
-Черт, я думал, крыша едет, а это точно ты. Пустишь в машину?
Артем заваливается на переднее сиденье, с наслаждением вытягивая ноги и стреляя у меня сигарету. Он изменился мало, только глаза еще больше запали.
-Чего стоим, кого ждем? – я криво усмехаюсь.
-Некуда ехать, только вчера с дороги.
-Давай ко мне. Я покажу, куда.
Машина утром едет быстро, пробок в семь минут шестого утра почти еще нет, они будут через полчаса, когда откроется комбинат и заводы. Мы едем в Центр, по Озерной, потом Артем указывает в какой-то переулок, я поворачиваю, мы тащимся дворами на малой скорости, не выше 20, машина прыгает на ухабах, нас подбрасывает к потолку на сиденьях, даже ремни не держат. Свернув еще глубже во дворы, я останавливаюсь у облезлой типовой девятиэтажки.
-Где это мы?
-Общага педагогического училища, - отвечает Артем. – Авто придется оставить здесь, его там ставить некуда. Нам на седьмой этаж.
-И давно ты в педагогическом?
-Что мне там делать? Нам на хату Игоря, он тут аспирант, у него отдельная комната.
Припоминая мою жизнь в красноярской общаге меда, легко представить, какая у Игоря хата. Нас встречает сам хозяин, напяливший за восемь лет очки с толстыми стеклами, взъерошенный, и еще больше съежившийся, в толстом коричневом свитере и спортивных штанах. Артему приходится меня представлять, пока Игорь соображает, кто я и что тут делаю, в его святая святых. Потом Игорь рыщет по своим заначкам, вытаскивает  начатую бутылку водки и соленые огурцы с подоконника. Возле чайника, в углу, по-хозяйски за отклеившимися обоями шуршат тараканы, с ними тут на равных, они даже клички имеют.
-Так, нет,- протестую я,- водки мне хватит. Вчера знакомая напоила, с утра башка трещит. Чаем обойдусь.
-А за встречу?
-А потом мне куда? Ногами вперед? – мрачно шучу я в ответ, пристраиваясь за колченогим столом.
-Я тут один, соседи вечером завалятся, - объявляет Игорь.- Впрочем, Артем тут тоже живет, нелегально, коменданту на лапу дали. Как еще не выгнали, это вообще отдельная история. Артех, будешь закусывать?
-Давай,- Артем вертит на вилке огурец, разгрызая его минуты три.- Игорек у нас метит в профессора, лебезит перед каждым преподом училища, многотомный труд пишет, он, видите ли, самый умный.
-Не труд, а диссертацию,- обиженно отвечает Игорь, - хотя какое тебе до нас дело?
-Дело мне есть,- отзываюсь я,- хотя бы потому, что дня на три вам придется пустить сюда меня, я здесь перекантуюсь, пока на работу не устроюсь.
-Только под кроватью,- настороженно говорит Игорь, я киваю.
-Мне без разницы. Кстати, байки забросили? За них можно было бы выручить деньги, дать коменданту и забрать себе еще комнату.
-Давно с рук сбыли,- усмехается Артем,- мой разбитый, только на свалку, за него рубля не выторгуешь. Государство квартиру мне обещало, а показало кукиш, сам видишь. А мне пособие полагается, как безработному и малоимущему. На завод хотел устроиться, не прошел, выперли через полгода. Видите ли, подозрение на туберкулез, им слабосильных не надо, смертей на рабочем месте испугались. Тогда жил в общаге завода, потом ушел к Игорьку, который меня терпеть не может.
-Артем, да брось!
-Заткнись! – Артем опрокидывает в себя рюмку, почти не морщась. – Пошел на вокзал, а тут ты.
-А что я? – изображаю наигранную скуку.- Тоже с общаги, только меда, семь лет там просидел, тихо, как мышь, лишь бы комендант не засек да не выгнал. Потом в армии год по контракту, только что оттуда.  Так что, парни, не надо на меня наезжать, и гнать отсюда, и кидать мне в лицо свои проблемы, мне вообще фиолетово! Сказал, на три дня, значит на три дня. Думаете, мне ваше государство сильно помогло? Да так же как вам. Я своего дома с семнадцати лет не имею, одни понты, да машина в кредит под липовые обязательства. И не надо меня по этому поводу дергать!
-Ладно, Влад, остынь,- смягчается Игорь, - никто тебя не дергает, всем без разницы.
Артем, уже выпив почти всю бутылку, колотит кулаком по столу, пьяно ухмыляясь.
-А мне вот не без разницы, меня все достало, пацаны! Все достало! Я вон тебя увидел, думал, круто, хоть кому из наших повезло, а ты тоже без кола и двора. А меня зачем с завода выперли, а? – он закашливается, потом продолжает,- я мог бы как человек работать, а меня сюда, на вот, дерьмо детдомовское, сиди и не рыпайся.  И Игорек, хорош пургу гнать, тебя не сегодня-завтра выгонят с училища, ты там всем глаза намозолил. Тебя там держат только за то, что ты спишь с дочкой декана, и это все знают,- он смеется, тыча в приятеля пальцем.- Елозишь перед ней, как собачка, любого скандала боишься, сюда ее не водишь, чтобы не морщила носик от нашей вони. – Артем ерзает на стуле, отчего тот нещадно скрипит, я доливаю себе водки из остатков, обозленный Игорь глушит свои огурцы и затягивается несколько раз подряд.- А помните, пацаны, как мы гоняли по городу? – мечтательно тянет Артем.- Помойки жгли, псин бродячих давили пачками, и плевали на весь мир. А выросли и все, клетка. Капкан. И мир с радостью плюнул на нас. Помнишь, Игорь, как меня с индустриального универа выперли, я до проходного порога двух баллов не добрал, а физику сдал лучше, чем весь детдом? Нет два балла и до свидания. А в колледж я не пошел, я ж самый умный. Сразу на завод, а  там больница на полгода с тараканами и уколами. И все – волчий билет, тяжелая болезнь, видите ли, к работе на металлургическом предприятии непригоден. – он повторяет это по слогам несколько раз, еще больше распаляясь. – Не-при-го-ден. А в этом городишке чертовом четыре завода и комбинат, и все металлургические, и НПЗ нефтяной, и где, спрашивается, мне работать? В армию не пошел, думал откосить, потом прибежал а, непригоден, опоздал. Не пойду же я в пед Игоречкин, кому он нужен, шарага! – презрительно сплевывает он на стол, Игорь морщится, я отодвигаю локоть в сторону. –У меня гордость есть, мне декановы дочки по барабану, своя была девка. Пока волчью справку не получил. Мне, понимаешь, рекомендовали сменить климат, свалить отсюда, а куда? У меня, что, вагон любящих родственников, по их мнению? Девка чахлых детей не захотела, с Игорьком гуляла, потом и его кинула, сбежала черт знает куда, тварь. Мы разбегаемся по делам, Земля разбивается пополам,- тянет он заунывным голосом строчку из какой-то песни. –Надоело.
-Надоело нытье твое выслушивать,- резко кричит Игорь. – И так тошно, еще ты. Заткнись и не напоминай мне о Лене, понял? Я же кто, по-твоему, я же не человек! Я собачка. Игорек, подай то, Игорек,  принеси это, Игорек, люби меня, Игорек, проваливай, у меня голова болит! – он передразнивает писклявый тонкий голос своей девки.- А я на нее смотрю и думаю, сейчас ее убить или потом. Сплю с ней, ее папаша радуется, я ж им наврал, что в своей квартире живу. Ее предки на седьмом небе, могут мне сплавить свою старую деву, ей же почти тридцатник, двадцать девять лет, а она вообще девственницей была! Как с цепи сорвалась, давай ей любовь без передышки. Замучила она меня, парни, хоть на стенку лезь! – он лезет к бутылке, обнаруживает, что она пуста, зашвыривает ее под стол. У меня, еще с детства, осталось пристрастие к шоколаду, я его в кармане вечно таскаю. Шоколадка полурастаяла, но я ее все равно грызу, все равно больше есть нечего, одни огурцы в рассоле, который через пять минут разойдется по глоткам быстрее скорости света.
-Взять бы их всех да перестрелять, как собак,- шипит Артем, вытаращив на меня угрюмые глаза.-Всех. Тетку в больнице, что мне туберкулезную справку выписала. Старшего механика цеха с комбината, который меня уволил без пособия, как щенка на улицу выкинул. Катьку, которая умотала с первым встречным на юга, всех!
-Оружие где возьмешь? – мрачно усмехаюсь я, затягиваясь последней сигаретой.- В армейке так деды орали, напившись, калаши хватали и носились по казармам, заставляя нас их сапоги вылизывать. Думаешь, тебе одному надоели проблемы? Только без оружия никуда, пацаны! Сила в нем, только в нем. И правда. Кто сильнее, тот и прав. А с пьяных глаз говорить бесполезно.
-Я не пьян, - медленно говорит Игорь. – И ты не пьян, а он проспится, но от слов своих не откажется, он так постоянно стонет. Ты на понтовой машине своей зачем сюда приехал? На вокзалах ночевать?
-Тебе это ни к чему,- холодно отрезаю я. Артем неожиданно поднимает голову.
-А мне плевать, парни. Вы со мной или только на кухне мы такие смелые?! Я жить хочу, как люди, нормально жить хочу, и никто мне не помешает жизнь устроить! Так, как мне надо. Пошли вы все. Люди послали нас, надо послать людей. Только я не дурак, сам  знаю, на голой мести далеко не уедешь.
-Оружие можно сделать,- говорю я, - нас в армейке деды учили, пока мы сами дедами не стали. –Мне тоже есть кому мстить, Артем, я с тобой.
-Я тоже! – выпаливает Игорь. – у меня знакомые люди есть, они помочь могут.
3.
Норильское бюро судебной медицинской экспертизы своего здания не имеет, помещается там же, где управление Федеральной службы по контролю за оборотом наркотиков. Большое серое здание на углу Озерной и Красноармейской улиц, в самом центре города, рядом с площадью Нефтяников.  Судебно-биологическое отделение соседствует с химическим плюс токсикологическая лаборатория. По документам меня отправили в химотделение помощником заведующего на испытательный срок.
Здание поделено практически на две половины, их соединяет что-то вроде крытого перехода, одна половина наша, вторая отдана нарколовцам. В отделение сегодня принесли образцы изъятых при облаве веществ, на рынке точку накрыли, приходится торчать у микроскопа, проверять подозрение на героин. Долго возиться с микропрепаратом не надо, совпадение стопроцентное. Выправляю сопроводительный лист, иду к себе в кабинет, закрыв лабораторию. В кабинете, мне сказали, меня ждет уполномоченный из ФСКН. Уполномоченный оказался женщиной, девушкой, когда я захожу, она стоит, уткнувшись в какие-то документы, мне виден только строгий четкий профиль из-под свисающих на лицо стриженых до плеч темных волос с заметным рыжеватым отливом. Не очень высокая, на каблуках, в форме, красиво прилегающей к телу. Когда я вошел, она оглянулась. Иначе и быть не могло.
-Вот заключение по микропрепарату,  лейтенант Нестерова,  совпадение с гипотезой стопроцентное.  Вас можно поздравить с удачной охотой?
-Благодарю,- немного смущенно отвечает она, глядя на меня прямым открытым взглядом. – спасибо за содействие.
Она берет документы и поворачивается, собираясь уходить.
-Может быть, все-таки хоть поздороваешься, Ева? – насмешливо спрашиваю я, глядя в ее резко выпрямившуюся спину.- Не такие уж мы чужие люди.
Она останавливается у двери, взявшись за ручку.
-Давно не виделись, Влад,- тихо говорит она,- не ожидала, что еще встретимся. Извини, мне надо идти.- Она выскальзывает за дверь, я слышу как резко, быстро и недовольно стучат по мощеному плиткой полу ее тонкие высокие каблуки.
Вечером я жду ее на парковке, в машине. Она идет мимо, к автобусной остановке, я окликаю ее.
-Тебя подвезти? Сегодня на улице холодно для пешей прогулки.
Она подбегает, действительно замерзшая, садится на переднее сиденье и устало пристегивается.
-Мне тут не очень далеко, Красноармейская, 89,- она упрямо смотрит прямо перед собой,- извини, что сегодня так резко убежала, правда куча работы, даже поговорить толком не успели.
-Да без разницы,- усмехаюсь я,- Ты куришь?
-Нет,- она поеживается от ветра, я закрываю стекло с ее стороны, с моей для нее сквозняка не будет.- А я не могу без сигареты, сейчас, через минуту поедем.
-Ты вернулся насовсем?- немного неуверенно спрашивает она.
-А ты как хочешь? – она смеется.
-Я-то при чем? И все же хорошо, что ты приехал, сработаемся.
-Ты замужем? – спрашиваю я, выруливая на дорогу. Хотя ответ мне известен.
-Да. – спокойно говорит она.- Юра сделал мне предложение на втором курсе, тогда же и поженились. А ты женат?
-Да,- усмехнувшись, говорю я.- Обвенчан с работой. Что тебя занесло в ФСКН, ты же вроде тоже уехать хотела?
-Хотела,- она невольно вздыхает.- а зачем? Юрка здесь решил дело открывать, родители его в стартовый капитал вложились, теперь у него магазин есть на Озерной, постепенно раскручивается. Тут и друзья его остались, Женя с Витей, так что магазин на деньги их товарищества строился, у мужа доля немного больше, чем у них. Женя женился, мы дружим семьями, у него девушка, Аня, она еще в параллели училась, помнишь?- конечно помню, фыркаю я про себя, особенно Женю с Витей, двух прихвостней нашего лицейского гения Нестерова. Она, не обращая на меня внимания, продолжает.- Витя один ходит, говорит, никто ему не нужен. Юра уезжать не хотел, друзей бросать не стал, и правильно, я мужа поддерживаю. Друзья всегда должны быть вместе. Да и мать у меня здесь, ты не знаешь?
-Знаю,- медленно отвечаю я,- встречался с Ритой.
-Да, она уход за мамой на себя взяла, меня близко не подпускает. А я украдкой езжу, на прогулках мать ловить приходится, благо у меня там медсестра знакомая. Мать совсем плоха стала, не узнает меня, сидит все в коляске, и вперед смотрит, сквозь людей. – голос  у Евы предательски подрагивает, ей явно тяжело и неуютно такое говорить, и с немногими она таким делится, наболевшим. Надо же перед кем-то выговориться. – А папа умер, давно уже.
-Папа? – она вздрагивает, настолько резко и неожиданно звучит мой вопрос.
 – Извини.
-Нет, ничего.- я поворачиваю во двор девятиэтажки. –Все, мы приехали, спасибо большое. Кстати, смотри, на улице правда дождь хлещет. Тебе далеко ехать, может к нам зайдешь? Муж, наверно, уже вернулся.
-Нет, спасибо, у меня есть жилье,- вежливо говорю я. –Передавай привет Юре.
Она вылезает из машины, приветливо улыбаясь мне и идет, пригнувшись под дождем, до подъезда несколько шагов. Дождь ей мешает, но она все равно по привычке аккуратно покачивает тугими бедрами, и стучит забрызганными грязью каблуками. Я некоторое время машинально смотрю на тускло горящую сквозь дождь лампу подъезда, потом резко газую и уезжаю прочь.
Вечером в комнате у Игоря аврал. Туда набилось человек шесть, Артем уже успел купить бутылку, один парень пьет ее прямо из горла, его кадык раздраженно дергается в такт глоткам. Я протискиваюсь к себе в угол, задевая кого-то локтем, тот недовольно ворчит.
-Влад?
-Колян? – мой бывший товарищ по гонкам тоже здесь, однако у меня в последнее время просто парад призраков прошлого.
-Черт, тесно, даже не обнимемся! – Колян вкратце рассказывает о себе, он тоже закончил универ, журфак, по специальности не работал, мест в Норильске нет. Пытался пробиться на завод, там получил травму, рука у него левая покалечена, двух пальцев нет. Родители у него умерли, других близких нет. Подрабатывает, где придется.
-А что с Серегой, не знаешь? – при моем вопросе гул в накуренной комнате стихает, Артем удивленно смотрит на меня.
-Пойдем, поговорим, - мы выходим в общий коридор, к запотевшему черному окну, по которому ползают крупные дождевые капли. – Влад, их сегодня накрыли. На старом рынке точку прижали. Нашу точку. Серегу в перестрелке замочили, Колька прикрыть не успел, сам еле ноги унес, теперь у нас хоронится. Он в долги влез, его прижали, дозы больше не дадут. –Артем нервно закуривает, по его впалым щекам текут слезы.- Они там толкали дозы, понемножку, понимаешь? Совсем чуть-чуть, а тут ОМОН, черт его дери!
-На рынке прижали точку дилеров? – мрачно спрашиваю я.- Сам знаю, мне сегодня этот героин на проверку приносили с ФСКН. Я заключение о соответствии подписывал. Вы тоже с ними?
-Мы братья,- просто отвечает Артем. – всегда вместе. Всегда и сейчас. Выбирай, Влад, тебе придется разобраться, на чьей ты стороне.
-Разве и так не ясно? – взрываюсь я.- Я всегда был одним из вас, и это не обсуждается! Слушай, Артем, пацанов надо уводить. Кольку надо спрятать.
-У него ломка, он без дозы долго не протянет.
-Черт,- я кругами расхаживаю по узкому коридору, вслушиваясь в вопли и веселые крики, доносящиеся из-за закрытых дверей. Пахнет мылом, у кого-то стирка. И сигаретами, крепким дешевым табаком. – у меня в лаборатории остались пробы героина, у нас их не забирают, они потом идут на микропрепараты. А в лаборатории я обычно один, только с санитаром. Но, Артем, там хватит только на одну дозу! Хотя, стой. Я смогу разобрать героин на микроэлементы и приготовить дозу, синтезировать наркотик.
-Только быстрее, Влад, его начнет трясти часа через два. Завтра к вечеру успеешь?
-Должен.
-Спасибо.- он нервно трясет мою руку и глупо улыбается. – Мы с Игорем тоже кололись, несколько раз. Но у нас ломка начнется дня через два.
-На всех не хватит,- отрезаю я.
-Знаю. Я пойду к Круглову, он и держал точку на рынке,  лучшая доза у него. Колян ему должен 48 тысяч. Зеленых. Серегу убили, теперь его долг перейдет на Коляна, ему надо бежать срочно. Можешь его увезти, у тебя машина чистая, по базам не проходила.
-Когда?
-Сейчас. В Снежногорске у него дом бабкин, она умерла, участок там плохой, болото, дом почти осел, но спрятаться там можно. Ему даже не полиция страшна, его Круглов накрыть может. Мы ему водки дали для храбрости, он спит. Увози  его, Влад, только на постах не засветись. Уходите через обводную дорогу, Озерная перекрыта, облава продолжается. К нам не придут, общага чистая.
-Давай. – мы быстро обнимаемся, потом мне передают полностью размякшего Коляна, мы с Игорем волочем его до машины, сваливаем на заднее сиденье. Бензина хватит до Снежногорска, это двадцать семь километров, я кое-как пристраиваю друга и бью по газам. 
4.
К полудню следующего дня героин синтезирован. Санитар поглядывает на меня с подозрением, я говорю, что люблю ставить различные эксперименты с микропрепаратами и несу еще черт знает какую чепуху. Игра того стоила, у меня в кармане три пробирки. Три дозы, Коляну этого хватит на неделю, потом посмотрим, что дальше. Через три дня оцепление с рынка сняли, Артем и Игорь ушли толкать синтезированную наркоту под навес базара, в самый дальний угол под видом дешевой забегаловки, Коляна сплавили на руки мне, я мотаюсь к нему каждые два дня, главные улицы перекрыты по-прежнему, езжу через переулки. Дожди льют вперемешку со снегом, моя машина, увязнув в грязи, превратилась в комок дерьма, к ней страшно даже прикоснуться. Посты на каждом повороте, я психую и доказываю Артему, что машина уже засветилась и рано или поздно полиция заинтересуется, чего это я так часто гоняю в Снежногорск. Артем с пеной у рта обвиняет меня в трусости, говорит, что все скрыто, что Круглов занимает в ФСКН хорошую должность и его теневой бизнес проплачен, и что если мы будем работать на него, нам ничего не грозит. Что посты на дорогах подкуплены и пропускают черную «Ауди» беспрепятственно только поэтому. Мы грыземся, а потом глушим злость до ночи дешевым спиртом. Господи, тут все дешево. Вся жизнь стала дешевкой. Из всех более менее стабильную зарплату получаю только я, ее мы и пропиваем, Артем сидит на подработках, он себя сорвал и не может больше грузить вагоны, как раньше. Игорь получает какие-то подачки от своей любовницы, она его чуть ли не на поводке водит, и не отпускает, закатывает скандалы, говорит, что любит. О Сереге мы не вспоминаем, это запретная тема. Игоря тоже начинает трясти ломка, теперь доза нужна и ему. Сегодня приходили люди от Круглова, дали недельный срок на выплату долга, который за два дня возрос с 48 тысяч до почти 90. Два нарика, два долга, и мы с Артемом на счетчике, как заводилы. Черт, черт и еще раз черт! Хоть самому садись на иглу. Что меня удерживает? Я не знаю, просто неохота подыхать в дерьме, как Колян. Все чаще приходит мысль устроить ему передоз, последний кайф в жизни. Да, так действительно будет лучше, он сам не выплатит долг, его уже списали со счетов. Платить за него мне, а Артему за Серегу.
Колян полулежит прямо на полу, в углу между кроватью и несущей стеной осевшего по самые окна маленького полутемного деревянного домика.  У него снова был приступ, доза почти не действует. Синтезированный героин действует быстрее, но краткосрочнее, чем настоящий, он разрушает живые клетки за пару приемов. Синтетический наркотик любого состава немногим лучше дезоморфина, превращающего человека в гниющего зомби за три дозы. Колян тоже гниет, он исхудал еще больше, почти ничего не ест, только пьет и смотрит на меня жалкими телячьими глазами. Невозможно вытерпеть такой взгляд. Синтезированный героин его убивает, на ногах кожа лопается и отслаивается, оттуда буквально вываливается живое красноватое мясо, на воздухе оно синеет и гниет, я уже замучился накладывать швы на каждую его рану, они расходятся и гниют еще больше. Он почти не двигается, иногда плачет. Пытаюсь его хотя бы водой напоить, он вяло вырывается, ему нужна доза.
-Еще немного, брат,- шепчу я, устраивая его в углу поудобнее и перетягивая жгутом  вздувшуюся коричнево-багровую вену на правой руке, чтобы было легче вколоть несчастные три кубика героина. Это очень много, но если дать меньше, боль не утихнет, а мне не нужен шум. Мы на окраине Снежногорска, здесь полно пустых домов, но стоны Коляна могут услышать и те, кто еще не уехал отсюда и доложить в полицию. Наркоман мало что им скажет, а мне лишний раз светиться ни к чему. Я набираю в шприц героин из своей ампулы почти до отказа. 5 кубиков синтезированной отравы загоняю в плоть собственного друга. Он некоторое время затравленно вздрагивает, но ослабевший организм не может перенести такие перегрузки, по телу начинают пробегать быстрые судороги, изо рта идет белая пена, наконец, голова Коли падает набок. Я с отвращением дотрагиваюсь до его  грязной шеи, покрытой синяками и ссадинами, ищу пульс. Нет. Полная остановка сердца, смерть от передозировки. Моих отпечатков на шприце нет, я работал в перчатках, бросаю шприц и разбитую ампулу рядом с ним. Беру со стола полторашку минералки и выпиваю до дна, все равно трясет, как от холода. Бедный Колян, что же все так по –собачьи вышло? Тело придется оставить здесь, его найдут недели через две, насколько можно судить по опустошенности Снежногорска. Могут и не найти, здесь хватает бродячих собак, я оставляю дверь приоткрытой, запах их привлечет. Они обглодают труп моего друга и уничтожат все следы. Родственников у него нет, никто его не хватится. Прощай.
В общагу Игоря я прихожу злой, как собака, на обратном пути машина застряла в пробке на посту, мои документы проверяли минут пятнадцать, пока я им доказывал, что работаю в токсикологической лаборатории Управления ОВД по Норильску. А у меня  в кармане куртки две ампулы для Артема и Игоря, и меня колотит от злости, и как клетка над головой. Капкан. Нет, пока с меня только взяли штраф за превышение скорости, в дождь со снегом, в метель на обледенелой трассе нельзя, видите ли, ехать на 140 километрах. А мне плевать. Иду к Артему, вытряхиваю на стол ампулы, они катятся по клеенке, с легким звоном, он испуганно сгребает их рукой, я мрачно улыбаюсь.
-Все, Артем, с меня хватит, ты меня слышишь? – резко говорю я, пытаясь оторвать его от благоговейного созерцания героина. – Ты говорил, мы только разок уколемся. Разок уколемся, разок толкнем дозу, разок возьмем в долг, да?! Артем, все, точка! Они меня прикончат, ты понимаешь? – мои пальцы дрожат, и это меня бесит и выбивает из колеи. – Сегодня опять проверяли документы. Санитары меня подозревают, я не могу готовить дозу в лаборатории, ко мне приставили хвост, двое ходят за мной, как приклеенные, а я им улыбаюсь. Улыбаюсь и приглашаю посмотреть на мои опыты, кривляюсь перед ними, распихивая ампулы по карманам. Когда я вечером выхожу из корпуса, у меня карманы оттопыриваются от ампул, если меня окликают, я же вздрагиваю, как от тока, Артем! Если меня остановят, я сорвусь, они меня пристрелят, как собаку. Знаешь, что я сегодня сделал?! Я его убил, Артем. Кольку. Пять кубиков героина, стопроцентный передоз! – как идиот, бегаю кругами по шести квадратным метрам чертовой комнаты Игоря, черт бы его побрал вместе со всеми нами! – Мне надоело колоть ему дозу и смотреть, как он дохнет. Хотя чего я оправдываюсь, а? – теперь уже я почти плачу, ненавижу себя. – Я же хотел его убить, а? Скажи, что хотел. И убил. Мы с ним на байках гоняли по Оганеру, мы же с одного двора, а теперь я ему намеренно вколол лошадиную дозу чертова героина, зачем?! За что? Что он мне сделал? Что я ему сделал? Все, конец, я соскакиваю, мне проблемы не нужны, Артем, ты понял? Я ухожу. – иду к двери, запутываясь в проводах на полу и низеньких табуретках.
-Влад, ты спятил? –злобно шипит мне в спину Артем,- куда ты теперь пойдешь, а? У тебя же ничего нет, кроме задолженной машины, тебе счета за кредит приходят, ты их не оплатишь. Не оплатишь без нас. Раз. Ты убил нашего парня, Влад, ты с нами кровью повязан. Два. Я тебя пригрел,- он плаксиво ломается, потом хохочет истеричным визгливым смехом,- ты много о нас знаешь, ты в курсе, что Круглов тебя на счетчик поставил?
-Представь себе!
-А ты не огрызайся на меня, - миролюбиво говорит Артем. – я тебе не собачка. Ты сам у меня собачка,  я держал точку на рынке и за своих людей я порвать могу, понял?! Считай, что ты у меня на крючке. Не доберется до тебя Круглов, я сам доберусь, убийца чертов! Сбежать ему захотелось, вы поглядите! Соскочить! – он снова смеется и залпом выпивает полную рюмку, не закусывая. Меня против воли передергивает от страха и жалобной ненависти, он видит это и улыбается. – Нет, Влад, отсюда не соскакивают. Отсюда вперед ногами выносят, иначе никак. Ни-как,- повторяет он нараспев. – Круглов заведует твоей лабораторией, я ему про тебя рассказал, он хочет, чтобы ты готовил героин для него отдельной партией, да, он сам на игле. Не смог удержаться от соблазна.  Ты ему 90 тысяч должен, да еще и труп на тебе висит. А я быстро доложу, куда следует.
-Ты мразь, да я тебя голыми руками убью! – рычу я, пытаясь броситься на него, он отскакивает к стене и вытаскивает из кармана тускло сверкающий в свете желтой скверной лампочки нож. Пару раз тычет в меня, я вынужден отпрянуть к стене. Он усмехается.
-Вот видишь, я сильнее тебя. А кто силен, тот и прав, сам знаешь. Не мы установили правила игры, но мы по ним живем. А теперь слушай сюда и молчи. Работать будешь так же, как обычно, героин переправлять Круглову через меня, я теперь его доверенное лицо, не веришь? Повезло, должно же и мне когда-нибудь повезти. Труп на тебе повис, я сдам тебя, но чуть попозже, сам видишь, проблем много, надо их прежде уладить. И не рыпайся, Круглов мужик умный, быстро тебя раскусит. Надеюсь, больше вопросов нет?
-Нет,- угрюмо отвечаю я, вылетая из комнаты.
-Возвращайся поскорее,- глумливо кричит мне вслед Артем. Игорь все время валялся пьяный на своей койке, бесплатное приложение к своему боссу.
Черт, бежать мне реально некуда.
Несколько часов я бесцельно шатаюсь по городу, кружа возле здания своей лаборатории. Моей – да я в ней только помощник заведующего. Возвращаться и слушать очередную ругань и стоны мне противно, идти сдаваться полиции за убийство я не собираюсь, ждать мне здесь некого. Капкан. Еще и дождь, для полного счастья.  Из дверей выбегает Ева, черт, у меня еще сохранилась гордость, я отшатываюсь в тень, но она идет в моем направлении, свернув за угол, она упирается в меня.
-Привет, Влад.- устало говорит она, поглубже запахиваясь в теплое пальто.- Что ты тут стоишь?
-Не знаю,- честно отвечаю я.- Тебя жду. Хочешь, провожу до дома?
-Ты сегодня не на машине?
-Она на техосмотре,- выпаливаю я первое, что пришло в голову. – Я решил пройтись пешком. Работы аврал, продохнуть некогда.
-Точно,- соглашается она, и идет рядом со мной к повороту на Красноарме йскую, через площадь. У меня есть зонт, я его раскрываю над ней, она кивает.
-Ты любишь все те же книги, Ева?- спрашиваю я.
-Зачем тебе?
-Хочу проверить, насколько ты изменилась, - я криво усмехаюсь, - осталось ли в тебе что-то от маленькой девочки, жившей в квартире этажом выше меня. Не думаю, что ты сильно ладишь с мужем.
-Почему? – она резко поворачивается ко мне. Я протягиваю руку и убираю с ее лба спутавшиеся от сильного ветра волосы, она перехватывает мою руку и роняет.
-Хотя бы потому, что он никогда не встречает тебя с работы и не подвозит домой. И не говори, что у него много дел.
-Именно это я и скажу,- возражает она,- он хочет расширяться, все деньги вложены в дело, и машина тоже. Можно и походить пешком.
-В таком случае ты просто дура,-  жестко улыбаюсь я,- он тебя не стоит. Ты ни разу не улыбнулась за все наши встречи, ты повторяешь дежурные слова о любви к нему, как попугай, он же тебе не нужен, признай? Тебя держат около него только его деньги, я же вижу тебя насквозь, он на это не способен, так?!- я снова пытаюсь прикоснуться к ней, она отдергивает руку, я хватаю ее за пальцы, фонарь высвечивает на моем левом запястье тонкие  белые шрамы, оставшиеся с выпускного. Я ловлю ее взгляд, она смотрит на мою руку. – Помнишь? Я сделаю это для тебя снова, если захочешь.
-Отстань от меня!- испуганно кричит она, стараясь переорать свистящий в лицо ветер,- Чего ты от меня хочешь? Кто ты такой, чтобы лезть в мою жизнь и судить меня?! Не трогай моего мужа, слышишь, не лезь к нам! Я уже говорила, мне плевать на твои шрамы, Влад. Ничего не изменилось! Ничего!
Ее подъезд. Она вырывается и бежит к двери, влетает внутрь и исчезает. Я ее не преследую, мне все равно. Дождь продолжает бешено хлестать вперемешку со снегом, фонари и красно-оранжевые огни почти не видны в ноябрьских сумерках, переходящих в ветреную промозглую ночь. Мне некуда идти, нужно возвращаться в мой единственный приют. До  глубокой ночи я торчу в коридоре Игоревой общаги, где мы прячемся, добивая пачку своих сигарет, и тупо смотрю в черный квадрат окна, в глубине которого проезжают трамваи и ползут по ледяной трассе чьи-то машины. Куда они едут, интересно? Все куда-то едут, все куда-то бегут, и только мы застряли здесь, на краю земли, на краю жизни, потерявшись в темноте бескрайней северной тундры.  Как по-идиотски все перепуталось, я, Ева, Артем, Колян, героин, моя дурацкая страсть к ней, и моя же ненависть.
5.
Игорь продолжает толкать героин на рынке, в своей забегаловке, у него там знакомые из полиции. Он объясняет им, что приторговывает паленой водкой, они смотрят на него сквозь пальцы. Деньги на содержание точки дает его любовница, за эскорт-услуги. Игорь себя уже просит звать  уличной путаной, мы ему не перечим. Когда он напьется, начинает крушить все подряд, раз мы сцепились, я разбил ему очки и осколки врезались прямо в глаз, он дико взвыл, а потом привалился к стене и рыдал, как ребенок, кровавыми пьяными слезами. Глаз не вытек, Игорь ходит теперь с пластырем, пластырь грязный, серый с черными катышками, менять его он боится, говорит, больно. Артем совсем озверел, помыкает нами, как хочет. Круглов из него душу вытрясает, требует товар и срочно. Я нарочно тяну с партией, выдерживаю три дня, потом переправляю товар. Партия большая, 230 граммов чистого героина, несколько десятков сотен 0,1-граммовых доз. Накроют – конец всем. Люди Круглова принимают товар и уходят, я спрашиваю про свой долг, они только усмехаются и требуют заткнуться. Такая же партия нужна через полторы недели, все и сразу. А за мной в лаборатории следят в открытую, два санитара. Они не из кругловской шайки, не проплаченные. А ФСКН буквально через дверь, пусть он и в ведении МВД теперь, а не отдельная структура. Иногда я сравниваю себя с мышью в мышеловке, рядом с норой кота. Шаг влево – капкан захлопнется, счетчик встанет и за мной придут, шаг вправо – ищейки пронюхают и схватят меня, упекут в тюрьму, а там я либо загнусь через полгода от туберкулеза и это еще будет лучшим вариантом, либо с воли придет сигнал от Круглова и его шестерки с радостью мной займутся. Шаг назад не сделаешь, спрыгнуть нельзя, тут мне переступит дорогу Артем со своими прихвостнями, один из которых я. Шаг вперед – еще глубже увязнуть в наркоте, колоться самому и ждать, пока милосердная передозировка не оборвет мои проблемы или стать дилером и зависеть все от того же Круглова, невзрачного мужчины в роговых очках, с небольшой бородкой, одетого всегда в костюм из последней коллекции или как там это называется. Итого – кружиться на месте, шарахаясь от собственной тени.
Ноябрь заваливает город мокрым хлестким снегом и пронзительно и надоедливо завывающим ветром, гудящим в проводах, мелко вибрирующих, когда под ними проезжают машины, захлебываясь в пробках. Каменные коробки по сторонам дороги потемнели от дождя, от льда, налипшего на их карнизы. Сегодня минус двадцать пять, вчера было восемь, завтра и на следующей неделе обещают тридцатиградусные морозы и это еще не предел. Банк требует с меня выплаты ежемесячной платы за автомобиль по кредиту и расписывает мне по автоответчику капающие проценты и возрастающую сумму. А денег у меня нет вообще, Круглов и не думает со мной рассчитываться, на службе за мной следят, зарплату задерживают, Артему и его шайке пить не на что, меня избивали пару раз в углу общажной комнаты, там же мы потом и спали, больше негде. На работе приходится пользоваться старым приемом и замазывать синяки тональным кремом, нашедшимся у Игоря, наверно, у подружки украл. Даже Игорю нужны от меня деньги, и доза. Ломка трясет их все чаще, на мне пока еще не пробуют, героина мало, его не хватает, а я единственный, кто в состоянии его синтезировать и обеспечить почти бесперебойный приток дозы. Мой долг Круглову не растет, пока, но никуда не девается, а как и главное чем его отдавать я не имею ни малейшего понятия. Странно это говорить, но у меня еще осталась гордость, я не опущусь до воровства на улицах. Да, до убийства уже опустился, дальше падать вроде бы некуда.
Тайком от Артема я послал запрос в свой военный госпиталь, могут ли они принять меня туда на сверхсрочную службу, жду ответа. Они молчат, а времени меньше и меньше, если я хочу сбежать отсюда, пока меня не пришили в подворотне. Денег нет даже на сигареты, а курить хочется очень, дешевые конфеты Игоря мне помогают плохо. Бесит еще и это, раньше курева хватало всегда, даже в армейке мы могли им разжиться, а здесь нет ничего. И что мне дальше делать, я не знаю, правда не знаю.
Сейчас у Евы перерыв, она в это время каждый день бежит в кафе напротив. Кафе на другой стороне здания, между ним и площадью узкая подворотня, где запрещено парковаться из-за угрозы обрушения аварийного массива. Ну, стоять там не запрещено, тем более что это одно из немногих мест, куда не так сильно задувает ветер и не очень холодно. Если не считать тридцати градусов.
Вот она, бежит, как всегда, никого не видя. Бежит, запахиваясь на ходу в тонкое пальто в конце ноября, в высоких сапогах и тонких капроновых колготках. Она совсем не следит за собой, не обращает внимания на холод. Ей нужны хотя бы теплые вещи, она лжет мне, что ладит с мужем, естественно лжет, она лжет все время. Ее темные волосы с медным отливом растрепаны, она полностью в работе, она плюнула на себя, забыла, насколько она умеет быть привлекательной, она разучилась играть. Заворачивая за угол, она натыкается на меня, вздрагивая от неожиданности.
-Опять ты? – раздраженно говорит она, отодвигаясь подальше,- Что ты здесь делаешь?
-Жду тебя, Ева,- холодно отвечаю я, - Я соскучился.
-Мне некогда, отстань,- она рвется вперед, я молча перегораживаю ей дорогу, она отскакивает. Ее ярко-зеленые глаза сузились, это у нее признак недовольства и раздражения. –Влад, не дергай меня, мне надо идти.
-Тебе никуда не надо идти,- спокойно говорю я.- У тебя перерыв, ты бежишь вон в ту кафешку, будешь пить там маленькими глотками теплый противный кофе с дешевыми сливками, есть безвкусный сэндвич и смотреть в окно, на летящий снег. Ты каждый день ходишь туда, садишься за столик у окна и замираешь, глядя сквозь стекло в точку на улице. Когда к тебе подходит официант, ты вздрагиваешь от неожиданности- я то повышаю, то понижаю свой голос, быстрым шепотом заставляя ее прислушиваться,- так же, как сейчас. Зачем ты убегаешь, тебе же некуда и не к кому бежать? Он тебя не любит, он не любит никого, думаешь, я не помню? Не помню, как он издевался надо мной у тебя на глазах?
-При чем тут это? – резко спрашивает она, отбрасывая со лба волосы. Обожаю это ее движение.
-При том, что это было всего лишь грубое ухаживание. И,- я грубо хватаю ее за локоть,- самке понравилась драка, ее покорил  тупой самодовольный  кретин-самец, жаждущий дешевой славы. Самка покорно пошла за ним, в его вонючее логово, ей нравилось ублажать его, а ему быстро наскучило кудахтанье наивной курицы!
-Пусти меня, мне больно! – холодно отчеканивает она.- Мне неприятно слушать в свой адрес вечные оскорбления, Господи,- почти стонет она, почти сладострастно стонет, - как ты меня достал!- Я хватаю ее за плечи и разворачиваю к себе. В ее темных зеленых глазах мелькает страх, надо же, наша принцесса испугана!
-Да плевать я хотел на тебя и твое нытье! Что же ты так не хочешь меня, дурочка? – говорю ей почти ласково, она рвется прочь. – Тебе же нравится грубость, тебе надоел твой размазня – дешевый мачо, который даже не смог тебя до дома подвезти ни разу. И не вздумай кричать, поняла? – я резко зажимаю ей рот рукой, она кусает меня, я вздрагиваю, по пальцам начинает течь кровь, я с наслаждением провожу кровоточащей ноющей рукой по ее светлому бежевому пальто сверху вниз, хватая ее за грудь, она содрогается всем телом, из ее накрашенных черной тушью глаз текут слезы, ее колотит от злости и страха. – Боишься? А ведь все повторяется? Помнишь тот шашлык в шестом классе, когда ты так жалобно просила меня «никогда больше так не делать»? Ты была такой жалкой тогда, как и сейчас. – она испуганно смотрит на меня, сквозь меня на выход из подворотни, там ходят люди, нас никто не видит, всем безразлично. – Ты всегда была жалкой и лживой, Ева! В девятом классе ты сказала, тебе противен секс, помнишь? – я прижимаю ее к стене и бью кулаком в камень возле ее головы, она шарахается, а убежать не может, и почти стонет от боли. Я, криво улыбаясь, наматываю на руку ее волосы, выдирая их почти что клочьями- И сразу ли ты пошла гулять с Нестеровым, а?! Сразу, сразу, можешь не отвечать, мне ни к чему твои сказочки! А на меня плевать, да? Я тебе не нужен, так, приятель из детства, поиграла и забыла?! Я тебе не игрушка, Ева, возвращаю тебе твои же слова, как видишь. А память тебе не изменяет, - я нежно глажу ее по замерзшей щеке с потоками туши и медленно тающим снежинкам.- Ну почему ты меня так ненавидишь? Что я тебе сделал? –я целую ее, она вырывается, пытается меня ударить, я игнорирую ее попытки, вдавливая ее в стену все больше, она начинает задыхаться, - Я всего лишь хотел, чтобы ты меня любила, неужели это так много, а? – теперь мой тон почти жалобен. – Вы отобрали у меня мою семью, я просто хотел вернуть свое. Я тоже был ребенком, тоже хотел родительской ласки, только вот твоя мать загнала мою в могилу, а моего отца в водосточную канаву, где он сдох, как собака, за что? За свою глупую собачью любовь? А ты ничем не лучше своей матери, что тебе стоило сделать выбор? Чем я хуже твоего Юрки, что ты в нем нашла?!
Она, наконец, вырывается и бьет меня по щеке, я заламываю ей руку, она тонко визжит от боли, приходится ударить ее, чтобы она заткнулась. Потом она медленно поднимает голову, на губе у нее маленькая красная струйка крови, она криво усмехается, глядя на меня в упор.
-Ты слабак, Влад,- медленно говорит она,- трус и слабак. Тебе не хватит смелости поднять руку на мужика, ты только бабу ударить можешь, трус!
Моя рука инстинктивно сжимается в кулак.
-Не смей называть меня трусом! Не надо бороться со мной моим же оружием!
-Что, страшно? – издевательски улыбается она,- Ответить не можешь, растерялся?! Как всегда, ты все тот же трус, который боялся побоев от одногруппников и убегал, шарахаясь от собственной тени. Каким твоим оружием, ты безоружен даже передо мной! Я последний раз прошу, уйди. Я позову мужа, он убьет тебя!
-У тебя его нет! – тонко кричу я, наконец, сваливая ее на землю, в грязь и глядя, как темнеет и набухает от воды ее пальто, и как ей холодно. Дорываю пальто и платье окончательно, сейчас она моя, только моя, я волен делать с ней что мне угодно. Она моя собственность, наконец- то. Мне был противен секс, черт, сколько усилий пришлось приложить, чтобы вытравить из себя тот глупый лицейский страх. Она корчится подо мной, я зажимаю ей рот, кусаться она уже не пытается, только дрожит от  страха и холода всем своим обнаженным телом, всей своей трусливой душой. – У тебя нет мужа, он просто ушел от тебя, ты ему надоела. Не строй из себя святую, не делай из себя идеал! Ты просто перестала его удовлетворять,- жестко смеюсь я,- мне достался просроченный и использованный материал, самому противно. – Я вхожу в нее несколько раз подряд, она уже не сопротивляется, когда я отпускаю ее, она пугливо приподнимается, прижимаясь к осклизлой ледяной стене подворотни и плача. За пять минут стемнело, на улице почти никого нет, ей некого звать на помощь, она выглядит такой жалкой. Я наклоняюсь к ней, неловко вытирая слезы с ее лица, она вздрагивает от моих прикосновений. –Успокойся, Ева, перестань плакать, так ты замерзнешь еще больше, - почти ласково говорю я.- Просто подчинись мне, я пальцем тебя не трону. Черт, как же ты не поймешь, - я тупо встаю на колени перед ней, придерживая ее, чтобы она не упала,- я же люблю тебя! Глупо, идиотски, ненормально, но люблю и ничего не могу с собой поделать, и ты прекрасно это знаешь, так что тебе еще надо?!
-Я тебя ненавижу!- глухо плачет она, уткнувшись носом в мое плечо. Господи, как все переплелось! – Уйди, ну пожалуйста, уйди. Нет у меня никакого мужа! – хрипло кричит она мне в лицо  - Нет! Доволен? Он мне изменил, мы в разводе, уже третий месяц. А я его люблю, ты понял? – она опять смеется.- Звоню ему каждый вечер, прошу вернуться. Как мать звонила твоему папаше, бегала по всему району, отбивала его у собутыльников. И я не изменюсь и плевала я на твою чертову любовь, уйди сейчас же! Прочь!
-Я тебе не собака,- огрызаюсь я, отходя от нее.- Ты мне не хозяйка. И я никуда не уйду, поняла? Хоть обзвони всю полицию, хоть притащи мужа тебя сторожить, я не уйду! Я провожаю тебя каждый вечер, слежу, нормально ли ты добралась до дома, вчера я ночевал на вашей скамейке и  сегодня буду там же, потому что мне больше некуда податься, только туда. И как в омут с головой.
-Рита сказала мне, кто отец Женьки, - усмехается она, поднимаясь, опираясь на стену.- Что ж к ней не идешь?- смеется она.
-Мне не нужна ни она, ни ее выродок,- мрачно говорю я. –Не лезь в мои дела.
-А она тебя любит.
Она отбегает на безопасное расстояние и кричит, нагло усмехаясь.
-Не лезь?! Да, кстати, из вашей лаборатории изъяли пробы микропрепарата, принесли мне. Заведующий, Круглов Михаил Сергеевич, сказал, что это синтезированный героин. И , знаешь, при устройстве сюда ты ведь сдавал отпечатки пальцев в базу? Они совпали с найденными на ампулах, не все удалось смазать,  и не всегда перчатки могут скрыть следы. Тебе не скрыться, на тебя объявлена охота и веду ее я! – Она играет с огнем, и при этом ей дико весело!- Что же ты не нападаешь? Страшно убивать прямо на улице?! Так и знала, что ты трус! – она звонко смеется и бежит голосовать на дорогу, я рвусь за ней, около нее останавливается машина, она запрыгивает в нее и уезжает.
Взбешенный, я колочу ногой в дверь общаги, открывает заспанный, но трезвый Игорь, я проношусь мимо него к сидящему за столом Артему.
-Все открылось, тварь,- мрачно смеюсь я.- Твой Круглов подставил и меня, и тебя, и всех. Он слил информацию про героин в наркоконтроль, в соседнюю дверь! Мы слишком близко друг от друга! На меня объявлена охота, я даже уехать из города не смогу, машина без бензина на стоянке, Артем, что мне делать? Что мне, по-твоему, делать?! Я же вас всех сдам,- улыбаюсь я,- никого не скрою, и вы меня сдадите, как щенка. Они прижмут всех, а выходы из города уже перекрыты, и бежать бесполезно. Опять будет облава, вас накроют, и моя связь с вами раскроется, ты вообще меня слушаешь?
-Слушаю,- холодно отвечает Артем. – Круглов, чертова сволочь, я же обещал, что отдам долг! А сам он выйдет из воды сухим, к нему никаких зацепок, только к нам. Какой хвост ты привел, мразь? Кто за нами идет, кто?
-Откуда я знаю? – усмехаюсь я, невольно чуть отводя глаза. Артем это замечает и припирает меня к стене, как бабочку на иголку.
-Знаешь, - он опять вытаскивает нож и водит им мне по горлу.
-Артем, остынь. Не время меня пугать,- сухо говорю я.
-Ты все знаешь,- как заведенный, повторяет он.- Кого отрядили вести наше дело? Ищейку из контроля нужно остановить, любым способом. Следак испортит нам всю картину, кто он? Ты же там рядом работаешь, ну, давай! Или я прирежу тебя здесь, на месте, ты мне все равно не нужен. –он проводит мне ножом по горлу, на лезвии остается немного крови. Черт. – Мне нажать посильнее? – почти любовно спрашивает он.- Ты что-нибудь помнишь с анатомии, или вы в лицее такой бред не изучали? Слева, там, где мой нож, сонная артерия, справа яремная вена, при ударе хлестать будет почти одинаково. Выбирай, - нежно говорит он, лаская меня холодным, слегка зазубренным, лезвием.- куда мне бить? Тебе оказана такая честь, самому выбрать способ смерти, давай! Я жду.
-Отпусти нож, - спокойно говорю я. – За нами охотится лейтенант Нестерова. Если что, я могу взять ее на себя, не беспокойся. У нас с ней личные счеты.
Артем пьяно усмехается и отводит нож в сторону, я раздраженно массирую онемевшую шею. На пальцах остается кровь, вот ведь сволочь!
-Кто это тебя кусал за руку? – снова усмехается Артем.
-Так,- отмахиваюсь я. – Закурить есть?
Он швыряет мне через стол начатую пачку, как своему рабу. Приходится молча подчиниться.
6. 
Михаил Сергеевич Круглов, заведующий токсикологической лабораторией при Бюро судебной экспертизы, при свете луны превращающийся в наркобарона, неподвижно смотрит на меня и вежливо ждет, когда я уберусь из его кабинета. Одетый с иголочки, в темно-синем костюме, белой рубашке и галстуке, с тускло поблескивающими  дорогими часами на правом запястье, он подчеркнуто недоуменно смотрит на меня.
-Извините, не могли бы вы объяснить,- тихо говорит он, отрываясь от бумаг,- по какому праву вы заходите в мой кабинет без приглашения и роетесь в моем шкафу? Я сейчас вызову охрану!
-Вызывайте,- холодно отвечаю я, выдвигая ящики его стола. – Знаете, что я ищу? Место, куда бы можно подбросить вам наркоту в качестве вещдока и самому вызвать полицию, чтобы вас наконец-то взяли с поличным.
Он даже позеленел, снял очки, смотрит безумным взглядом.
-Как ты смеешь мне выдвигать такие обвинения?!
-А я все смею, - говорю я,- ты меня уже под монастырь подвел своим долгом, так что мне плевать. Ты ждешь от меня партии, да? Я сжег все микропрепараты, дозы у меня больше нет! – я, насмешливо улыбаясь, рисую в воздухе ноль. –Знаешь, почему ты сейчас так на меня смотришь? Ты завидуешь, потому что я смог соскочить, а ты нет!
Я резко приближаюсь к нему, пытаясь достать кулаком до его лоснящейся физиономии, он выхватывает из кобуры под пиджаком на поясе пистолет и упирает мне в грудь, медленно вставая с места.
-Тихо,- почти шепчет он,- пистолетик-то с глушилкой, мальчик, никто и не заметит, как я сейчас вынесу тебе мозги. Где мой товар, а? – он улыбается, буравя меня ледяным взглядом, я усмехаюсь в ответ, наваливаясь на его пушку всем телом.
-Нет товара, понял? А знаешь, сколько ты и твои сообщники протянут на воле? На вас уже облава, все выходы из города перекрыты, и, как мне только что сказали, парочку нариков уже взяли, и оба сидят на моей синтетике. Без дозы они неделю проживут, при удачном раскладе, не мне тебя учить, как разлагает тело синтетический героин. Так что тебе невыгодно меня убивать, может все-таки уберешь свою пугалку и мы обсудим мои условия?
Он секунду стоит, замерев, только нижняя губа презрительно подергивается, потом берет себя в руки и медленно опускает пистолет.
-Пожалуй, у нас еще выйдет конструктивный разговор,- сухо кивает он мне, предлагая сесть, я остаюсь стоять.- Итак, что именно ты хочешь мне предложить?
-Сними меня со счетчика, мой долг я отработал прошлой партией. Я не наркоман, мне не нужно платить тебе за дозу. Дай мне спокойно уйти из этого кабинета и из города, иначе я приглашу полицию в свою лабораторию и открою там сейф. А в сейфе рецепты на покупку десятков ампул морфия. Если преобразовать морфий, получится героиновый порошок, они это быстро поймут. Я им там еще записочку черканул, представляешь? Про тебя, про моих собак-дружков, про меня самого. Не надо было забивать меня в угол, я тоже могу быть опасен, как видишь! – теперь улыбаюсь уже я. На телефон ему пришло какое-то сообщение, он внимательно его читает, потом снова поднимает голову.  –Ключи от сейфа я, естественно, отдам только тогда, когда буду уверен в собственной безопасности. Это мое первое условие. Второе – не трогай моих людей. Не надо запугивать меня смертями моих близких, у меня их нет. Но те, кто есть здесь ни при чем. – мой голос заметно искрит, отдавая металлом, черт, мне не страшно, нет, меня трясет от тупой ненависти. Он мне ничего не сделает, можно упиваться победой. А я ненавижу проигрывать.
Круглов разражается булькающим смехом.
-Значит, ты требуешь сохранения своей шкуры и жизни твоей девчонки, так? Другого я и не ожидал. Однако,- он откидывается в кресле,- ты немного не успеваешь за ходом событий.  Видишь ли, твой друг Артем кое-что мне тут написал. Ты запоздал с объявлением на меня охоты, Влад. Облава закончена, едва начавшись. А все потому, что четыре минуты назад одна молодая женщина вышла из дома, намереваясь поехать на трамвае к месту службы и попутно заскочить в магазин за дешевой колой. Странно, кольцо и серьги у нее золотые, а перебивается неизвестно чем. Она только вышла из магазина, а тут Артем. Он так галантно знакомится! – Круглов ухмыльнулся, довольно на меня поглядывая. Его голос резко посерьезнел.- Он ее застрелил. Сзади. В упор. Она так красиво упала на снег, раскинув руки. По-моему, ты понял, о ком речь. Итого, сохранять жизнь мне уже некому, облава закончена, а ты мне не нужен. И так слишком много потрачено времени. – у него снова звонит телефон, он что-то нежно воркует в трубку, поглядывая на меня. А мне уже вообще без разницы, что сейчас будет. Артем застрелил Еву. Плевать. Она была мне не нужна!
Дверь резко распахивается, Круглов улыбается вошедшей. Высокая, в довольно красивой кожаной куртке, с аккуратно завитыми платиновыми волосами и ярко накрашенными глазами. Она, изящно покачивая бедрами, идет мимо меня, слегка задев меня сумочкой.
-Рита, прекрасно выглядишь! – язвительным тоном говорю я, она нагло усмехается, Круглов радостно хлопает в ладоши.
-Надо же, вы знакомы. Я обожаю устраивать встречи старых друзей! Пригласил бы вас, Влад, к столу, но, к сожалению, у нас не так много времени. Здание пустует, на всем этаже никого нет, вашего геройства никто не увидит.
-Миша, что он здесь делает? – недовольно спрашивает Рита, но голос ее звенит от сдерживаемых слез. –Ты же сказал, что сделаешь мне подарок?
-Так и есть, милочка,- он демонстративно шлепает ее, она тонко взвизгивает и смеется.- Этот твой бывший ворвался ко мне и закатил скандал не хуже бабы, а теперь трясется, как осиновый лист, изображая из себя что-то значимое.
-Заткнись! – резко говорю я, бросаясь на него, он отскакивает. Рита, оказавшись между нами, льнет к Круглову, открыто лезет к нему под рубашку, выхватывает пистолет и всаживает пулю в любовника, он, злобно взвыв от боли, разворачивает ее к себе, как куклу, вырывает пистолет и стреляет ей в голову, приставив пистолет ко лбу, потом быстро оседает на пол, обливаясь кровью. Я подбегаю к Рите, помогать ей бесполезно. Она еще жива, полголовы у нее снесено напрочь, тушь растеклась по лицу вместе с кровью и слезами. Меня переклинило намертво, я понятия не имею, что надо делать, только подкладываю ей под голову свою куртку, Риту колотит, по ее телу пробегают быстрые судороги. Она пытается улыбнуться.
-Видишь,- еле слышно хрипит она,- как я тебя люблю. – ее голова падает мне на руки. Нужно уходить, я подбираю окровавленный пистолет и вылетаю прочь из смердящего кабинета, захлопнув за собой дверь.
Оказавшись на улице, я несколько раз бросаюсь из стороны в сторону, не понимая, куда бежать и что делать. Прохожие подозрительно на меня косятся, хорошо что крови у меня на одежде немного, и на черной ткани она не так заметна.
7.
В общаге Игоря никого нет, только валяются разбитые бутылки, разобраны постели, отсюда быстро собирались. Моя машина по-прежнему на стоянке, она закрыта, и они не смогли ее угнать. Бензина должно хватить, утром заливал бак. На артемовы деньги. Только куда? Набираю Артема.
-Да? – недовольно спрашивает он.
-Где ты, мразь?! – рычу я в трубку, сжимая ее пальцами до предела.- Что ты с ней сделал?!
-А-а, уже все известно! – довольно протягивает он.- А она так кричала, когда мы с Игорем с ней развлекались!
-Ты лжешь,- спокойно говорю я.- ты лжешь. Она жива?
-Понятия не имею. – он отрывисто смеется в трубку.
-Круглов мертв. Я сдам вас ментам, слышишь? Прямо сейчас.
-Слушай сюда,- злобно шипит Артем. – Пустырь возле металлкомбината, около свалки. Не приедешь -  я ее добью, обещаю. И твое отродье тоже, плевал я, что его мамаша любовница Круглова. Тебе невыгодно медлить и тратить время на легавых.
Я сбрасываю вызов, завожу машину и бью по газам. «Ауди» выжимает 130 километров из обледенелой дороги, заносит на каждой выбоине, и встречные машины злобно гудят мне вслед, я бросаю авто на встречку,  машинально поглаживая пистолет сквозь карман куртки. На повороте за мной увязались ГАИшники, снова надбавляю скорость, машина не обута в зимнюю резину, колеса прокручиваются на льду, но скорость доходит уже до 150, полиция гудит вслед, прижимая меня к обочине, я ныряю в поворот на свалку, это почти уже выезд из города, охраняемая территория, для въезда сюда ментам нужен пропуск. Металлокомбинат серой, дымящейся шестью громадными трубами, бетонной коробкой торчит надо мной и серым пейзажем гор рукотворного мусора. Вонь, дым и смог проникают сквозь стекло, я вглядываюсь в дорогу, высматривая Артема. Его явно угнанная только что машина стоит, укрытая за одной из мусорных гор, со стороны дороги и комбината ее не видно. Он ждет возле нее, я сбавляю скорость и резко останавливаюсь так, что машина почти влетает в мусор. Слышу язвительный хохот Артема.
-Где она? Почему ты один?- Артем делает шаг назад, саркастически улыбаясь.
-Какой же ты идиот, Влад! – смеется он.- Даже не думал, что удастся так легко тебя провести. Тебя убивать-то противно, кому ты нужен. Я ее пристрелил, как собаку, но она еще жива. Пока. Ее увезли в больницу, но долго она не протянет, там много наших людей. Твоя девка повернула голову, и пуля не вошла в мозг, как я хотел.
-Откуда это ты умеешь стрелять?- криво усмехаюсь я.- Ты же всю жизнь сидел в дерьме?
-Замолчи! – выдыхает Артем.- Я только хотел доказать всем вам, собакам, что я такой же человек, как вы. Плевать, что меня выперли отовсюду, а Круглов меня приютил, дал работу. Ему было безразлично, кто я, от меня требовалось только повиновение. И я делал все, - он ухмыляется,- и сегодня я хлопнул твою девку, Влад, доволен?! А Игорька застрелили,- плаксиво смеется он,- облава пошла, как только ты утром убрался из общаги, это ты его убил, тварь! Его и всех моих друзей, прикинь? Всех! Серегу, Коляна, Игоря, теперь еще и Круглова, чтоб ты сдох, мразь!
Артем кидается на меня, беспорядочно стреляя, я не успеваю укрыться за машиной, стоя от него в двух шагах, разряжаю всю обойму патронов в ответ. Артем, жарко дыша, наваливается на меня, мы падаем, его трясет, меня тоже, мы душим друг друга, сцепившись намертво. Его руки дергаются, он не может меня держать,  я кое-как спихиваю его с себя, у него в груди сразу три пули, три быстро растекающихся красных пятна на сером свитере и коричневой куртке. Он упрямо смотрит в небо холодными немигающими глазами.
Попробовав встать, я почти мгновенно снова падаю, обхватив обеими руками живот, куда попала пуля. Или две, я не знаю. На ветру боль чувствуется немного меньше, черт, как же больно. Резко стягиваю с себя куртку, невольно приглушенно завывая при этом, и прикладываю сверток к ране. Кровь куртка не остановит, но хотя бы не будет так заметно, черная куртка, черная рубашка, и белый снег вокруг. Сумерки, почти ничего не видно, я потерял счет времени. Кое-как добираюсь до машины, выруливаю из-под мусорной горы, включив фары, выезжаю на дорогу. Пока еще не так плохо, дорогу я вижу, только внутри все горит и наливается тупой болью. Куртка, которую я прижимаю к боку правой рукой, вцепившись в руль левой, тяжелеет и намокает, я нажимаю на педаль газа снова и снова, скорость доходит до 110. Мне заступают дорогу две машины ГАИ, прижимают к обочине, я останавливаюсь. Салон машины освещают два фонаря, в стекло стучится сержант в ядовито-зеленой куртке, я опускаю стекло.
-Сержант Горцов, ваши документы, - буднично говорит он. Я половины не слышу, что он там мне втолковывает насчет превышения скорости, кажется, он требует выйти из машины.
-Что?
-Вы пьяны? Выйдите из машины, руки за спину!
Одна машина стоит вплотную к моей, вторая в стороне, темная, тускло освещенная красными огнями, дорога свободна. Я не смогу выйти из машины, я даже пошевелиться не смогу, боль скручивает меня волнами, лобовое стекло перед глазами ездит из угла в угол, серая трасса, заваливаемая снегом, почти не видна. Машинально включаю дворники, они пытаются счистить со стекла налипающий снег, в открытое стекло задувает ветер, я жадно вдыхаю пробензиненный, но все-таки относительно свежий воздух. Сержант дергает ручку двери, освещает меня фонарем, свет больно бьет в глаза, фонарь натыкается на куртку и замирает.
-Немедленно из машины!
-Пошел ты! – выдыхаю я, ткнувшись лицом в руль, выжимаю педаль газа до отказа, машина ревет, проскальзывая на льду и срывается с места, сержант отскакивает, раздраженно свистит мне вслед. Кажется, одна из машин едет следом, я врываюсь в горящий красными огнями, заносимый снегом город, уходя в переулки, машину отчаянно трясет, и каждый ухаб словно задается целью вышибить мне мозги, так мне больно. Куда я еду? К ней. Раненную в центре, ее могли увезти только в ближайшую больницу, на Озерной, туда я и направляюсь. Дворники работают по-прежнему, фары тускло освещают снежные вихри разгулявшейся метели в темноте, ничего не вижу. Куртку прижимаю чисто машинально, от нее никакого толка, минут семь еще продержусь. Я же врач, хоть и для трупов в морге, мне и так все понятно. Артем, сволочь! Господи, все вы сволочи, как же я вас ненавижу! Мне остается только плакать, мечтая по-детски о сигарете, пачка у меня в кармане куртки, я все равно ее не достану. ДПС оторвались, я выезжаю на Озерную, в конце ее больница, вон ее окна.
Вылезая из машины, падаю снова, на снегу остается кровь, в темноте ее не видно. Дежурная медсестра окидывает меня подозрительным взглядом.
-Мне нужно знать, где сейчас Ева Нестерова,- медленно говорю я, опираясь на стойку. Медсестра недовольна, мне уже все равно, я с ума уже схожу. Черт бы подрал меня, и эту медсестру, и всех!
-Она под наркозом после операции,- выдает наконец сестра, оторвавшись от компьютера,- перевели в 21 палату. Эй, куда? К ней нельзя!
-Спасибо,- отрывисто говорю я, медленно ковыляя к двери лифта. Хоть лифт есть, там можно сесть на пол, хотя нет, если я сяду, уже не встану. Коридор освещен несколькими неоновыми лампами, по обе стороны черные окна, в которые завывает ветер. Около 21 палаты на скамейке, скорчившись, сидит человек, увидев меня, он резко встает.
-Эй, вы кто? Что вам тут надо?
Я, уцепившись рукой за побеленную стену, вглядываюсь в худое обеспокоенное лицо в очках, соображая, кто это, и что ему здесь надо. Почти его не вижу, человек вместе с коридором то появляются перед глазами, то ухают куда-то в пропасть, как при подъеме на лифте, только в тысячу раз больнее. Человек хватает меня за плечи и раздраженно трясет, меня и так колотит, отстань от меня, тварь, что ты делаешь?!
-Пошел отсюда, пьянь! – кричит он мне в лицо. Я бью его ногой, он отскакивает.
-Что ты здесь делаешь, Юра? – вяло спрашиваю я, наконец его вспомнив. Он вглядывается в меня, чуть ли не вздрагивает.
-Я жду, когда очнется моя жена,- четко выговаривая слоги, говорит он. – Уходи, я все знаю. Тебе здесь делать нечего. Уходи или я позову полицию, они уже тебя ищут. Господи,- он невольно хватается за голову,- почему я ее оставил? Она слишком самостоятельная, никогда не просит помощи, слишком гордая, она мне не поверила, а я ей не изменял, меня подставили, понимаешь? Она меня ненавидит, а я ее люблю, и когда я узнал, что происходило… Я ее не оставлю, уходи, мразь, ты проиграл! – он торжествующе смотрит на меня. Я хватаю ртом воздух, как рыба.
-Послушай,- тихо , но резко говорю я,- мне плевать, что там ты думаешь. Пусти меня к ней! Пожалуйста! Я совсем скоро освобожу тебе место, только сейчас пусти! – мой голос сильно дрожит от слез, хоть бы он услышал, я его умоляю, ну что ему стоит открыть дверь?! Меня снова шатает, я отрываю руку от стены, рука дрожит, я перехватываю его взгляд, он ошалело смотрит на мои трясущиеся пальцы, потом на стену, на белую стену, на которой четко виден кровавый след.
-Что за….? – он замолкает, недоуменно глядя на меня, потом  неохотно открывает дверь в темную палату, туда падает полоса света из коридора.
-У меня сын остался, один,-  хрипло шепчу я, он должен слышать. Должен!- Мать убили, хоть в детдом его сдай. Позаботься, прошу!
Я его не вижу, он куда-то делся. В палате темно, только гудят приборы, светя красными и зелеными огнями, да бьет в толстые пластиковые стекла ветер и снег. Она лежит на кровати, обмотанная проводами, под капельницей, я осторожно нагибаюсь над ней, опираясь на жесткую койку, она скрипит под тяжестью. Лицо Евы освещает только полоса света из коридора, она очень бледна, она спит. Но она жива, и она будет жить, у нее же есть этот Юра. Я недолго могу стоять, склонившись над ней, приходится лечь на самый край кровати. Моя холодная, мокрая от крови и пота рука осторожно гладит ее лицо, ее волосы, ее плотно закрытые глаза, гладит и дрожит, и слезы текут, скрывая ее от меня, слепящие обжигающие слезы. Она лежит на середине койки, мне хватит места лечь и свернуться клубком рядом, осторожно обнимая ее одной рукой, а второй прижимая к животу ставшую совершенно бесполезной куртку.  Мне она запретила, но теперь никто не помешает мне ее поцеловать, едва прикоснувшись губами к ее лбу. Я целовал ее трижды, и всегда без ее согласия. Слышу, как спокойно она дышит, она проснется завтра, выпишется через месяц, и тогда все будет хорошо. Я ее не вижу, только темнота, наверно, свет в коридоре выключили, хотя кого я обманываю?
-Прости меня, Ева… – говорю я ей, она меня не слышит, сейчас она ничего не слышит. Свет исчезает окончательно.
Она просыпается.




Эпилог.
В теплой машине, где печка включена почти на полную, мальчик быстро согрелся и задремал на заднем сиденье. Перед тем как заснуть он упорно разглядывал проносящуюся за окном тундру, медленно сменяющуюся уходящей за поворот тайгой. Не хотел засыпать, боялся пропустить тот момент, когда сотни  черных дымовых труб превратятся в маленькие иглы на горизонте, а потом совсем исчезнут. Теперь они уже далеко, смог над тундрой рассеялся, оставшись темным пятном над скрытым в сумерках городом. Мимо проносятся стоящие вдоль дороги деревья, столбы с проводами, редкие сопки, заваленные снегом. В середине января его выпадает больше всего, хорошо хоть дорога более менее расчищена. На огромной равнине нет никого, деревни попадаются редко, и изредка мелькает на горизонте лента громадной замерзшей реки. Ехать в ночь, до завтрашнего полудня как минимум, приходится глушить сон энергетиком и сигаретами и высматривать в темноте за фарами признаки заправки. Согласно навигатору, она должна быть через тридцать километров, бензина хватит. 
На заправке мальчик просыпается, пару секунд водит вокруг себя глазами, соображая, где он.
-Мы уже приехали? – нетерпеливо спрашивает он, перегнувшись через спинку переднего сиденья.
-Нет,- усмехаюсь я,- когда мы приедем, уже давно будет светло. Спи, сейчас два часа ночи.
-А почему вы не останавливаетесь?
-Не говори мне «вы». Просто хочу побыстрее свалить из Норильска. Хочешь есть? Если что, продукты рядом с тобой, ты на них спал.
Он некоторое время шуршит пакетами, пока в бак заливают бензин. Спать ему больше явно не хочется, но и смотреть в черное окно скучно.
-А можно музыку маленько погромче? – робко просит он, шкет боится меня, как огня. Естественно, он только три дня из детдома и видит меня второй раз в жизни. Я молча прибавляю звук на магнитоле. Он молчит еще минут пять, потом задает очевидно давний наболевший вопрос.
-Скажите, скажи, а мама поедет за нами?
Ему же семь с половиной лет, мог бы уже и понимать. Хотя, ему никто ничего не говорил, он, наверно, даже не понял, почему к нему домой пришли взрослые тети и дяди и забрали в детский дом к чертям собачьим. Ребенок не может жить один, хорошо, значит, не будет, как хотите.
-Она, она приедет позже. Но не скоро, очень нескоро, у нее много дел,- отвечаю я ему какую-то чепуху. Женька понимающе кивает и снова упирается взглядом в окно, разглядывая там торчащие вдоль дороги елки. Потом он опять засыпает, свернувшись на пакетах и сумках.
Его матери мне давно следовало сказать спасибо, но я, как всегда, опоздал. Приходится это признать. Бедняга, она хвостом ходила за мной полжизни, как тень. Ритка, Ритка, я с тобой даже нормально проститься не смог. Как и с ней. С Евой. Она меня видеть не может, слишком много зла я всем им причинил. Проще было сбежать из города, продав семейную квартиру, где так долго жила Рита, без прописки и прав, хотя кому теперь какое дело? Из части пришел ответ, так что туда я и перевелся, туда мы и едем. Все равно больше некуда, мне противен мой город, который я вряд ли когда-нибудь снова смогу назвать родным. Глупо говорить, как это пишут в книжках, что я уезжаю отсюда с дырой в груди вместо сердца, что моя чертова любовь жжет меня по-прежнему и ее жар только сильнее со временем, но я просто не знаю, как это еще выразить. Не особо-то я умею рассказывать, тем более, неизвестно кому. Нет, она может не волноваться, я не вернусь, теперь уже не вернусь. Просто не могу ее видеть, не могу на нее смотреть, не могу произносить ее имя. Она помирилась с мужем, прилипла к нему, как кошка, видеть тошно. Огнестрел кое-как затягивается, а рваные края этой дыры до сих пор не могут стянуться. Шрамы остаются навсегда. Даже память об их матери, умершей три недели назад в психушке, останется со мной.
Что стало с остальными из окружения Круглова я понятия не имею, меня довольно долго трясли, найдя в том сейфе кучу документов, но мне удалось доказать, что работал я по принуждению, по приказу, это выступило смягчающим обстоятельством. Ребенка эти работнички из опеки отдали мне, только собрав с меня вагон документов и справок, настолько я выступаю для них подозрительным элементом. Впрочем, мне плевать. Ребенка я забрал, и мы быстро смотались из этого змеиного притона подальше. Куда угодно, только подальше отсюда.
Можно сказать, что я снова пытаюсь начать новую жизнь. Опять история повторяется. Как восемь лет назад я бежал из Норильска, ничего не видя перед собой, так бегу и теперь. Наверно, я действительно трус, как и говорила мне она. Только теперь мне есть кого защищать. Мы будем ехать еще долго, почти целую ночь и половину дня, пока не доберемся до пригородов Красноярска, и музыка в машине не смолкнет, пока я не приду в казарму и не свалюсь там спать, черт возьми. Пока мне, как младшему лейтенанту медицинской службы, не предоставят отдельную комнату, а Женьку не удастся пристроить в нормальную школу.
Черная «Ауди» несется вперед по ледяной, полузасыпанной снежной пылью дороге, ночной ветер взметает сзади  вихри, похожие на развернутые крылья моего любимого черного ангела, и в салоне играет немного заунывная, но в принципе, неплохая песня Цоя «Пачка сигарет». Как раз к случаю.