Из шестого подпространства

27 мая. Уже три года нет среди нас Антоныча. Написано им было не так уж много. Все-таки он был художником. Закрома пустеют с каждой публикацией. Осталась газетная текучка. А это, несмотря на фантастичность описанных событий (у него и подзаголовок:Почти фантастический рассказ), очень личная вещь и очень о нем. Потому что тут тайна. А Антоныч при всей его кажущейся простоте заключал в себе тайну, что-то неразгаданное мной, да и никем. Ведь неслучайно жена героя -- Анна Васильевна. Ушел Антоныч и свою тайну унес с собой...

 
   —    Вот  ты   спрашиваешь, что за памятник там, у просеки...   С   войны     памятник. Сам я его своими руками выстругал.   И   оградку   сделал, и звезду из жести  вырезал. Подправляю его уже лет сорок,   подкрашиваю.     А    вот что надписи на нем нет... Да мало ли у нас вот таких памятников    безымянных!   Но тут, правда, случай особый...
Михалыч пытливо глянул на меня из-под седых бровей, словно прикидывая, стоит ли рассказывать мне эту историю. Сидели мы на крыльце дома старого лесника. Вечерело. Лес стоял вокруг    безмолвный и   неподвижный.
   —   Жили  мы тогда  с  матерью вот в этом самом доме,  —  продолжал Михалыч. — Отец на фронте, мать за него осталась.  Бои  в наших местах  долго   шли,   чуть  ли не год; бывало, и не знаем, кто в ближней деревне: наши ли,   немцы  ли…      Правда, до сторожки нашей ни один немец так за всю войну и не добрался.
Ну вот. Ушла как-то мать в деревню, я один. Парень я был уже большой, самостоятельный, лет двенадцати. В тот день я работал как обычно по дому, но уже не помню, то ли дрова колол, то ли еще что делал... Разглядеть толком не успел: мелькнуло вроде что-то в небе и бесшумно опустилось в лесу. Мне даже поначалу показалось  — так, померещилось.
   Несколько минут прошло. Гляжу, человек из лесу выходит. Я сразу понял: летчик. Очки на нем летние. Вот только шлем и комбинезон необычные: у летчиков-то они темные, а у этого - блестящие, серебристые. Я подумал: не немец ли? Хотел уж было в дом за ружьишком бежать... Но он заговорил по-русски. Правда, необычно как-то, словно с акцентом. Или словно на чужом языке, а я все до единого словечка понимаю.
   Вежливо говорит, но странно. Случилось, мол,  у него непредвиденное: выпал из своего временного пояса. И меня спрашивает, не мог бы я подсказать ему, в какое временное подпространство он попал.
   Я стою пень пнем, рот разинул. Наконец все-таки говорю:  тут,    мол,    сторожка
лесника, до Юхнова километров тридцать, ближайшая деревня — Воронки, а кто там, немцы или наши сейчас, неизвестно. И еще спрашиваю, чем я помочь ему могу... А он все повторяет, что ему нужно на базу в шестое подпространство и нет ли у меня связи с Координационным центром.
   Именно так он и говорил, я это хорошо запомнил. Я даже подумал тогда: может, контуженый он или раненый... И вдруг...
   Часто я в то время видел воздушные бои: фронт-то где-то рядом. И тут тоже — вылетел из-за леса наш «ястребок», а за ним-два немецких самолета. Наш от них увертывается, а немцы жмут его с двух сторон...
Человек этот, летчик, тоже вверх уставился.
    —  Что это? — кричит. — Что там происходит?
    Тут уж я на него заорал:
    — Ты что, только на свет появился? Война, не знаешь, что ли?
    Он подбежал ко мне, схватил за плечо. Роста он высокого, глаза под стеклами летных   очков   синие-синие.
    —   Война? — спрашивает. — Какой сейчас год?
    —  Сорок второй, — отвечаю, — какой же еще?
    - Тысяча девятьсот сорок второй? — переспрашивает. И снова на небо посмотрел.    
    Нашему «ястребку» там совсем плохо приходилось.
Повернулся летчик и побежал к лесу, я за ним. Только он быстрее меня бегал:  пока  я добежал  до поляны, он уже в своей машине был.
    Сейчас уж и не берусь сказать, что это за, машина такая была — самолет не самолет, серебристый такой, с маленькими крыльями. Только взлетел он стремительно, бесшумно, без всякого разбега. Наш «ястребок» к тому  времени уже задымился, и один из немцев гнался за ним,  висел  на  хвосте.     Тут мой незнакомец и ввинтился в небо, прямо между нашим самолетом и немцем...
    Грохнул взрыв, полетели во все стороны обломки. Второй немец развернулся и полетел прочь, да и наш «ястребок», оставляя полосу дыма, скрылся за лесом. Вот так этот воздушный бой закончился...
    Ходил я потом по лесу, искал обломки. Да разве найдешь что: такой взрыв был, что раскидало их, видно, на много - километров...
    После войны ходили мы   с  матерью в военкомат, про отца запрашивали. Рассказывал я тогда военкоматовскому лейтенанту про этот случай. Записать-то он все записал с моих слов, да что-то не очень поверил.
    — Не сочиняешь ли ты, малый? — говорит. — Совсем одичал, поди, там в своем лесу.
    Отец с войны так и не вернулся. Я в сорок девятом в армию ушел. Когда возвратился, остался тут же на отцовском месте лесником, жену сюда привез, дочка тут родилась. Дел хватало. А про случай этот с летчиком
все ж не мог забыть. Ходил еще много раз в военкомат, да все напрасно.  Не  подтвер-
дились мои факты,  документов-то ведь никаких не осталось. Тогда и поставил я деревянный этот памятник с жестяной  звездой на том месте, где стоял его самолет. Могилы нет, так уж пусть хоть памятник будет. Вот только кому...
    ...Михалыч снова пытливо глянул на меня и, видя, что я внимательно слушаю, продолжил:
    — Тогда мне и в голову такое прийти не могло, да и тому лейтенанту из военкомата, да и матери моей. Я и жене своей, Анне Васильевне, об этом сказать не могу: засмеет. Но надо же кому-то все это высказать: тебе вот и говорю, Пишут сейчас во всех газетах про объекты эти самые неопознанные, тарелочки летающие... Ну вот, и ты заулыбался! Ты не смейся. Я, может, и сам бы в эту историю уже не верил, если бы не одна вещь... Вот погоди.
    Михалыч поднялся с крыльца и ушел в дом, погремел ящиками комода, вернулся с каким-то завернутым в белую ткань небольшим предметом. Лесник стал разворачивать материю, и я увидел при свете заката, как вздрагивают от волнения его большие  натруженные  руки.
    — Грех на мне. Это я тогда его нашел, в сорок втором. Подняли меня в военкомате на смех, ну я обиделся да так никому эту штуковину и не показал. Мать видела, сказала: «Зарой, Петька, вещь эту в землю от греха подальше». Да жалко было зарывать, так и храню я его в комоде. Так и не понимал я тогда, это это может значить...
     Он    наконец     развернул сверток и протянул мне небольшой,   сантиметров   пяти, правильной формы кристалл. Кристалл светился красноватым светом, свет сгущался в его глубине    и    словно   бы пульсировал,  то  затухая,  то ярче   разгораясь.    Михалыч поднес  кристалл    к    моему  уху, и я услышал, как из глубины его раздается    тихий, мерный стук — так тикают часы или  бьется человеческое сердце.
     —  Вот  так и  стучит,   — сказал    Михалыч    тихо.  — Стучит и светится уже сорок восьмой год. Стучит и не дает мне покоя...


Рецензии
А я верю, что всё так и было, и вовсе не выдумал эту историю Антоныч, а рассказал ему тот самый лесник - выросший военной поры мальчик. Царствие Небесное Антонычу нашему и сестре его!

Анна Дудка   05.01.2017 08:37     Заявить о нарушении
Да, уважаемая Анна, будем читать и помнить.

Евгений Космос   21.12.2018 07:09   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 22 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.