Ксения и медведи

  Поссорилась Ксения с родными, побежала в Медвежьину рощу обиду развеять.  Бредет  по веснушчатой тропинке, шумливым липам да горьким осинкам жалуется: нет мочи так больше жить, опостылело все.
 Зеленые облака  лип ей вторят, листвой шумят, утешают. Круглое медвежье ушко по земле стелется, слушает ксюшкины воздыхания, не перечит. Колокольчики мелкими головками трясут, поддакивают: динь-да, динь-да.
  Только синичка вьется, хочет домой вернуть.
   А красавица идет себе дальше молодыми овражками, пузатыми пригорками, ветру-пустосвисту плачется: тоска, как плесень, мое сердце разъедает, пауком-мозгляком  жизнь высасывает. А душа любви просит, уж если не человеческой, так уж пусть звериной, гибельной.
  Пока гуляла по лесу, вроде б и на сердце полегчало, мысли кислые под сухие корни утекли. Облокотилась Ксения о высокий молочный ствол, глаза подсохшие прикрыла. Кузнечики в усиках череды прячутся, хихикают, сыпят прибаутками. Душистый невянник трется о щиколотки желтым носом, ласкается.  «Хорошо в лесу, – думает Ксения – ой, как хорошо. Никто не бранит, не ругает, деревья да травы лучше сродников понимают».
  Глядь, а тут еще востроносая земляника с хитрой малиной из гущи  подмигивают. Проголодалась Ксения и давай сочные ягоды в рот класть, спешит, срывает, а те все  ярче улыбаются. Обступили девушку,  заплели  хороводы вокруг, пляшут, подпрыгивают– аж в голове закружилось. А тут еще сладкая чернега показалась, заблестела глазками ежей да грачей, сердце замирает.
  Остановилась Ксюша, что б дух перевести – смотрит, а перед ней стоит мужичок плюгавый, как куст, пожухлый, одежонка пыльная, сыпется вся, из- под ивовых лохм мордочка замшелая виднеется. На ней нос крючковатый совиным клювом, а глаза серые бездонные, да такие грустные, что душа от их взгляда переворачивается.
  Попросил плюгаш у Ксении его поясок в лопухах поискать, потерял-де, а самому-то по слепоте и не найти. Невдомек ей было, что мужичок-то никто иной, как Боли-башка. Стоило откликнуться дурехе на его слезливую просьбу, пригнуться ближе к земле, как загорелась злобная искорка на постной ряхе лешака, и ну он девушку душить, голову крепкими руками, как корой осиновой, сдавливать.
  Упала Ксения, очнуться не может. Плющ ей перину подстилает, багульник пьянящими струйками  обволакивает.Только синичка звонко тинькает над ухом: тинь-тань, встань-встань, тинь-тань, встань-встань. Услышала девица переливистое пенье, опомнилась, привстала. Видит, что сидит она на сырой кочке, а совсем рядом  ухает чрево ненасытной болотной топи. Ничего, что голову ломит,  аж небеса темнеют, поскорей бы выбраться с гиблых мест на сухие поляны. Прибежала  бедняжка в березовую  рощу, успокоилась. Постепенно и боль в висках угасла.

    Идет Ксюша по прозрачному лесу, а в воздухе кисейном будто тихая радость разливается. Стволы, словно пальцы белые к небесному шалфею тянутся, а на них кольца из темного серебра спаянные.
  Ступает девушка мимо гладких стволов, рассеянным мыслям улыбается.  А над ней синица вьется, щебечет.
  Вдруг ветром рвануло склоненную ветвь, зашумела листва берез: береги себя. А за рябью зеленой, порывом поднятой,  силуэт угрюмый показался. Видит Ксения, сидит на сваленном дереве ни уставший путник, а бурый медведь.
Повернул зверь к ней косматую морду,  когтистой лапой машет, к себе подзывает. Приблизилась к нему девушка ни жива ни мертва.
Медведь глубоко вздыхает, большой головою покачивает.  Небылицы про кукушкин лен, про синицину рукавицу рассказывает, про волчьи слезы, про лисичкины сны.
И веет от него такой силой темной, да нежною. Горячее дыхание одурманивает, любовным туманом пеленает, окутывает.
В жилах звериных течет кровь лесная неведомая, в ней звенят ветра неприкаянные, поют сосны могучие, шумят реки бурливые.
Обнял медведь девушку лапою большою, жаркою. И тяжело Ксении, и хорошо. Приникла она к широкой груди, замерла. Так бы целую вечность и простояла.
 - Ну что отдашь мне любовь свою юную, сердце девичье?
 - Отдам, - отвечает Ксения. 
А медведю только того и надо. Вцепился он пятерней в трепетную грудь, разорвал когтем тонкую кожу и вырвал полыхающее сердце.
 
  Медведь по лесу бредет, в мохнатой лапе сердце девичье несет, для грозной жены своей дорогой подарочек.  Сердце в темной ладони как огонь пышет, алой птичкой бьется, выскочить хочет, да не может.
Отдал  хитрый убийца  свирепой медведице долгожданную добычу. Обрадовалась медведица, проглотила свежее сердце да волшебной тирлич-травой закусила. Тотчас закрыла густая туча солнце и на миг тьма кромешная наступила – обрела лесная зверюга облик человеческий.

  Получилась из медведицы тетка крепкая, дородная. На румяном лице глазки карие, масленые блестят, кудри жесткие цвета липовой коры по плечам вьются. Прикрылась крупными лопухами, ждет, когда ей косолапый одежду добудет. А тот потопал к проезжей дороге, остановил торговцев с модным товаром и аж целый мешок разного шмотья любимой жене приволок.
 Примеряет она юбки цветастые, сорочки атласные, серьги ажурные да сапожки лаковые. Была дремучая медведица, а стала Матрена Медведева.
Темный бор волнуется, шумит; старый глухарь кашляет, охает: ух чудо-чудо. Маслята да боровики в изумлении коричневые губы из земли высунули, купена с укором капельками-цветками качает.

  Смотрит на себя Матрена в дождевую лужицу и думает: «Зачем мне такой красавице муж-медведь, пойду-ка я лучше в деревню себе пригожего жениха искать». Дождалась пока супруг,  разомлев от полуденного солнышка, покрепче уснет  и направилась в ближайшее селение.
  Стала по дворам, по избам заглядывать – деревенские мужички-то  кругом все кривые да косые. Кто стар, кто пьян, кто ростом с вершок. «Нет, - размышляет Матрена, -  для такой благородной невесты, как я, нужно найти суженого получше».

  В белокаменной столице праздник шумный идет.  На сокольничей  ярмарке  люд приезжий  толпится,  мошкарой на квас с разных мест слетелся.
  За прилавком расписным Матрена Медведева восседает, бойкую торговлю ведет. Товар у нее влет уходит: хлеба горячие, пряники маковые, платки синие да бусы малахитовые. А как изловчится, так все в оборот пустит, уговорит купить и мед полынный, и шишку гнилую.
  Знает она человеческое нутро не понаслышке, не раз на вкус в своей чащобе пробовала. Понимает, что кому всучить, да как подороже продать.   Течет богатство рекой в Матренины лапы, она лишь, знай, загребает. Прослышало о ней много народу, в очереди за выгодной невестой женихи, словно караси в  бочке, толкаются.

  А в глухом бору,  непролазном лесу –  ненастье да вой. Бредет медведь, как безумный, ветки тяжелые ломает, об острые сучья бока рвет. Плачет, зовет свою жену ненаглядную.
  Тоска, как пьяная ягода, его очи застилает, душу илом болотистым тягучим наполняет.  Рычит косолапый так, что в рощах листва обрывается, да всякий зверь в округе и большой, и малый от страха замирает.
  По глухим болотам, по чужим берлогам, под  гнилыми корягами, за сырыми оврагами  ищет он повсюду свою медведицу,  да найти не может.

  У кого душа от боли рвется, у кого сердце ненасытное новых жертв ищет, а у девушки юной в голубиной груди  зияет пустота. Темная дыра на теле кровью, словно ржавчиной, по краям запеклась. И нет внутри  нее ни горечи ни радости, ни кротости ни возмущения.
Лежит Ксения мертвая в березовой роще, бледным лицом к небесному шалфею развернута, и гуляет в груди ее холодный ветер.
 Облака, словно заячий пух, летят; паук-крестовик тенёту в тонких ветках плетет, мотыльков да кукушечьи сны ловит, полевка под сухим корнем дрожит.
  И ни единой человеческой души вокруг. Только верная синичка  над Ксенией кружится, грустно зинькает: «Тинь-тань, встань, встань, тинь-тань, встань-встань».  Не встает девица, ни шевелится.
  Пожалела синица Ксению, впорхнула ей в разодранную грудь, превратилась в  сердечко горячее. Забилось, затрепыхалось оно. Появилось в теле слабое дыхание. Приоткрыла девушка веки талые, как подснежника лепестки. Встала потихоньку, бледная вся, будто после  запущенной  чахотки.
Больно девице идти, саднит рана свежая. Упала Ксении на грудь капля сока березового, приложил к разрыву вяз тонкую кору –  вроде легче стало.

Добралась  кое-как  домой, прозрачная да тонкая, словно тень. Родные возле нее суетятся, ни на шаг от себя не отпускают. Постепенно выходили дуреху непутевую.
  Смотрит теперь Ксения на белый свет, радуется. На судьбу не пеняет. А в груди у нее синичье сердце, легкое, веселое стучит. Да глаза стали чистые небесные, словно перышки лесной пичуги, синевой из-под ресниц  проливаются.