Умоляющие глаза человека

     Умоляющие глаза умирающей собаки Джоника постоянно возвращают меня в декабрь 1941 года в блокадном Ленинграде. Такие же умоляющие о помощи глаза всю жизнь не дают мне покоя.

     В то время я работала в лаборатории химического факультета пединститута им. Герцена, выполняла поручения по изготовлению противотанковых бутылок с зажигательной смесью. И меня, как еще относительно здоровую и активную, с такой же молодой сотрудницей посылали в магазин отоваривать хлебные карточки. Бывало и под артобстрелом.

     Вот, однажды, мы попали возле магазина под обстрел. Оглядевшись, я увидела надпись на стене дома, предупреждавшую об опасности этой стороны улицы во время обстрелов. Под надписью рядом со мной на асфальте сидел пожилой человек. Он был одет в пальто. На ногах были туфли. Голова была обмотана какой-то тряпкой. Он не двигался, не говорил, только молча смотрел мне в глаза. Но какие они были, эти говорящие глаза!. Они умоляли меня о помощи. Просили у меня кусочек хлеба! Куда он шел, в магазин или из магазина? Откуда пришел? Чем я могу ему помочь? Дать кусочек хлеба, который я двумя руками прижимала к груди, чтобы донести в целости до умирающих в бомбоубежище института и ожидающих мня? Они были такие же обессиленные, как этот человек, сидящий на асфальте у моих ног.

     В этот момент раздался из репродуктора голос: «Отбой тревоги». Надо перебежать на другую, безопасную сторону улицы. По безопасной стороне я побежала к Красному мосту через Мойку. В это время на мост быстро въехала телега, груженая ящиками с хлебом. На верху сидела женщина, погоняющая лошадь. Она была молодая, крепкого сложения. Одета была в меховой тулуп и меховую шапку ушанку. Обута в валенки. Вероятно, везла хлеб в магазин. Все это я мельком увидела, добежав до моста.

     Вдруг раздался ревущий сигнал тревоги. Тут же летящий снаряд, попал прямо в телегу и разорвался, разбросав по мосту окровавленные куски лошади и возницы, залив кровью весь мост. Я уже была в конце моста. Но осколок снаряда достался и мне, анив правую ногу. Я упала плашмя, обеими руками прижимая к груди наволочку с хлебом. Сразу вскочила на ноги и снова побежала. Опять был сигнал отбоя тревоги.

     Все это было как в кино. Сначала я не почувствовала боли в ноге, но по ноге текла кровь. Добралась до нашего медпункта во дворе института. Там мне сказали, что утром, когда я ходила за хлебом, снаряд попал в здание химлаборатории, в которой я работала. Обвалился целый угол здания. Можно сказать, повезло.
 
     Мне обработали рваную рану, сделали перевязку, сделали укол и я отправилась в бомбоубежище, где раздала хлеб и легла а свою кровать. Теперь я сама стала какое-то время нуждаться в помощи. Но молодость победила и я вскоре поправилась.
 
     Через несколько недель мой брат Михаил, служивший на бронепаровозе, защищавшем Ленинград и «Дорогу жизни», настоял, чтобы я эвакуировалась.
Прошло много лет, но воспоминания о пережитом в Ленинграде иногда всплывают. Причем в ярких подробностях, как это было из-за говорящих глаз умирающего   Джоника.