3. Отвращение

(и заключение)

1.1
Солнечное воскресенье. Запах жареного арахиса будит сонное царство, разум, пребывающий наконец-то в нормальном состоянии. Словно не было исписанных дерьмом страниц, и жизнь сама обрела вкус арахисового масла.
Сравнить счастье и еду – не ново. До меня ещё исписали неисчислимое количество меню пряных слов, медовых метафор и тягучих, как пастила, любовных реплик. Принимая мой литературный опыт в четырнадцать (или пятнадцать, черт), могу сказать, что лучше всего выразить любовь через еду получилось у Элизабет Гилберт, Эней двадцать первого века, первопроходец пиццерии Да Микеле. «Мой литературный опыт» - шумно, пафосно. Он не скуден и не богат. Просто в моем возрасте вообще не может быть чего-то определенного. Не сейчас. Подождите в очереди и зайдите к нам уже уставшим от жизни человеком. Совершеннолетие, пенсия. Только тогда Вы получите путевку в жизнь, которой после получения никто не пользуется за ненадобностью. Люди, привыкшие к седине в глазах, выбирают рутинную смерть, мертвую зону комфорта. Оно и понятно. Так значительно проще оставаться в исписанной дерьмом жизни. А вдруг, ваша жизнь не сложилась потому, что пишет её девочка моих лет? Останавливайте девочек-писателей. Они способны управлять божественным – жизнью. И портить её, марать. Я спокойна.
После воскресного завтрака, который я проглатывала целиком, не концентрируясь на вкусе, я подумала вытащить маму в книжный. Впервые хотелось быть с кем-то. Без таблеток к яичнице.
Нил Гейман? Ренсом Риггз? А может, Чак Паланик? Корешки книг, выступающие буквы, проседающие рисунки.
Достоевский? Распутин? Набоков? Надо порыться в чертогах памяти, что же я собирался прочитать из всего этого.
Вас нет, Шугайко Валентин Федорович. Прошу извинить, мне хорошо без Вас. Сгиньте. Я спокойна.
-Мам, а чем я буду заниматься в жизни? В чем мое предназначение?  - вообще-то я хотела спросить: Почему кто-то смело ныряет в театральную прорубь, а я способна лишь окунуться в зону комфорта, где буду финансово обеспечена, и где профессия моя будет востребована?
Она молчит, не спускает глаз с кулинарной книги.
-Ты знала заранее, кем будешь? – донимала я.
-Не всегда всё сразу бывает понятно. Вот и всё.
Онкологическое отделение. Вдохновение – смерть матери на глазах десятилетнего ребенка. Вот и всё.
Вот мы и дома. Я и Мама.
Не воспринимайте в штыки наивность, пока все выставляют на алтарь циников и прочих им подобных. Эпоха обожествления. Эпоха повторюшек.
Выше написанное – дерьмо. Валентин и я – мы прекрасно об этом знаем, но продолжаем «писюкать». Писюкать и графоманить. Но и мы, и критики, знаем одну истину, вытекающую среди всего этого словесного поноса. А именно: мама. Любовь их – малиновый кисель,  объятия – топленое молоко. И когда подступает инфекция, когда она тяжело хрипит в четыре утра, мама обязательно просыпается и ложится рядом, разливая топленое молоко. Живи, моя.
Пустуют четырехстенные, оглушенные тишиной пространства. И я среди них – завалявшийся кусок сала, которому во сне приснилась жизнь, в которую пора было войти.
Весь выходной я посвятила мечтаниям. О том, как через месяц никто из них меня не узнает – яркую и живую. О том, как из жизни испарится слово «память» и на место его придет другое – «воспоминания». А ведь второе более ласкает уши, чем цементное Память. О том, как «Правила счастья», «10 заповедей успеха» покинут твою пыль на книжных полках. Потому что…знаешь, что? Счастье – единственное, чего не касаются правила. Здесь есть только один закон: «Позволь себе быть». Заметьте, пожалуйста, что я не приписала в конце «собой». Вам достаточно просто «быть». А как вы умудритесь прийти к такой жизни – дело уже ваших ручонок и смекалки.

Позволь себе проникнуть в себя на духовном уровне.
Если просидеть более тридцати-сорока минут в полнейшей тишине, вы сумеете услышать Её. Не та тишина, которую способны расслышать все и за этим называют её пустым вакуумом, а та самая, что оглушает и даёт осознание заполненного шара.
Оглушенная, сжавшаяся от непривычного ощущения, я продолжала практиковать недомедитацию. 5500.

Позволяй себе жить в другом мире, если этот пока не может дать всего, что ты желаешь.
Если кружиться в гостиной с закрытыми глазами вокруг компании воображаемых друзей, то их даже можно увидеть, как только на мгновение распахнешь глаза, все ещё находясь в танце с квартирным ветром. Музыка должна приводить стены в движение. Жизнь должна приводить тебя в движение. И пусть это будет выдумка, реинкарнация того, что есть у других. Ты уже на пути, уже в движении. Впереди только лучше. 6000.

Позволь себе коснуться дермы, начать все заново.
Мы рассекали пустынные дороги, когда рассвет ещё только вступал в свои права. Всегда робеющая при родителях, я сидела на переднем сиденье машины и позволяла себе улыбаться в полную силу при Нем. При Папе. Хоть и знала его отношение к беспричинной радости. Дословно: «презрение к дуракам».
 Я позволяла себе смеяться. Смеяться вслух. Жить вслух. 6500.

Позволяй себе влюбляться, даже если клялась перед ночным куполом на коленях, что целый год посвятишь поискам своего «Я». Бог примет тебя с невыполненным обещанием, проведет потрескавшейся кожей по макушке и шепнёт: «Так оно и должно было случиться». Позволь себе стать слабой.
И пока темнота выпроваживала меня из гостей, пинала валенком по обессиленному разуму, Он не давал страху ни шанса.
-Иди ко мне, маленькая.
И сто восемьдесят пять сантиметров в высоту прижимали меня к себе так близко, что жизнь действительно приобрела вкус дорогого блюда в ресторане «Турандот». И мужской одеколон, впитавшийся в белую блузку за пару секунд, привязывал сознание все ближе и ближе к этому человеку. От меня оставалось совсем немного - глазированный сырок, который по случайности оставили на солнце.

1.2.
Я спокойна. Меня ничто не тревожит. Я – пустое семя. Меня не колышет ветер, меня не сорвет мальчишка. Я – пустошь. Я не помню и не мечтаю. Настоящее – услужливый гном в моей комнатенке.

-Ираа, - чуть ли не запыхалась я в трубку.
-Чего тебе?
-Принимая в счет то, что сейчас два часа ночи, просто выслушай, молю. Это состояние… Оно есть. Оно внутри меня. Веришь?
-Чтобы ты за одну ночь превратилась в счастливую нимфу? Блять, дай поспать и себе, и мне. И нам обеим приснится правдивый сон, где ты не притворяешься тем, кем быть не можешь. Аминь.
На этом разговор прекратился. А я всё так же легко ступала по сегодняшней ночи, дотрагиваясь босой пяткой до макушки луны. Вдохновленная осознанием вечности на холсте.
Началось все с того, что
Краска остается. Любовь в одном взмахе кисти. Я чувствую, чем жили эти люди, и пытаюсь смиренно принять правду. Любовь к искусству вечна. Оно торкает меня получше пареньков. Если бы был возможен секс с искусством, тут уж я не изменила бы ни с кем и никогда. Но секс и искусство хоть и схожи друг с другом на уровне наслаждения – сочетаться они никак не могут. 
Хотя, как знать. Анатомию (ту самую, что изучают в академии белых халатов и шапочек) я бы однозначно изучала на практике, лежа на диване всю ночь со студентом-первокурсником. И мы бы не высыпались - хуже тех, кто жалуется на нехватку сна, обучаясь вместе с нами. Мы бы не высыпались, глотали знания анатомии каждую ночь, изучая тропинки родинок на собственных телах, но ходили бы с безумной любовью к искусству.
А кто скажет мне, что анатомия - это наука, материализм, и не искусство вовсе, того я собственноручно раздену ночью и лежа на том же самом диване укажу, где расположена тайна анатомии. И нет ничего постыдного в системе размножения, в системе оголенных частей тела. Каждая ключица, запястье, шейка бедренной кости; всякий крестцовый треугольник, треугольник ромбовидных мышц, ребра – всё гармонирует между собой, связывая отдельные части в единое тело. Я готова указать всем самцам мира тропинку родинок, ведущую к анатомии, как к искусству. Меня не будут слушать. Но это точно не та наука, что скрывает за собой ряд сухих умственных заключений. Искусство. Очередной вид искусства, приводящий меня в экстаз, полное отключение всего разумного в башке. Выхлоп оргазма при встрече с атласом анатомии человека. Провожу ногтем, покрытым черным лаком, по поверхности «Живопись», апрель 1985. Пьер Сулаж.
И Мадонна соглашается со мной. Все они кивают головой, воспринимая не всерьез. Но она - особенно. Ее умиротворенное выражение лица вступает в схватку с твоими чувствами к картине. Длинная шея обволакивает тревоги. Пшш. Их нет. Остается любовь к искусству, не к людям.
Мне, как всегда, Ир, не хватает запаса слов, чтобы описать это высшее состояние души. Когда есть все, и нет ничего. Когда есть искусство, а кругом - шум, гам, сумятица и бардак. Ответ в искусстве. И я схожу с ума от счастья, что нашла ответ, что знаю к кому прийти в тяжкие времена. И пока ты спишь, Ира, и пока ты советуешь записать мне свои мысли в дневник, созданный скорее не мной, а лечащим, я выбрасываюсь китом на произведение «Мадонна с длинной шеей», ок. 1555. Пармиджанино.
Если все, что создается мною, представляет собой бессмыслицу и пустоту – поздравьте меня, я выполнила намеченное, когда ещё ставила перед собой цель – показать себя на бумаге. Что ж, тогда показала. Продемонстрировала. Сконфузила.
И все же, книга «Шедевры мировой живописи» Франсуазы Барб-Галль под мелодии на пианино, в чем посодействовала соседка за стеной – лучшее, что случалось со мной на протяжении последних двух месяцев. Осознание этого не давало покоя и четкого ответа на вопрос:
-Что же я раньше ходила несчастная, когда до искусства пальцем дотронуться могла?
Буквально.
Спалось до невозможности сладко. Сны всплывали то цитрусовые, то посыпанные корицей, то изображали из себя хлебный мякиш. И если еда – блаженство, остается только любить жизнь, успела подумать я до того, как ретикулярная формация, любительница серотонина,  прошептала: «Сладких».

1.3.
Если жизнь протекает гладко – жди подвоха. Где-то рядом уместилось прошлое. Или настоящее, о котором ты ещё не подозреваешь.
Крыша положила началу забытому. Та самая крыша. Как затасканно звучит то, что я сейчас пишу. Но я ничего не могу поделать со своим слогом. Причина? Если «наступает» изжило свой литературный век, я напишу так: Она уже проникла в каждый атом кислорода, который уже естественным образом проникает в наши легкие в виде невидимой нам молекулы. Мы дышим ею. Весна.
И да, я действительно остро реагирую на изменения погоды весной.
Итак, Лиза, что вынудило тебя сбить меня с верного течения? Мне всегда симпатизировала Елизавета. Сейчас твое имя – Лиза. А это лишь грубая и поверхностная оболочка твоего истинного имени. Нет, проблемы зарождаются во мне самой, ведь так? Это я впитываю в себя анионы со знаком «минус». Это я не взаимодействую с гармонией. Это я пишу неровным почерком поверх ровных линий синего цвета.
-А ты хочешь сказать, что суицид – это благородно?
Я спокойна.
-Нет же. Я считаю, что суицид не может быть чем-то отрицательным или положительным. Выбор жизни ничем не отличается от выбора профессии. Конечно, она могла бы остаться, потому что так правильнее, потому что все уже думали уйти, но остались. Только она не менеджер и не медсестра, пришедшая в мед. училище по зову родственников. Она – клубок творчества. А им всегда сложнее выбирать что-то одно из двух зол.
На самом деле, мне не хватило смелости высказать надуманное. На самом деле, звучало это иначе:
Да нет… Просто если девочке было тяжело на земле, почему она обязана была продолжать жить жизнь? Ты же меняешь работу, как только тебе перестает нравиться вид деятельности. Ты же бросаешь очередного мальчика после того, как увидишь, что ожидания не оправдались, что он не Он.
-А не надо… - пряча биение сердца за грустной улыбкой, произнесла Лиза. – То, что ты осведомлена о моем прошлом, не дает тебе права его обсуждать. Тем более – осуждать.
И мне не было стыдно за сказанное. Мне вдруг резко захотелось пылить в глаза правдой. С чего вообще кто-то смеет осуждать самоубийство?  Этот вопрос всегда выбивал меня из привычного ритма жизни, доводил до необъяснимой агрессии. Лиза продолжала. Число слов: 6200.
-А работа..знаешь, недавно произошёл такой разговор с коллегами, который прояснил всё для меня. Собрались я, Михаил Валерьевич (для сравнения: ему сорок три года) и Люба (для сравнения: старше меня на семь-восемь лет). Вот столик журнальный. И перед каждым лежит открытый контейнер с едой (время обеда было). Каждый отпивает глоток из своей кружки с эспрессо, - Лиза любит детали, - и Михаил начинает:
-Лиз, в последнее время отчеты не представляют никакой информации. Работаешь ты максимально медленно. Может, стоит начать что-то делать?
Без упрека. Просто наставление друга.
-Михаил Валерьевич, я случайно сюда попала. Мне работать по этой специальности совсем не хочется.
-Так мы все здесь случайно, - улыбнулась Люба.
Улыбка мертвеца, приглашающего с собой в могилу. Улыбка безысходности. Улыбка, после которой в фильме обязательно звучат слова мудрого учителя. Такой крест на себя взял Михаил:
-Любимым делом занимаются лишь единицы.
Улыбка, оставшаяся без ответа.
Вот и знай, и живи с этой правдой. Работа не бывает в радость. Только в том случае, где вперед тебя выдвинули знакомства и повернувшаяся мордочка фортуны. А так, лишь прибыль будет твоей главной целью. Заранее выбирай то место, где больше платят и где профессия твоя пригодится. Вот знай.
Правда оставалась внутри меня. Закупоренной, оставшейся чахнуть, забитой внутрь – как угодно вашей игре воображения. Мне хотелось ответить:
«Вот ты и не спрыгнула с крыши, когда почувствовала, что Эта жизнь – не твое. А девочка вовремя сбежала, может. Именно там, может, и есть Её дом. А ты остаешься в зоне комфорта, которая давно уже перестала быть комфортной»;
«Не пугай. И так жить страшно. Я знаю о сложностях, но мне бы хотелось посвящать ночи любимому делу. Если мне будет интересно, родится цель, то усталость не будет меня пугать, это я знаю наверняка».
Мне хотелось ответить всё, что было бы ближе к честности и раскрепощенному общению, но, осознавая своё невыгодное положение относительно разницы в возрасте, изо рта полилась бессмысленная череда слов:
-Я знаю… Да, ну, я понимаю, что это будет, но не боюсь усталости и работы, если она, конечно, будет любимой. Я иду к этому, стараюсь.
Смешок. Смешок опытной двадцатилетней старухи. Вот все они такие. А мне казалось, что с возрастом приходит осознание того, что ты ничего не знаешь, и мнение твое становится мнением, выглядывающим из-за угла, а не детским капризом «Я сказал так. Значит, будет так».
 Ветер подул не в ту сторону. Изотермы сменили прежние показатели. Что-то меня сбросило с корабля обратно в воду. Что – я и сама определить не могла. Острое осознание страха. Не было искусства во мне больше. 5000. Вернулась ненависть.
 
1.4.
Гибель, самоубийство, смерть.
-Она погибла.
Она покончила с собой.
-Она умерла.
Она погибала.
Различие есть, чувствуете? Я постараюсь объяснить.
Старость страшна тем, что теперь ты не сможешь обойти знакомство со смертью, если только гибель и самовыпил не поспеют украсть тебя. Это постепенное сближение с вечным – шестьдесят, семьдесят, восемьдесят. Нам становится жутко при виде не погибающей, не покончившей с собой, а именно умирающей своей собственной смертью молодости. Смиренное выжидание конца мучений – это в духе старости. Несмотря на это, женщина с косой продолжает ставить смертельные диагнозы молодым.
Гибель, самоубийство – не смерть и не ожидание.
Гибель, самоубийство, смерть.
В первом слове случайности больше, чем горя. А значит, сотворено не убийцей (так называемым), а Богом, атеисты. Наш друг, Иисус, лучше знает, когда пора уходить. В гибели нет ничего печального. Так должно было произойти. Он Видит Это Так. Можете обозвать Иисуса творческим человеком.
Во втором слове – и жалком, и злобном, - смерть своё отжила. Живые души не сядут в гроб по собственному желанию. Самоубийцы – те, кто иначе уже не может.
И смерть, дышащая ледяным огнем в глазах молодости, в такой же степени страшна, как спокойный уход старости. Не потому, что тело воняет. Не потому даже, что человека больше не вернуть. Просто на очередных похоронах ты заново осознаешь, что смерть живая, что и тебе предстоит встреча с ней.
И ты тоже уйдёшь. Поэтому со следующего же дня нагрузи себя работой, чтобы не думать о смысле. Его нет. Она все равно придет.

1.5.
4266. Каждый раз, откусив печенье, я чувствую себя рассыпчатым песочным печеньем или заплесневелым хлебом, дряхлой старухой. Оно крошится, попадая под одежду, прилипая к телу.  Печенье напоминает мне старость. Черты лица искажаются. Марафон мурашек по телу. Отвращение налицо.
Реакция отвращения на различные запахи и вкусы – обыденная вещь. Вязкая жижа на руках, которую боишься понюхать, шерсть, запутавшаяся в ногтях, сорванный эпидермис, брюшная грыжа, сопровождающаяся выпячиванием кишечника через отверстие в брюшине. Моя проблема в том, что мне необходимо чувство отвращения. Моя проблема в том, что я живу с человеком, который на моих глазах расправлялся с матерью. Моя проблема в том, что я принимаю витамины, чтобы вернуть ненавистный цикл. Расправлялся. Ненавистный. Куда бы я ни убегала от отвращения, это уже бесполезно. Я вся и мои мысли – всё заполнено этим гнильем. 
Приготовились к вопросу любовному.  Губы касаются теплого от длительного пребывания в кулаке свистка. Начали. Я влюбилась в пятнадцатилетнего юношу  (тогда пятнадцатилетнего) не за что-то, понимаете, доктор? Я полюбила все красочные и отвратительные детали этого человека ещё до того, как он стал виден в своей школе. И как грустно, и как грустно, доктор, что теперь я не одна такая. Есть поближе. 1500. 

ОТРЫВОК ИЗ ДНЕВНИКА
Парфентьев? Дмитрий?
Авторы каких-либо произведений достаточно глупы для того, чтобы попадать в ситуации, о которых потом можно рассказать, вызывая слезы или раздражение у слушателей. Но никто из них не глуп настолько, чтобы вписывать в текст имена персонажей так, как они звучат в реальной жизни. Это место, где они могут поливать острым соусом людей из прошлого, могут мастерски изворачиваться, демонстрируя читателям только лучшую сторону себя. Всё это - отдельный мир, созданный кем-то и для кого-то, но не для нас. Стервозным музам из грязного прошлого.
И пора бы объясниться. Я додумывала чужие мысли, но не врала, что касается самих реплик. Додумывала. По-настоящему женское слово, не замечали?
Я додумывала за тебя. Извини. Твои чувства казались призраком чего-то давно погибшего. Прости. В английском языке есть две интерпретации извинений: «Sorry» и «Excuse me». Первое переводится как «прости» и произносится до того, как человек совершит ошибку. Он уверен, что совершит. Он заранее просит прощения. «Excuse me» переводится как «извини» и произносится уже слишком поздно.
Я просто хотела сказать, что теперь моя очередь делиться напрасными ожиданиями. Флешмоб мстителей. Эстафетная палочка больных. Excuse me.

1.6. недопролог.
Семью мою можно сравнить с лимоном. Волконские.
Положишь на язык дольку, скривишься, выплюнешь (проглотишь?) и в продолжение будешь ещё отходить от кисло-горьковатой правды.
Этим мы и занимаемся внутри семьи. Каждый покорно жуёт свою лимонную дольку. Женщина, пережевывающая рак матери, избиения мужа и болезненную дочь. Мужчина, пережевывающий месиво собственных противоречий и проблемы, возникшие после болезни дочери. Надеюсь, можно не разжевывать думы Волконской младшей? Линзы вместо глаз. Цинизм вместо привычного максимализма. Неоформленная фигура. Глаза, срисованные с иконы мучеников.  Две личности, поделенные на одну, не позволяют расслабиться больной. Невыполненный пункт – счастье.
Нельзя рассказом передать читателю ненависть. Рекомендуется именно марать бумагу ненавистью, что движет автором. Я и вложила сюда то, что осталось. Рассказ, как рекомендованное мне лекарство, закончен. И душа моя здесь закончилась, опустела. Число слов: 0.