С точки зрения кактуса...

- Почему ты считаешь, что все люди странные?
Вопрос спонтанно возник в голове маленькой девочки и, прозвучав, разлился в тёплом, остывающем после дневного зноя воздухе.
    - Не знаю, Сафия. Просто так и есть, - помолчав минуту, задумчиво изрёк её брат. Дети сидели на желтеющей траве, иссушённой своенравным солнцем, что готовило себе мягкую постель из серых облаков-комочков ваты. Семилетней Сафии и Фариду, добродушному, упрямому мальчишке десяти лет, тоже следовало бы умыть загорелые личики и отправиться спать. Их родители были слишком заняты приёмом гостей и долгими, по-взрослому важными беседами. Отсрочка, позволяющая на время забыть об одеялах и подушках, натолкнула ребят на мысли, поистине философские для их малых лет.
    - Но ты забыл!
    - О чём?
    - Да о причине же. Мама говорит, что просто так ничего быть не может. А значит, у всего, даже у пустой банки из-под «Пепси» есть своя причина!
    - Есть вещи, которые нельзя объяснить. Нужно просто принять их, веришь? – мальчик вздохнул и продолжил, напустив на себя ноту серьёзности. – Вот если бы ты была старше, ты понимала бы это, а так, ты маленькая слишком, потому и не понимаешь.
Девочка не ответила. Мысли сформировались в несколько стрелок-указателей, что привели её к воспоминанию, которое она берегла уже несколько дней.
    - Знаешь, я видела девушку недавно. Кажется, она была художница. Эй, ты слушаешь?
    - Да, да.
    - Так вот, она была художница. И она продавала свои рисунки – честно скажу, Фарид, я так никогда не сумею! Я хорошо запомнила одну картинку. Она нарисовала погожий день, поляну, полную одуванчиков, а в стороне от них стоял кактус.
    - Сафия, ты разве не знаешь, что кактусы не растут с одуванчиками?
    - Подожди! У него был свой горшочек. Конечно, кактус слишком непохож на одуванчики. И знаешь, о чём я тогда подумала? Может, кактусу было слишком скучно с одуванчиками? Или наоборот, ему было грустно оттого, что он совсем один, даже если вокруг есть другие растения. А дело только в том, что у него есть колючки.
    - А может, с точки зрения кактуса, одуванчики были слишком пустыми и глупыми? Кактус мог быть высокомерным и нелюдимым.
    - Ну вот! Ты говоришь так из-за его колючек? Он не виноват в том, что они у него есть, – пробурчала девочка, взглянув на брата.
    - Успокойся ты, не виню я твой кактус. И вообще, нельзя говорить о растении так, будто у него есть чувства. Глупо это. Ему же всё равно и на одуванчики, и на дурацкую поляну. - Фарид зевнул. Он неловко встал, отряхнулся и протянул пухлую ладонь сестре. – Пойдём домой, Сафия.
Девочка поднялась и последовала за братом. Немногим позже, лёжа в кровати и прижимая к себе забавную плюшевую морковку, она продолжала думать о бедном кактусе, у которого совсем не было друзей.
***
     Новое утро было готово раскрыться, словно свежий бутон – один из тех, которые Сафия с трепетной нежностью сочетала в изящных букетах. Она не спала всю ночь – полчаса дремоты на складном кресле не в счёт. Тем не менее, девушка была довольна своим видом деятельности. Её беспокоила только одна деталь: в отличие от других братьев по флоре, кактусы мало интересовали счастливых влюблённых и прочих гостей уютной цветочной лавки. Сафия отложила незавершённый букет и подошла к окну. Серовато-синее небо и отголоски последних утренних звёзд напомнили ей о разговоре двенадцатилетней давности. Тогда она не могла понять, в чём же таится людская странность. Став старше, девушка проверила загадку на себе.
«Фарид был прав, все мы – странные дети. Разница в том, какой аромат принадлежит твоей странности. Плохо, если от неё веет лицемерием или фальшью. А запах бунтарства и, возможно, занудства я и сама легко приняла бы. Интересно, что на самом деле мог почувствовать тот кактус с рисунка неизвестной мне девушки, если бы он вообще умел чувствовать? Одиночество? Возможно. Ты всегда ощущаешь себя одиноким на отшибе заводной компании, сияющей, словно крохотные солнышки, тогда как мягкая натура твоя теснится в плену колючек. Тебе хотелось бы раскрыться – кто знает, может, твоё солнце сияет ещё ярче? – но нет, эта задача тебе не по зубам. Облик как символ замкнутости». Сафия рассуждала шёпотом. Эта привычка осталась у неё с ранних лет. Любая мысль не задерживалась в ней надолго, так как была тотчас высказана брату, пожалуй, единственному близкому ей человеку – разве что километры нынче портили им статистику. Переключившись на мысль о Фариде, она вновь мысленно обратилась к проблеме одинокого кактуса: «Ярким одуванчикам не чужда старость. Она превращает их жёлтые шапочки в воздушную седину и – миг! – они погибают. Кактус всё равно остался бы один, даже если бы стал частью их задорного общества. Наверное, потому, что всё пустое – недолговечно. Ему хорошо там, внутри самого себя. И с точки зрения кактуса, колючки – это целое богатство, не меньше. Он сожалеет о том, что у людей их нет. Иначе разумному виду не пришлось бы транжирить самого себя на тех, кто ему не интересен и не способен понять его, ощутить его красоту, вылившуюся в непохожесть на других. Люди не были бы вынуждены цвести для тех, кто страдает аллергией на их благоухание». Мир представился Сафии огромной цветочной поляной, полной застенчивых лилий, гордых роз, простодушных ромашек, мечтательных ирисов, резких бегоний. Среди них нашлось бы место и мудрому кактусу, самому необычному цветку – распускающемуся только в окружении того, кто сумел увидеть нечто эфемерное и светлое за частоколом маленьких колючек.