Не за длинным рублем

Из сборника «Страна, которую мы забыли»

Глава 5. Как я учился в МГИМО (1969-1974)

5.2. Не за длинным рублем

А я еду, а я еду за мечтами,
За туманом и за запахом тайги.
Ю.Кукин

     Миф о заоблачных заработках в студенческом стройотряде был таким же стойким, как история о бананах на овощной базе. Уже после первой зимней сессии под эгидой производственников начался отбор в будущие коллективы единомышленников по романтическому времяпрепровождению.
     Считалось, что так называемые производственники, то есть студенты, поступившие в институт после армии, имевшие стаж работы (многие из них уже обзавелись семьями) нуждались в деньгах гораздо больше, чем «золотая молодежь», то есть так называемые школьники. Поэтому отбор был строгий и с учетом социального происхождения претендентов.
     В любом случае, после первого курса каждый студент вроде бы добровольно должен был один летний месяц поработать на благо общества. Называлось это «трудовой семестр». Но одно дело трудиться за снисходительную зарплату на какой-нибудь московской стройке, и совсем другое - поехать в Туву или на Сахалин, куда в противном случае никогда в жизни, скорее всего, так и не попадешь. Да еще получить шанс заработать сумасшедшие деньги. Работа в секретариате приемной комиссии или оперотряде тоже засчитывалась, но, естественно, никак не оплачивалась.
     Как я уже рассказывал, все абитуриенты перед поступлением в МГИМО проходили медкомиссию. Но прививки от энцефалита и других не менее опасных зараз были весьма болезненные, поэтому, на всякий случай, для будущих строителей был предусмотрен медосмотр. Проводил его студент медицинского института, который впоследствии сопровождал отряд в качестве врача. Одновременно это давало ему возможность дополнительно попрактиковаться. Возможно, именно уповая на квалификацию эскулапа,  я отнесся к процедуре весьма легкомысленно. Наивность, граничащую с глупостью, приходилось выдавливать из себя по капле.
     В общем, я записался в претенденты на поездку в Красноярский край, успешно прошел собеседование со старшими товарищами и смело явился на медосмотр. Измерив давление, будущий врач приосанился, а, приложив к моей груди столь хорошо мне знакомый инструмент, чуть ли не подпрыгнул от радости. Ведь ему удалось обнаружить то, что прозевали его гораздо более маститые коллеги. А вот он мгновенно определил мою ущербность. О своем «открытии» он тут же гордо объявил главному врачу институтской поликлиники и бессменному председателю медицинской комиссии в период приемной кампании. Так произошла моя вторая встреча с Людмилой Константиновной Титковой. Она неохотно приложила фонендоскоп к моей груди и без лишних слов перепоручила дальнейшее разбирательство Евгении Александровне. Это была та самая врач, с которой мы уже встречались в связи с описанием моей медицинской эпопеи.
     Мне было ужасно стыдно, что по собственной глупости я навлек неприятности на человека, который один раз уже рискнул ради меня и сделал неоценимое одолжение. Но она отнеслась к происшествию на удивление спокойно. Просто невозмутимо констатировала факт: «Ну, ничего, будет сидеть в Москве в центральном аппарате». Подразумевалось, что загранкомандировки в Африку мне никоим образом не грозят. На прощание она попросила, чтобы я больше подобными экспериментами не занимался. Впрочем, двух попыток мне и без того хватило на всю жизнь.
     Как бы то ни было, но я был рад, что все закончилось относительно благополучно. Зато очень расстроился старшекурсник, который был командиром отряда. Ведь самое строгое сито отбора я уже прошел, и вдруг на ровном месте такая неожиданная потеря бойца. В его практике такое случилось впервые. Для всех остальных мое фиаско прошло незамеченным.
     Таким образом, вместо команды избранных я очутился в отряде отбракованных и не амбициозных пофигистов. Мы «строили» дорогу в районе пригородной железнодорожной станции «Бирюлёво-Товарная». Вокруг еще оставались заброшенные сады выселенных не то дач, не то частных домов.
     Из всего запомнился только один позорный эпизод.
     Прораб попросил, чтобы ему выделили четверых студентов. Надо было разгрузить грузовик с асбоцементными трубами, которые использовали для устройства дренажной системы вдоль дороги. Технология разгрузки предполагала, что каждую четырехметровую трубу следовало аккуратно скатывать по прислоненным к борту грузовика доскам и в сторонке укладывать в пирамиду. При этом два человека отправляли трубу в путь, двое принимали внизу.
     Сначала мой напарник предложил оттаскивать сразу по две трубы. В результате, когда вторая труба, скатываясь вниз, в конце маршрута ударялась о свою предшественницу, раскалывались обе или одна из них, в одном или в нескольких местах. Некоторое время водитель грузовика безразлично наблюдал за нашими действиями, не выходя из кабины. Вскоре ему наскучило, и он выдвинул рационализаторское предложение. Увидев, что нас явно мало заботит сохранность груза, шофер предложил опустить ограничительные стойки, чтобы просто вывалить трубы на землю.
     Идея была принята на ура. Мои робкие возражения потонули в грохоте падающих труб. Но это еще полбеды. Разворачиваясь, водитель смачно проехался по рассыпанным обломкам, превратив их в труху. Не скажу, что происходящее сопровождалось радостным гиканьем, но и никакого сожаления по поводу содеянного мои сотоварищи не выказали.
     Расплата не заставила себя долго ждать. После обеденного перерыва собрали весь отряд и нашу четверку выставили перед строем. Прораб долго живописал картину варварского побоища и требовал от виновных объяснений. Что бормотали в свое оправдание мои подельники, я не помню. Но мне удалось пережить публичную порку, не произнеся ни единого слова. Завершилось всё приказом в первую очередь использовать в работе обломки, чтобы как можно быстрее скрыть под землей нанесенный урон.
     К коллективному творчеству я и раньше относился с предубеждением, так как на практике всё  обычно сводилось к круговой поруке. Получив очередное доказательство своей правоты, я перестал различать эти две категории.
     В конце августа начали прибывать счастливчики из далеких краев. Заработать миллион Остапа Бендера никому не удалось. Думаю, студенты свято верили, что оплата их труда зависит от достигнутого результата. Поэтому, когда по «объективным» причинам (погода, отсутствие материалов и т.п.) построить то, о чём был уговор, не получалось, все соглашались с тем, что денег не будет.
     В отличие от наивных романтиков профессиональные шабашники прекрасно знали, что оплата зависит не от трудовых подвигов, а от умения закрывать наряды. А точнее, пьянствовать с теми, кто эти наряды подписывает. Однако, о шабашниках - в другой раз.
     Контрапунктом приведу отклик своего друга детства Сергея Волохонского, которому удалось претворить в жизнь мою неосуществленную мечту и отведать настоящей стройотрядовской романтики.
     «Воспоминания мои о Красноярском крае и сопутствующих сборах смутны и отрывочны. Мне кажется, мы с тобой трудились в разные годы», - утверждает он. И далее продолжает: «Я точно после окончания второго курса - летом 1971 года. Помню, как ты до этого брал у меня генеральский ремень для форменных стройотрядовских штанов.  Была медицинская комиссия с болезненными  прививками от энцефалитных клещей. Каждому "бойцу" делали растянутые во времени три укола под лопатку. Некоторые падали в обморок. Наплывает видение какого-то митинга перед отправкой у здания МАДИ с выносом партийных и комсомольских знамен. Звучали речи соответствующих моменту активистов.      
     До станции Абакан ехали в плацкартных вагонах семь суток. Затем автобусами часов десять по равнинной желтой степной Хакасии и через перевал до ущелья с палаточным лагерем на берегу горной речки Оны. По краям лагеря сохранились обломки ограды и торчали остатки сторожевых вышек. Старатели тут раньше обретались или заключенные, мы так и не узнали.
     Четыре палатки для четырех бригад. Командиры, комиссар и доктор обитали в домике в поселке.
     Задача - строительство автомобильной дороги Абаза - Ак-Довурак. Как мы увидели, дорога уже почти существовала. Я помню укладку горячего щебня, рытье кюветов и окраску ограждений. Другие бригады что-то ковыряли на мостах и трудились на асфальтобетонном заводе. Кто-то водил самосвалы. 10-часовой рабочий день с ежечасным трехминутным перекуром. Обед привозили на место работы. Завтрак и ужин в лагере. Из наказаний - штрафы за лень, опоздания и нарушения дисциплины. Например, когда у меня обнаружился 40-градусный жар, парень из наших подвез меня на самосвале. За это его оштрафовали на 50 рублей. Поощрения - три денежных премии (15, 30 и 50 рублей). За сорок дней пребывания  один выходной - День строителя.
     Тема больших денег витала в воздухе. За ними отправился с нами вместе в Сибирь симпатичный студент МГУ. В первый же рабочий день он пробил себе ступню ломом и был отправлен назад.
     Командиры наши, доносились слухи, "окучивали" руководство стройки в смысле выгодного "закрытия нарядов". Похоже, им это удалось. Я привез в Москву неполных 500 рублей. С добавкой от родителей превратил их в новенький кассетный магнитофон "Сони".
     Главное впечатление - природа Хакасии. Горы, сопки, скалы и порожистые реки с питьевой водой. Эту красоту и нетронутость я не в силах описать.
     На наших глазах перевернулась резиновая лодка с  тремя рыбаками. Двое взрослых разбились о камни, и только маленький мальчик в шоке выбрался на берег.
     Земля вырытых кюветов издавала удушающий запах смородины. Сами ягоды были величиной с крупный виноград. Малину трясли в подойники. Когда с горных пастбищ гнали стада яков, местные женщины на ходу состригали с них вороную шерсть, свисающую до земли.
     Еще я помню острое ощущение счастья.
     Было ли это все на самом деле?»

Москва, апрель 2015