Старина про кудеяра-атамана

СТАРИНА ПРО КУДЕЯРА-АТАМАНА

- Ой, да поднесите мне ковшик зелена вина
Промочить мне горлышко пересохшее,
мне сказать, да спеть вам старинушку
про удалого, про Кудеяра-атамана слово молвити,
про лихих станичничков-повольников,
про широкою Волгу-матушку!

В каком краю неведомо, в каком селе – незнаемо,
а кто были мать с отцом про то молва молчит,
родился свет добрый молодец, собою пригожий.

Уж он рос-подрастал, силушки набирался,
смышлености-разуму навыкал
– да сказы старых бывалошных людей слушал
А как в пору вошел, во-отроческую,
захотелось молодцу по Руси походить
– посмотреть как народ живет-поживает.

Взял тогда молодец, суму подорожную-шитую,
взял посошельце – сосны красныя,
вздел на резвые ноженьки сапожки козловые,
красной медью-казаркою подбитые,
да пошел в белый свет – «как в копеечку».

Вот идет молодец путь-дороженькой,
подожком сосны красныя подпирается,
на все стороны смотрит-дивуется.
И многия всякия разности ему видятся.

И все-то глядит, как стары люди рассказывали:
- Светла и украсна земля Русская!
И многими красотами удивлена еси:
озерами глубокими, реками чистыми,
кладезями местночтимыми,
лесами дремучими, полями широкими,
а птицы и зверя разных и счету нет!

Сёлами дивными еси удивлена земля Русская,
городы великими,
девицами красными, молодцами добрыми,
старцами мудрыми, мастерами искусными,
воины храбрыми, землеробами прилежными.
Всего на Руси вдосталь, всего много,
а счастья народу – нету!

Смотрит молодец – а все зло на земле сотворяется
от князей да бояр, да попов-суесветных.
Мучат они народ, жилушки последние из него тянут.
И чем богаче – тем жаднее, тем пуще лютуют начальники.
Задумался тут молодец… - От чего оно так?

Пошел он сам-собою правду отыскивать,
начальству вопросы задавать непригожие.
Поп пузатой, на добра-молодца накричал –
с глаз долой прогнал, ну и грамотку куда след отписал.
Боярин знатный, любопытного молодца батожьем прибил,
да в земляную яму забросил – чтоб не спрашивал зря,
людей государевых не тревожил.
А княжой воевода, молодца дерзкого, казнить порешил,
пожаловать его «двумя столбы с перекладиной».

Не сплошал, не сробел добрый молодец,
не из робких он был десяточков,
не в капусте какой отысканный –
взял, убег от своих мучителей!

Он пошел, убежал в те леса-то Заволжския,
во дремучи леса Керженецкия,
к белым старцам – что древлее помнили.
Стал у них навыкать уму-разуму,
книжной грамоте – слов сложению,
да писанию заговорному.
Ведь от слова-то, ведь не сбывается,
токмо по-слову – не минуется!

А смышлен ведь он был, добрый молодец,
превзошел науку волшебную,
стал он знахарем да мечетником.
Кудесьвою волшебной прославился.

На характер был молодец крутенек,
непокорливый, да несговорчивый,
тЯжек стал ему устав общежительный,
захотелось в просторы широкия –
посмотреть на привольную волюшку!
Распростился со старцами строгими,
да покинул Заволжье-дремучее.

Выходил молодец на «лбище баранье» -
на крутой утес, по над Волгою.
Низко он Волге-реченьке кланялся,
говорил молодец таковые слова:
- Уж ты гой-еси Волга-матушка,
широка, долга, крутобережна!
Не оставь, ты меня добра-молодца,
дай мне долюшку по-достоинству,
удели от сваво ты богачества,
добру-молодцу малую толику.
Чтоб удить мне золотою удою,
золотою удой – на крючок на серебряной!
Разбивать корабли мне купецкие,
да топить мне лодьи басурманския -
дорогою казной Тебе кланяться!

Как сбегал тут молодец со утеса высокого,
умывал он лицо своё белое,
водой волжскою-быстротечною.
Утирался он рушником-красновышитым,
да на камушке сел, призадумался…

То в недолгой проходит во-времячке,
в небольших проходит минуточках,
слышит добр-молодец заплеск весельный,
заплеск весельный с дружным покриком.
Выплывала тут настрежь добра-лодочка,
добра лодочка - тесовой стружочек.
Как на той на тесовой, да на лодочке,
во-гребях сидят добры-молодцы,
добры молодцы - шапки алыя.
Кушачками все подпоясаны
и гребут они в легки весельца.

На носу стружка есаул сидит,
красна шапочка - «на-одно ушко»,
всё пушиста, да завесиста.
А кафтанчик на ём - ондирядочка,
всё-то пуговки позолочены!

На корме-то стружка - отаман сидит,
отаман сидит - чёрной тучею.
Понаём-то кафтан алобархатный,
кушачёк-то на нем всё золотненький.
За кушак пистолетики заткнуты,
с дорогою насечкой серебряной.
При боку отамана, сабля вострая,
сабля вострая всё булатная,
драгоценной работы заморския.
Он единым-то оком посвёркивает,
на гребцов сердито покрикивает,
мнет в руках он бархатну шапочку -
из седого бобра с опушечкой.

Увидал отаман добра-молодца,
засверкал он глазом единственным,
закричал он голосом зычным:
- «Ты пошто молодец тут шатаешься,
да без дела тут колобоишься?
Что тебе, молодец, тут доспелося?»

Молодец отаману ответствовал:
- «А и любо мне, молодцу, тут шататися -
не тебе, старый пёс, мне указывать!».

Заревел отаман по-медвежьему,
зарычал отаман по-собачьему.
Он гребцам своим криком приказывал -
ко-круту бережку приправлятися.
Есаулу приказывал верному -
чтоб хватал поскорее охальника,
да вязал его в путы ременныя.

Соскочили на берег повольнички,
на добра-молодца понакинулись,
с есаулом хоробрым в водителях.
Но пошло тут у них замешательство -
все сумятица, нестроение.
Навалилися кучей-ватагушкой,
повязали гужами ременнымя -
глядь, а связан, лежит есаулушко -
кляп в устах, весь ремнями опутанной!
Молодец-же стоит, усмехается,
говорит - простофили вы тёмные,
не меня вам в полоны имати, -
токма вам и пристало, голубчики,
снимать пенку с «беспробного» золота!

Осерчали на это повольнички,
востры сабли с ножон повыдергали…
Но повёл тут рукой добрый молодец,
помавал он перстами по-воздуху.
Вмиг повольнички все пошатнулися,
пороняли сабельки вострые,
да мешками на землю свалилися.

Посмотрел на всё-то отаманушко,
чует-видит, что дело нечистое!
Прочь швырнул он бобровую шапочку,
в руки взял он пищалю-завесную,
да стрельнул в молодца пулькой катаной,
норовя ему в сердце резвое.

Но повёл плечом добрый молодец -
пулька в камень прибрежный прощёлкнула.
Усмехнулся слегка молодечушко
- «Гой еси, говорит, отаманушко,
ведь пищаля твоя - морковная,
всё-то пуля твоя репяная!
Хоть оброс-ты медвежиим волосом,
а умишка совсем не прибавилось -
в кость, да в мясо не всякая пулюшка -
а иная во-поле, во-чистое!»

Сбеленился совсем отаманушко,
отшвырнул прочь пищалю-завесную,
соскочил со стружка,
да на крут бережок -
растопырился, разщеперился.
Ты пригулыш, кричит, семя чертово,
проучу я тебя разбойника,
отучу я навек скоморошствовать!
Подскочил он к своим поватажникам,
да пинал их сапожком сафьяновым.
- Эй, кричит, вы отбойные неслухи,
поднимайтесь скорее негодники,
исполняйте мою злую волюшку!
Но стоят точно пни поватажнички -
рты раскрывша, да зенки повытраща,
розуменья навовси лишилися -
ум да разум у них поразъехались.

И смекнул тут лихой отаманушко -
если хочешь, чтоб дело поделалось,
нать собою быть в деле доводчиком.

Вы, рычит он, бездельники бражные,
всех потом на кишках перевешаю!
Хочет молодцу вострою саблею,
посмахнуть с плеч кудряву головушку.
За саженную сабельку сграбился,
видит сабля с ножней не выняется -
что за притча такая содеялась!

Молодец-же стоит, знай улыбится,
отаманьей докуке сочувствует.
- Ты оставил бы эту заботушку,
чтоб лишать меня жизни и здравия,
не пойдешь от меня коли задобро -
головы ты без дырки не вынесешь!

Отаман молодца не послушался,
спохватился за пистолетики,
дать хотел безоплошного выстрела,
токмо вышло всё не по-замыслу.

Уж как стрЕльнул-стрельнУл отаманушко
со обеих, со твердых со рученек,
во-добра молодца во-пригожего.
Молодец те орешки калёные
в свою горсть чародейну захватывал,
да назад в отамана и кидывал.

ИзвекОвил тут лютой отаманушко -
как стойком стоял, так наземь и сронился,
житие на том и покончивши…

Увидали то лихие повольнички,
повалилися в ноги молодцу,
закричали в голос-зверинный
- неисходно мы виноватые.
Ты прости, прости нас, колдун чародейный,
ты сними с нас чары заветныя,
замороку сними колдовную,
под твою мы руку - все служить пойдем.

Отвечал им колдовской добрый-молодец:
- Гой еси вам, лихие повольнички,
Чем вы жить промышлять умеете?
И какая о вас в людях славушка?

Отвечали ему с поклоном повольнички:
- уж ты Гой еси атаманушко,
- говорят о нас, да мало доброго,
нет у нас не кута, не убежища
Что с кого сорвём, тем и сыты мы…

Говорил им колдовской добрый молодец:
- Ой, еси, повольнички волжские,
Вас приму я к себе в поватажнички,
С уговором приму, с клятвой крепкою.
- Чтобы бедный люд, трудовой народ,
Не вводить в разор да лишение,
Не чинить крестьянам мучительства!
Разбивать корабли всё купецкия,
Что гружёныя златом-серебром,
дорогими еси павалоками,
да гурмыжским жемчугом скатным

Разбивать корабли иноземные
С дорогими товары заморския:
Шёлком-бархатом, винами фряжскими.
А князей, да бояр, да святителей,
Во-ершову селити слободушку -
На потребу речным берегинюшкам.

Почитать вам велю Волгу-матушку,
Широку, долгу, крутобережну.
Всем еси она нам мать-божатушка!
А ещё велю чтить согласие,
Чтобы было во-всем одномыслие,
Заединщина, да ручательство,
Чтоб обычьев держаться старинчатых,
- Как дедами в согласье заведено
По-артельному древлему правилу.
Кто пойдет еси, против обчества,
- тому сплеч долой, буйну голову!

Поснимали тут шапки повольнички
Пораздумались время недолгое,
Меж себя потихонечку смолвились
Добру-молодцу вместе ответствовали
- Мы и сами собой, сие вздумали,
Любо нам общежитье артельное!
Под твоё мы пойдем, под водительство,
Ты скажи нам, скажи, атаманушко
- как нам звать-величать тебя?

Усмехнулся опять добрый молодец,
Как назвали родители, то не помню я,
Добры люди зовут - Кудеярушкой,
А враги величают разбойником.

Тут размахивал он рученькой белою,
Помовал он перстами по-воздуху
И снимал он мороку волшебную,
Со-повольничьих рученек ноженек.

Мужички поразмялись, попрыгали,
Развязали сейчас есаулушку,
Что лежал весь ремнями замотанный.
Не пошёл он ни в чём против обчества
Но недобро на всех искозырился,
Затаил потаённую думушку.

Атамана, что пулей застреленный,
Приказал Кудеяръ, с честью опрятати,
Схоронить с подобающей почестью,
Невысокий насыпав курганушко.
Взгоревались на тризне повольнички,
На курган положили оружие,
Дорогую повесили сабельку
- Поминальной тужилки покушали,
Да бочёночек горькой водочки,
Меж собою до-донца повыпили.

А наутро, лишь зорька заранилась,
Повелел атаман-Кудеярушка,
Им садиться за легкия весельца.
Есаула сажал он на кичечку,
Сам садился на место на кормчее,
В руки брал он бабайку тяжёлую -
Рулевое тесовое вёслышко.

Выводил он стружок корабельный,
Со-артелью повольничков преданных,
На широки просторы на Волжския,
Поискать себе доли-волюшки…

(Писано Мезгирем в мае 2016 года)