Азбука жизни Глава 5 Часть 40 Рассеивая все сомнен

Глава 5.40. Рассеивая все сомнения

Мне надо было помочь мамочке с отчётами, поэтому я засиделась в кабинете допоздна. Тишину ночи нарушил лишь лёгкий стук в дверь. На пороге стояла Мария Михайловна Головина — с двумя чашками дымящегося кофе в руках и той самой, неизменной, мягкой улыбкой.

— Вика, я знала, что ты не спишь. Мы вчера поздно прилетели, так и не пообщались.
— Спасибо, — приняла я чашку, с наслаждением вдыхая аромат. — Марина здесь, правда, целыми днями. И Альбиночка подключилась. Нас теперь целый женский десант.
— А зачем детей-то из Петербурга вырвали? Николай с Настёной, наверное, в панике.
— Они сами захотели, на праздники. Солнце, море… Да и самолёт с продукцией завода в конце недели летит обратно — всегда успеют вернуться. Пока мы с Николенькой здесь, они ни за что не уедут.
— И Анастасию Ильиничну сманила?
— И её, — улыбнулась я. — Это стратегически разумно.
— Разумно, — кивнула Головина, но её взгляд стал серьёзнее. — А теперь скажи мне, Вика, почему ты сама не спишь? Или скажу сама: зашла я не только ради кофе. Хотя он, кажется, прекрасен.

Я отпила глоток. С ней всегда было бесполезно играть в молчанку.
— От тебя, Мария Михайловна, и вправду ничего не скроешь. Даже сейчас.
— От тебя в детстве — тоже, — парировала она, и её карие глаза, умные и насквозь видящие, снова изучали меня, как тридцать лет назад.

Я всегда восхищалась её способностью сохранять эту лёгкую, неброскую красоту. Ей за сорок, а выглядит — на тридцать. Ни одной лишней морщинки, только лучики у глаз от улыбки. И этот взгляд… внимательный, тёплый, но всегда чуть отстранённый. Взгляд взрослого на ребёнка. У меня так никогда не получалось. Рядом с детьми я забываю о дистанции — легко нахожу их волну, их тайный язык улыбок и полунамёков, становлюсь не надзирателем, а соучастником их мира. Им это нравится. Они чувствуют, что я — своя. Хотя моего Сашеньку и особенно Игорька Воронцова уже детьми не назовёшь, но стоит им выпустить пар — и я тут же понимаю эту стихию, не осуждая, а принимая.

— Но вы со мной, помнится, в детстве никогда не играли, — заметила я. — Вы всегда смотрели. Запоминала именно ваш взгляд.
— Ты с рождения была… не по годам. Никаких истерик, никаких капризов. Словно сразу родилась взрослой.
— Потому что росла среди взрослых, — пожала я плечами. — Даже сестра Вероника пыталась мной управлять, как куклой.
— Но в отличие от многих взрослых, она не сюсюкала, — уточнила Головина, и в её голосе прозвучало одобрение.
— Ваше сегодняшнее «в отличие» — тому подтверждение, — кивнула я. — Знаете, мне всегда было трудно судить, насколько генетика решает всё. Наше отношение к себе, наша реакция на мир в семье и вне её — вот что нас лепит. А гены… они больше про здоровье. Про стойкость материала.

Головина слушала, не перебивая. Она не пыталась, как учёный, оспаривать или дополнять — просто впитывала, как губка.
— А почему, Вика, ты так ловко уворачиваешься от вопросов Дианы? — спросила она вдруг, меняя тему. — Она искренне пытается понять, что творится в мире. Переживает.
— Или, как мой издатель Володя в Калифорнии, пытается меня «раскрутить», — усмехнулась я. — Чтобы выудить неожиданную мысль для очередного бестселлера.
— Но ты мыслишь на редкость здраво. И выражаешься точно. Рассеиваешь все сомнения.
— Вы думаете? — я задумалась. — А мне кажется, что даже у Игорька Воронцова, которому всего двенадцать, сомнений уже нет. Он нашу действительность определяет точнее иных аналитиков. Но в силу воспитания — молчит. Кстати, ваши педагогические приёмы я на нём с успехом применяю. Только если вы в детстве со мной не переходили границы дозволенного, щадили меня, то я с ним порой играю на опасной черте. И знаете, какой был его ответ на один мой чересчур прямой вопрос? «Вика, мне ещё нельзя отвечать на такие вопросы!»
— И этим всё сказано? — удивилась Головина.
— Абсолютно! — воскликнула я. — Это поколение — другое. Продвинутое. И всё, что творится сегодня во власти и в обществе, как бы мы от них ни скрывали (как в своё время скрывали от нас), они воспринимают в сравнении. У них есть интернет — огромное, шумное окно в мир. Они видят, как некоторые индивиды стоят на пещерном уровне развития. Но их детство… их детство пока защищает от полного разочарования. Потому что взрослые, которые их окружают в семье, — благородны, умны, чисты. И подсознательно дети воспринимают внешний беспредел как что-то мифическое, почти сказочное. Как страшную, но нереальную сказку. Она их не задевает. Они абсолютно защищены своей средой.

Я вспомнила яркий случай.
— Вот вам пример. Забираю я их как-то в Петербурге из городского лагеря. Идём по набережной Фонтанки. Игорёк хмурый, чем-то недоволен. Я пытаюсь его расшевелить шуткой, ловлю его взгляд, чтобы найти причину. А мой Сашенька, наоборот, в ударе, вдруг что-то радостно выкрикивает во весь голос, перекрывая городской гул. Мне становится светло на душе от его безудержности, а Игорёк лишь бросает ему, слегка морщась: «Ты что так громко?»
— И как ты отреагировала? — спросила Головина, приподняв бровь.
— Как всегда — улыбнулась им обоим. Хотя, конечно, в другом месте такой порыв нужно бы сдержать. Но там, на шумной набережной, в этом крике была только радость. А я… я перед этой прогулкой сказала Сашеньке, что заберу их с собой в Сен-Тропе. Погода испортилась, без нас им было бы скучно. Игорёк, услышав это, — вся его хандра как рукой сняло. Взгляд прояснился, появилась та самая, живая искорка озорства, которая роднит всех детей на свете.
— А зачем вы по Фонтанке-то пошли? — уточнила Головина.
— Машину на стоянке оставила. Захотелось завести их в любимое кафе, а потом — гулять. Зашли в Летний сад, в Таврический… И под вечер, уже зная, что я их не оставлю, вернулись домой — уставшие, переполненные впечатлениями и абсолютно счастливые.

Головина смотрела на меня. В её взгляде не было ни оценки, ни назидания. Была лишь тёплая, спокойная симпатия и то самое понимание, которое не требует лишних слов. Она просто сидела со мной в тишине ночного кабинета, попивая кофе, и этим своим молчаливым присутствием доставляла мне глубочайшее, почти забытое удовольствие — удовольствие быть понятой. Без объяснений. Без сомнений.