Женщины и ничего кроме

Женщины и ничего кроме
               Произведение без начала и конца.
                Части можно менять местами.
                Смысл не меняется, поскольку отсутствует.

***
У Гани была красивая, пышная грудь. Белоснежная блуза стюардессы идеально облегала тонкую талию и туго обтягивала груди создавая очень выразительное декольте. 
Грудь была предметом зависти, восхищения и причиной постоянной боли в спине.
Все стюардессы «Аэрофлота» завидовали Гане, и она это знала. Знала она и то, почему пассажиры-мужчины в её смену так часто хотят пить, есть и задавать глупые вопросы. Все они смотрели на Ганю сквозь её грудь.
Ганя с гордостью носила этот груз — с ровной осанкой, на стройных ногах. «Счастливая», — думали стюардессы и женщины-пассажирки.
А Ганя была безумно счастлива только в тот миг, когда появлялась возможность расстегнуть бюстгальтер. Дома, отстегнув застёжку, она издавала звук спускающего воздух мяча и опускала плечи.
Впрочем, грудь от этого не становилась менее красивой.
Ганя вышла замуж и родила двоих детей, грудь исчезла, точнее сдулась, обвисла и больше не привлекала ни мужчин, ни женщин.
Но Гане продолжать завидовать.  «Счастливая», — думали все подруги, стюардессы и прочие женщины, глядя на её маленьких дочек и мужа. Ганя держала осанку, но предпочитала в блузах  свободный крой.
Интересных подробностей своей жизни Ганя мне не рассказывала, но когда я унывала, она улыбалась, подмигивала и говорила мне: "Хочешь быть счастливой?  Расстегни застежку". Конечно, ей было легко говорить, ведь у нее и грудь, и муж и .....
И все-таки была счастлива, когда отстёгивала застёжку бюстгальтера, издавая тот самый звук спускающего воздух мяча: «У-у-у-у-ф-ф-ф…»

***
В молодости Алевтина Аркадьевна была домашним ребенком, страстно опекаемым любящими родителями. Впрочем, и до последнего своего дня родители оберегали  обожаемую дочь от всего.

Алевтина не умела готовить, не знала, что делать с половой тряпкой и совершенно не задумывалась над тем, откуда берутся деньги. Алевтина училась. Она училась петь, играть на фортепиано, рисовать, лепить и прочее. Особыми талантами она не обладала, но имела чудный склад характера. Она беспрестанно всему удивлялась и восхищалась. От того, в привычку вошли у нее уменьшительно-ласкательные слова.

После института, который она, надо сказать, окончила весьма успешно, Алевтина Аркадьевна вышла замуж. Муж ее, простой советский рабочий, прибыл из провинции на работу в город, где проживала Аля. "Славочка", так звала его Алевтина Аркадьевна, не блистал интеллектом и подобных барышень в своей жизни не встречал, потому сразу был обворожен и пленен этой неземной особой. Родители Алевтины, убедившись, что передали ее в надежные  и заботливые руки, благополучно отошли в мир иной.

Шли годы, Алевтина Аркадьевна и Славик мирно жили и работали. Детей у них не было. Весь быт лег на плечи Славика, поскольку Алевтина так и не научилась готовить, мыть и стирать. Славик, пожив в большом городе и растеряв провинциальную наивность, однажды пытался даже уйти от Алевтины, но рассудив, что Алевтина без него погибнет, остался.

Славик обзавелся дачей и гаражом. Уйдя на пенсию, там он и пропадал с друзьями, пристрастившсь к беленькой. Но Алевтина Аркадьевна, казалось, не замечала этого. «Славичек, я принесла тебе бутербродики и чаек в термосике. Поешь, обязательно, чтобы не было язвочки» -  с такими словами она появлялась в прокуренном гараже, не замечая уже крепко выпивших друзей-алкоголиков Славика.  Она вообще ничего плохого не замечала.

Алевтина Аркадьевна занималась цветоводством на даче. Подруг у нее не было, хотя поговорить по душам она любила. Однажды, отдыхая на даче, она пригласила к себе сестер-соседок. «Приходите, у меня есть чудесные пироженки и коньячок», - заманивала она. Сестры  были не прочь посидеть и расслабится после трудового дня.  Алевтина Аркадьевна в торжественно-белой шали подала на стол несколько ломтиков черного хлеба с маслом и варенье в вазочках. «Берите, намазывайте вареньице, получаются вкусненькие пироженки!» - угощала Алевтина Аркадьевна. После того, как пораженные соседки съели по «пироженке»,  Алевтина Аркадьевна заговорщески произнесла: «Сейчас я угощу вас коньячком». Алевтина Аркадьевна достала из серванта початую бутылку коньяку и столовую ложку. Налив в нее коньяк, она проворно засунула ее в рот сначала одной сестре и, быстро налив вторую, - другой. И пока удивленные до глубины души сестры глотали ложку коньяку, она поднесла открытую бутылку себе к носу. Глубоко вдохнула, замерла, прищурилась и слегка передернулась, как бывает от крепкого напитка. Заткнув пробкой бутылку, Алевтина Аркадьевна закрыла ее в серванте. После съеденного и выпитого Алевтина Аркадьевна с упоением рассказывала то про цветочечки и редисочку, то про любимого Славика, то давала полезные советы, как и что лечить.  Гостьи, ошарашенные таким щедрым приемом, терпеливо выслушивали.

Больше к Алевтине Аркадьевне в гости никто не заходил. Но никто не обижался. А о таких посиделках рассказывали вместо анекдота.

Алевтина Аркадьевна прожила до глубокой старости и, оставив Славику дом, дачу, гараж, белую шаль и початую бутылку коньяку в серванте, отошла в мир иной.



***
 
Светке было около тридцати пяти, но выглядела она на все сорок пять. Высокая, плотного телосложения, когда-то красивая, она заплетала черные, вечно сальные волосы в толстую длиннющую косу.
Отчества у нее не было. Точнее, его, вместе с фамилией, — знал лишь участковый. Он вообще про Светку знал всё. Остальные, соседи да продавщицы из магазина, знали только одно: Светка алкашка. И еще —  есть у Светки дочка Катюха.
Катюха была маленькой, худенькой и неприметной девочкой. Ей уже исполнилось семь. Она любила железные качели во дворе. И двор свой любила, и соседей. Соседи Катюху жалели: кормили, одевали, мыли, а иногда даже забирали к себе ночевать. Но ночевать Катюха соглашалась редко — говорила, что ей надо к маме.
Мать вспоминала про дочь урывками. Иногда могла обнять, потрепать за щеку. Но чаще — пила. Впрочем, на Светку порой находило: она вдруг переставала пить, выгоняла из квартиры всех дружков и подруг, мыла посуду, полы и варила борщ. Обнимала Катюху и просила прощения. Катюха была особенно счастлива в такие дни. Но длилось это недолго. Снова появлялся кто-то из знакомых — и начинались долгие дни запоя.
Катюха привыкла и уже не видела в этом ничего особенного. Летом она просыпалась с первым светом и шла во двор. Садилась на качели и раскачивалась так сильно, будто пыталась достать ногами само небо. Качели скрипели, и в этом скрипе ей чудилось: «Ка-тя… Ка-тя…»
В шесть утра Светка выползала из подъезда двухэтажного барака в грязной сорочке, прислонялась к стене и обводила дворик нетвердым взглядом. Заметив дочку, она, вероятно, смутно вспоминала, что она мать и обязана заботиться.
— Катька! Ты второе ела? — орала она на весь двор в шесть утра.
— Ела, ела! — кричала в ответ Катюха, хотя чаще всего со вчерашнего дня у нее во рту не было ни крошки.
Светка сплевывала, тушила сигарету о стену и заползала обратно.
Катюха пошла в первый класс. Собирали всем миром. Мать, на радостях, пила.
Училась Катька хорошо. Как только выдавалась возможность — уходила в мир книг, прячась от реальности за страницами.
Светка интересовалась учебой лишь иногда — когда приходили собутыльники и она хвасталась перед ними дневником отличницы. Дневник не делал Катюху хорошей в глазах матери, но мать должна была показать: только благодаря ее материнской любви и самопожертвованию «у Катьки есть всё!».
— Катька, ты уроки сделала? — орала она, сидя за столом с очередным собутыльником. — А ну, тащи дневник!
Катька, уже совсем взрослая, не смела возразить и приносила дневник. Светка сальными пальцами тыкала в страницы:
— Это что? Что это ты, дура, написала? Домашнее задание у нее… Какое ГЭ ТЭ? Что за ГЭТЭ? — выкрикивала она с украинским говором.
— Мама, это не «гэ тэ». Мама, это Гёте! — со слезами в голосе отвечала Катька.
Катька никогда не обижалась на мать. Она упрямо ждала того дня, когда Светка перестанет пить, обнимет ее и скажет: «Прости меня, Катька».
Однажды Светка перестала пить. Когда ее похоронили, Катюху забрали какие-то родственники.



***
      Сестра Анна с широкой улыбкой и необыкновенно добрыми глазами проводит гостей в кельи. «Слава Богу за все». - Говорит она и улыбается снова. «В 5.30 подъем, молитва, потом служба, потом завтрак, потом экскурсия на источник». Перечисляет распорядок дня для паломников. Среди паломников народ разный, многие просто приехали - на экскурсию. Сестра Анна энергична, пока провожала, успела сделать распоряжения другим монашенкам. Лицо светлое - ни тени усталости, несмотря на то, что сейчас около часу ночи. Все плетутся к кроватям с одним только желанием - уснуть. Она входит в келью, снова улыбается и говорит: «Вечерняя молитва».  Никто не может сказать: «Я устал». Молитва.  Ложимся спать. Утром снова звонкий голос сестры Анны. Думаю только о том, как возможно спать пару часов и потом так прекрасно выглядеть и улыбаться. Все время всматриваюсь в ее лицо. Очень знакомо. Не могу вспомнить.
После службы едем на источник. Сестра Анна кажется никого не оставляет без внимания. Что-то рассказывает, шутит. Больную ДЦП девочку постоянно гладит по голове, целует в темечко. «Никогда не унывать очень важно! На все воля Божия».  И улыбается, точнее светится. Заметила у девушки красивые кольца на руках. С огоньком в глазах рассматривает, восхищается, примеряет. Женщина, даром что  монашка, что и говорить.
Уехали. Ничего не помню толком. Только ее лицо. Приехала домой. Вспомнила! Елизавета Станиславовна Ежова – примадонна театра города Н. Молодая, красивая, талантливая. Блестяще закончила театральный институт. Сразу полюбилась театралам своего города. Стремительный взлет, лучшие роли. Все у ее ног. Выходит замуж – счастливый брак. Рожает сына и не перестает играть. Аншлаги всегда (да, раньше любили театр). Получает умопомрачительное предложение от самого известного столичного режиссёра…. Что-то еще про сына было печальное по слухам… И все. Нет больше Елизаветы Станиславовны Ежовой. Есть сестра Анна.
«На все воля Божия».

***
Шурка-пирожок совсем не дружила с временем. Она, конечно, знала, что оно есть, но существовало оно отдельно от нее. Или она отдельно от него. Закончив школу, Шура решила работать проводником поезда. Каким-то чудом она закончила курсы и вышла на работу. Очень любила Шура путешествовать и приезжать в разные города, особенно ей нравились дальние рейсы. Еще она любила пирожки. Бывало  прибудет поезд на станцию в городе Н, а назад только утром отправляется. Можно погулять, отдохнуть. Утром, перед обратным рейсом, Шура любила пить чай с пирожками. Зайдет в кафе, возьмет чай с пирожками, завтракает и мечтает. Мечтает, как бы она жила в этом городе, чем бы занималась, замуж бы за кого вышла, дом какой был бы… Пока пирожок дожевывает и про хозяйство домашнее думает (ну, которое завела бы, если бы жила в городе Н) поезд уже ту-ту…. Дожует пирожок, опомнится, а поздно уже. Ну и, конечно, начальник станции ее с другим поездом вдогонку отправляет. И выговор ей, конечно, и премии лишат. Но она снова выходила на работу. И так много раз было. Спросит начальство: «Шура, ты почему на рейс не прибыла?», а она в ответ: «Пирожки покупала…». Так и прозвали ее Шура –пирожок. А вообще, Шура красивая очень была. Может, поэтому и не увольняли. Но работать с ней никто не любил. Ненадежно.
Однажды Шура приехала в город Т. Купила пирожки. И не поехала в обратный рейс. Вообще не вышла на работу. Уволилась. Вышла замуж. Закончила университет по специальности юрит и работает  прокурором. Теперь она Александра Ивановна.