Силос для пегаса

                .            ОДА ТЕАТРУ.
В далеком городе ветров,
Тумана, смога, и жары
Стоял прекрасный чудный дом,
Преподнося свои дары.

Стоял, как прочный бастион
(Хотя внутри—пансионат)
И театром назывался он,
Где музы на подмостках спят.

В нем каждый место знал свое,
И каждый зад в тепле держал.
И, благодарным быв за все,
Не умничал, не рассуждал:
Сопел усердно цеховик,
Актер экспрессией блестел,
Художник к прениям привык,
А Шеф имел — куда хотел.
Морочил головы худрук,
Завхоз сражался за шплинты—
Текла работа, как река,
Без вдохновенья суеты.

Раз в месяц, позабыв дела,
Раскрыв пошире кошельки,
Шел коллектив на банкомат,
Где деньги светлы и легки…
Бывали праздники потом,
Потом — похмелье и релакс,
Потом (конечно) суп с котом,
Поскольку премия ушла-с…

Так год за годом,
День за днем—
Варились в собственном поту.
И театральный дивный дух
Был узнаваем за версту!
И были слезы у кулис,
Интриги возле плинтусов,
Искусству верные сердца
И рот, закрытый на засов.

Короче — было, как у всех.
Пора заканчивать сонет…
Я рассказал бы что еще,
Да только слов приличных нет.

                ПОДМОСТКИ
Плюшем сыпят провонявшие кулисы,
Пылью дремлет недовымытая сцена,
На подмостках и актеры, и актрисы
Неустанно набивают себе цену.
Худсовет прошел — все гладко, все спокойны;
После будет — торжество корпоратива…
После, выродив спектакль, упокоим
В глубине заплесневелого архива.
Восторгания на сдаче безграничны,
За столом перемигнемся и начислим,
Все прекрасно, артистично и отлично—
Лишь по мелочи немножечко подчистить.
Все киваем, словно статуи в Китае,
Не согласны — но к чему плевать в кормушку?
Постепенно вдохновенье покидает
Саркастичную измученную душу.
Так и паримся — как в бане коммунхоза,
Закисаем, околачивая груши—
И несемся с ускореньем паровоза,
Не заботясь тем, что рельсы кто-то рушит!
Нет предела постоянному восторгу,
Нет аналогов всемирному маразму,
А искусство постепенно тухнет в моргах,
Зараженное попсовою заразой.
Так хотелося хоть раз промолвить прямо
И не прятать до поры под хобот жало—
Мы кричали — Мельпомена наша мама!
А вот вам хрен! Она нас даже не рожала…

                МЯСНОЙ  ГИМН
Когда Фортуна повернется задом,
И житию практически не рад—
Стенать и рефлексировать не надо—
Иди пахать на мясокомбинат!
Там очень хорошо, там пахнет гнилью,
И крысы там жирней, чем индюки.
Там сказку продпрограммы сделать былью
Способствуют коровы и быки!
Иди пахать, не бойся, нет промашки,
Ты будешь сыт и обогрет весьма
Домой притащишь через месяц ляжку—
И сбацает рагу тебе жена!
Когда душа заноет и взопреет—
Не стоит валидол противный жрать,
Поджаришь сердце с луком-сельдереем
И будешь радость жизни смаковать.
Когда дойдешь в метаниях до точки,
Когда печешься—не понять, о чем—
Расслабься, плюнь, туши в сметане почки
И запекай печенку с имбирем!
Пускай аскет показывает спину,
Предвосхваляя голод овощной—
Скорее конструируй буженину
Из тех обрезков, что припер домой.
Пусть осуждают и не понимают:
«Хапун! Эпикуреец! Сибарит!»
В желудках их прибой вовсю играет,
А твой, как море в Гаграх — не штормит.
Твои друзья — тореро-мясоеды,
Да что там! Настоящие хохлы!
Их кодекс — без котлеты нет обеда!
Без дичи к празднику бедны столы!
Так не грусти, пусть путь твой будет длинным,
Бифштексам и бекону бьем набат.
Отбрось скорей боязнь холестерина,
Переверни тяжелую судьбину,
Короче, согласись — не будь скотиной—
К нам приходи, на мясокомбинат!!!

                ПУТНИК
Степь горизонтом съела
Солнца краюху, неба кусок.
Травой колыхнув, осела
Шкурой потертой на жилы дорог.
Путник босой и пыльный,
Нет света в душе его, нету и зла.
Путь по степи ковыльной
Судьба его змеем переползла.
Кто-ж ты? Откуда родом?
Что тебе тяжесть потресканных пят?
Видно, не первым годом
Мысли твои зажигают закат.
Видно, поиск объявлен,
Или пути заросли…
Что же ты, сер и подавлен,
Бродишь по телу старухи-земли?
Путник, зажавши посох,
Глянул мне прямо в глаза,
Горько назад оглянулся,
И ничего не сказал…

                ИСПОВЕДЬ ПОСТАНОВЩИКА
Я сработал спектакль, трудно в сроки сложился
Потерял килограммы, приобрел нервный тик.
И в ночи перед сдачей усердно молился,
Что-б скорей разрешилось и Шеф заплатил.
Отыграли актрисы, сыграли актеры,
Похвалили с восторгом актерский состав,
Непременно — начальство, еще —режиссера,
Худрука, завпоста… И замолкли, устав.
Принят? —  вроде бы принят. Кое-что подсобачить,
Подшаманить слегка недоделки цехов!
Разошлись в кабинеты. Затихарились, значит—
Отмечаем успешно окончанье трудов.
А неделею после понаехали скоро
Обветшалые лица со старых афиш.
Все со званьями пышными, все — режиссеры
С тыщща-некого года. В общем—не уследишь.
Посмотрели, вздремнули, раскинули мозгом,
Пошушукались важно, вздохнули с тоской…
А потом приготовили мокрые розги,
Обсужденьем грозя, как почетной доской.
Дескать, это— бездарно, немного брутально,
Чуждо нашему быту, безвкусно как воск,
Пошло, пресно, вульгарно, слегка аморально,
И бесследно исчез театральности лоск.
Рассуждая занудно в крахмальных рубахах,
Нервно дергая галстук, поправя пиджак—
Раздолбали спектакль, как Бог черепаху,
И сконфуженный Шеф проводил их в кабак.

А затем, возвратившись, почухавши шею,
Что намылили душ человечьих врачи,
Мне свирепо шепнул: «Ни хрена не умеешь,
Так что лучше другую работу ищи!»

                УЧИТЕЛЬ ЛЕВИНСОН.
Я вспоминаю иногда, как старый милый сон
Как вызывал к доске меня учитель Левинсон.
Не зная начисто вопрос, не ведая ответ,
Я гордо ахинею нес, коверкая предмет.
Я говорил: Дантес— урод! Мартынов— редкий хам!
За те дуэли обоим не грех и по рогам!
А Достоевский—голова, талант в душе живет,
Ведь только умный человек напишет «Идиот».
Зря Гоголь том второй спалил, прославлен был бы он…
И в ересь эту, как дитя, поверил Левинсон.
Он спорил с жаром, горячо, забыв, что это—фарс.
Потом шагали под дождем, при свете мокрых фар.
И постепенно мой цинизм сползал, как шелуха;
Я в первый вечер сочинил аж полтора стиха!
И Левинсон, одев очки, поправив рукава,
Грыз карандаш и говорил красивые слова.
И вкусно пахли корешки ученых умных книг.
И в школе в неурочный час мы спорили одни.
А после мчал домой бегом—готовить реферат,
Что-б завтра вызвал Левинсон—и был докладу рад.
Окончив школу, порешил—что буду я поэт
(Пути иного у меня категорично нет!)

Но жизнь промчалась как каток, умяв иллюзий шлак.
И нам Судьба дала не то, и все пошло не так…
Я вновь надел цинизм, как шлем; стихи свои забыл
Стал деловым—и бизнес свой кручу, что было сил.
Крошу капусту и тружусь ,пью виски с кофеем,
приду, пожру—и спать ложусь. И в шесть утра -- подъем.
Кручусь, как белка в колесе, а попросту—живу;
Короче, я теперь—как все, кто выжил на плаву.
А Левинсон как конь запил, пропил, что раньше знал,
Семью и дом не сохранил—и сам потом пропал…

Нас треплет время, как питбуль, нас не щадят года,
И романтичные мечты иссякли без следа,
Но часто вижу по ночам один и тот же сон:
Читает классику мне вслух учитель Левинсон…

                ПРИЗЫВ К ПОЗИТИВУ.
Если жизнь невзгодами, как клиньями
Ранит больно в буднях серых дней—
Не мечите бисер перед свиньями,
Не найти занятие тупей.

Будет счастье впереди, на выходе
Встанет радость снова на пути
Не мечите бисер—это лишнее
Лучше пару фенечек сплести.

Не кормите даром их экзотикой,
Апельсин свинье не подойдет,
Им плевать на классику и готику,
Лужа, хлев, помои — их комфорт!

Главное, чтоб полными корытами,
Главное, чтоб сверху не текло,
Не сквозило, стены были крытыми,
Чтобы было сытно и тепло!

Мы напрасно комплексуем душами,
Мечемся, как бабочки в огне—
А свинья спокойно себе кушает,
Ожидая «завтра» в полусне…

Мы зазря растраченными нервами
Треплем изнутри свой организм,
Не последними, а главное — не первыми
Постигая данный афоризм.

Так что радуйтесь на солнце, небо синее,
Крепко зарубивши на носу—
Не мечите бисер перед свиньями,
Их положено пускать на колбасу!

                ЭРЗАЦ—ЭССЕ.

Утро майское, отличное. Настроенье синтетичное.
Съел брикетик с целлюлозою и красителем запил.
Сериальную мистерию – сто пятнадцатую серию,
По китайскому будильнику обстоятельно включил.

Обсудил просмотр с соседкою, вытер нос цветной салфеткою,
Вскипятил напиток соевый с порошковым молоком…
Полистал безвольно книжицу, где сюжет разбавлен жижицей,
А идея с кульминацией – как герметик-силикон.

На работу – с опозданием, объясненье – с оправданием,
Вроде верят – с пониманием…  Правда, премию прижмут.
А на премию желанную, нами всеми долгожданную
При доплате из матпомощи пачки спичек не дадут!

По дешевому мобильному от знакомого дебильного
 Долго скучно слушал новости (этак, часика на два)
О погоде и политике, о здоровье и статистике
Говорил вполне неискренне однотипные слова.

В выходные – дача с грядками, огородными порядками,
От рассвета и до вечера – «отдых» с тяпкой на меже.
Так надолбишься-намаешься, что во всех грехах раскаешься.
В общем, радость – с понедельника, а в хандру – на ПМЖ.

Наша этика-эстетика – монотонность и синтетика,
Отдых, сон, досуг, патетика, обеспеченный уют –
Все, что видим на сегодня мы – как игрушки новогодние:
Если сделаны без творчества – счастья в праздник не дают!       


                КУЛЬТ—РЕКВИЕМ.

Разве можно так? Разве мыслимо?
В дали хлябные косимся хмуро—
Процветает по жизни промышленность,
Усыхает по жизни культура.

Песни, книги, кино, репродукции
Сыплют сверху на головы грешные,
Трафаретно выходит продукция,
Глушат арфу  шарманки успешно.

Смотрим «лажу», в «лапше» зачиталися,
Обозначили в символы смайлики,
И, похоже, навек потерялися
В аватарах компьютерной графики.

Караоке – на праздники, в пятницу,
В выходные – эстрадой икается,
А потом – по эфирам потянется,
И, скорее всего – забывается!

Что ни хрень – назовут инсталляцией,
Подсознательным кличут оказию,
Музам требуют реанимацию,
А по мне – поскорей – эвтаназию.

Матом ямб и хорей перевернуты,
Ля-минором прибило симфонии,
Окна с солнечным светом задернуты,
И сонату съедят какофонии.

Забреду в общепит-заведение,
Закажу два по сто отрешенности,
Не судите мое поведение,
Не считайте лечение склонностью.

Просто грустно порою до дури
В равнодушной спокойной тоске
Наблюдать, что зарыли культуру,
Как уснувшую рыбу в песке.

                АВТОБИОГРАФ.

Вот такие вот дела,
Казус оказался:
Вся патетика ушла—
А сарказм остался.

Вот такая кутерьма—
С уксусом и перцем.
Для души моей тюрьма—
Сношенное сердце.

Вот такая канитель,
Бытие по миру.
Дико радует капель
И своя квартира.

Что ни шаг – переворот,
Что ни мысль – докука,
В общем – все наоборот
И по жизни – скука…

Вот такой кордебалет
С танцем на пуантах,
Словно дым в сырой золе—
Глухо, без вариантов.

Соберу друзей за стол,
Родственные души,
Счастье робкое свое
Притяну за уши.

Жизнь любить – отнюдь не грех,
Плакаться не надо.
И люби по жизни всех,
Кто с тобою рядом!

Познавай, ищи, цени,
Пей, гуляй и кушай –
И запомни -- для своих
Навсегда ты -- лучший!

Вот такая вот стезя
Данная от Бога...
Повернуть никак нельзя
Здесь твоя дорога.