Киоск обетованный. фантазия в духе сюрреализма

                Пролог
Город наш средний по величине и неказист по содержанию. Один музей, два супермаркета, около десяти районных гастрономчиков с ещё старосоветскими устоями :там наливают в долг и есть рогалики, ранее стоящие шесть копеек и называемые почему-то закарпатскими…
Ленин стоит в центре, на небольшой заросшей площади—а вокруг на желтых и голубых скамеечках живописно отдыхают пенсионеры да иногда изгибаются в безумных прыжках «скейтники».
Узкие улочки плавно переходят в глухие переулки ,которые внезапно пузырятся тихими темными дворами, где мирно курит шпана и орут с балконов толстые бабы.
За доминошными столами и в гаражах обстоятельно выпивают мужички в китайском «сэконде», а их недовольные половины катают дома пельмешки и точат скалки на будущее.
Здесь тоже имеются свои нововведения.
Появились первые «игральники» ; открыт жуткий стрип-бар «Джаз»; есть местная рок-группа «Эвтанази-лайм» и взвились цены на портвейн и масло. А также расплодилось множество киосков.
Жестяные болванчики возникали подобно кроликам. Они росли повсюду—вблизи дворов, у остановок, в центре ,на окраинах.
Были среди них широкие зазывные мини-шопы , а были и сводные братья дачных нужников, таящиеся в каждом проулке.
Но один киоск стоял давно, с прошлого века, киоск, переживший советы, перестройку, путчи, бунты, перераздел бывшей империи — и прочее.
Был он из добротного белого кирпича, по величине равнялся старым голубятням…Среди пластиковых и железных коллег он возвышался печально и величаво—как пагода среди «хрущевок».
Я уже и не помню толком — что там изначально находилось? То ли цветы, то ли фото на заказ, а может быть—вообще очередная «союзпечать»…Во всяком случае — это было очень «не сегодня».
Моя школа располагалась как раз неподалеку. А рядом вольно и празднично бормотало море— и пустой осенний пляж давал приют двум лентяям. Мы садились спинами к белым камням, Вадик хитро достал полупустой «Космос». Первый полет во вселенную вспоминался отвратно.  Сквозь тюлевый дымок море казалось старой фотокарточкой.
А после, слегка «уплывший» от первой своей сигареты, я силился разглядеть сквозь мутное стекло киоска — что там, внутри? Смутно виднелся стул, старый ржавый обогреватель, какой-то портрет на стене — все в пыльных хлопьях и паутине.
А на портрете — специально приперся утром с театральным биноклем — был сфотографирован молодой, зализанный ретушью человек с широкой допотопной бородой, в парусиновом пиджаке и синей в точку   рубахе.

                Глава1 ПОРТРЕТ
Я не знаю, кем был до того, как стал самим собою. Может быть — я тонкий ценитель музыки, сын порядочных интеллигентов и отец благонравных барышень-пианисток. А может — был я простым и честным работягой, из форса отпустивший дурацкую бороду и нацепивший костюм стиляги. И у меня крепкая женушка-текстильщица, сыновья - оболтусы, сварливая теща. Не знаю. Излишне объяснять, что имени своего тоже никогда не ведал.
Короче, я просто глянцевый фотопортрет в рамке молочного цвета с фигурным скучным тиснением.
И нас было много, мы взирали друг на друга со стен, снисходительно слушая болтовню живых людей — двоих рядом с нами и многих, заглядывающих с улицы. О них мы помнили мало, смутно, зыбко и недолго. Предпочитали общаться между собой.
Из всех подобных больше всего меня занимали дамочка в старомодной прическе типа батона и ясноглазое дитя непонятного пола и нежнейшего возраста. Ребеночек,  заключенный в кремово-ягодную рамочку, отличался недетским цинизмом. Сильно мне казалось, что его фото давным-давно просрочено и объект превратился в молодого мужика либо мать двоих детей.
--В том-то и дело, что я не в курсе. Абсолютно. И приходится всю дорогу быть розовым пупсом, лишь теряясь в догадках — кто на самом деле я?
--Но зато остаешься чистым созданием! А мало ли что происходит с тобою ТАМ. Жизнь—искушение ,а здесь гораздо спокойнее.
--Да не смеши меня! Откуда тебе-то знать про жизнь, гибрид Энгельса с агрономом?—дитя скроило совсем недетскую гримасу—По крайней мере ТАМ мой прообраз полноценно живет, а не пылью дышит! А насчет покоя…(оно захихикало)  Помнишь ,как этот старый хмырь -фотограф приволок на всю ночь какую-то бабу? Нет, ну откуда тебе помнить —небось дрых на своем портрете! А я вот видел все —и мне было ой как тесно в моей дурацкой рамочке!
--Как же не совестно!— воскликнула дамочка, покачивая своим русым «батоном»--     Слышать от тебя все ЭТО— неописуемо! Во-первых, ты еще мал …мала…по крайней мере—тут! Во- вторых, вообще неизвестно — кто и что ты есть в дальнейшем. А в-третьих…
--А в-третьих—засохни!— ответствовал маленький монстрик—Ты, тетя, судя по рамочке своей —ушла вообще и надолго. Так что радуйся тому, что тебе осталось!
Дамочка строго поджала губы. А я знал и видел ее рамку с черным уголком —но что из этого? Мы всего лишь портреты —и какое нам дело до оригиналов?
К счастью, несносное создание кто-то купил буквально через день-два.
А мы с Вероникой —такое имя ей дал я—по ночам, при свете лиричной луны говорили подолгу. Среди бархатных драпировок и плюшевых портьер, запах которых так обожают влюбленные, фотографы и чокнутые театралы.
Она называла меня Аркадием—может так и звали раньше, кто знает?
Шли годы — пестрая лента, фосфоресцирующая днями, мерцающая ночами.
Вероника стала мне надоедать—и, похоже, ей стал невыносим я…Все чаще мы раздражались, все реже говорили…
А однажды ее сняли со стены и отдали —даже не знаю кому. Дня три я был в оцепенении. Очнувшись, обнаружил, что остался один. Внизу стоял старый стул, холодил отключенный обогреватель. Я висел на шершавой серой стене, рядом вились скрученные провода. Окна кем-то завешены—рваные простыни будто пародировали исчезнувший бархат.
Ну что мне теперь? Заплакать? Но ведь этого портреты не умеют…
И висел я на стене, подпирая тонкой рукою свою глупую бороду.
Годы шли медленнее. Днем было светло, лучи пробивались сквозь дыры и играли в воздухе зыбкой пылью. Ночью давило тишиной, теменью и тайной. Пару раз кто-то пьяно ломился в давно запертую дверь —а потом орал, когда забирали. Иногда доносились вздохи моря —но я не помню его.
Весною и летом начиналась жизнь андерсеновской сказки: весело летали мухи, скакали за рамкой уховертки, являлись после дождя комары и улитки. Потом все стихало—и барабанил в крышу унылый дождь, да первый снег нашептывал свои никому уже неинтересные секреты.
Меня давно никто не протирал —и отлично, я уже почти невидим от пыли и мушиных меток. Как бы не окончил свою жизнь мой прообраз — по-любому ему повезло больше, нежели мне. Я давно потерял счет времени, забыл плюшевые шторы, Веронику, споры по ночам и смутные мечты. Я вишу, и будет так всегда— это знаю точно. И меня совсем ничего не радует…
А самое прискорбное — случайно и достоверно узнал, что держит мой портрет очень крепкий шуруп…

                Глава2 ТАРАКАНЫ И НЕ ТОЛЬКО.
По глинистому склону чинным военным строем шел муравьиный поход. Многочисленную колонну рабочих оцепляли грозные головастые солдаты. В середине процессии двадцать «работяг» натужно волокли важную муравьиную «мамку». Большущая белая сарделина высокопарно вещала своему народу о временных трудностях и неизбежном светлом финале.
Мы расположились на огромных кирпичах, вделанных в стены нашего Убежища, и потихоньку наблюдали сверху за пылящим в нашу сторону племенем трудоголиков.
Главным в нашей веселой компании был Усач —идейный вдохновитель и заводила. Отложив старый потрепанный «Мир насекомых», он саркастически взирал на муравьев и ухмылялся в свои знаменитые усы.
--Взгляните-ка ребята! На нас идет тоталитарщина! Сплошная глупость пополам с фанатизмом…  Каждый похож на каждого, все делятся на солдат и рабочих. И все обязаны служить этой дутой губернаторше, которая сама не способна даже ползать!
--Твоя правда—вступил в беседу злой мелкий Конек—Муравьи—вообще невыносимая нация! Я год скрывался в муравейнике —и что? Жил впроголодь, прятался от каждой кислотной атаки, пытались припахивать, режим дурацкий… А в результате солдат-дебил мне еще и полруки
отгрыз!
--Во-во! И спасибо скажи, что не заготовили тебя на прокорм их молодому поколению… Там это запросто!
--А чего понесло тебя в муравейник?— лениво доедая огрызок, спросил Обжора. Конек вздохнул
--Сам-то я родился в коммуналке. Отца-мать не помню. Было нас много, условия —мама дорогая! Близкие к боевым, короче. Дня не бывало, что бы кто-нибудь не погиб… Вот пожил я в этом пекле—да и смылся на волю…
--Чтобы стать отщепенцем и руку потерять —подытожил Обжора, утирая щетинистую пасть.
--Может и так. Зато, по крайней мере не грозили ни дихлофос, ни тапок. И вообще—я же не спрашиваю, почему ты удрал со своей столовки?
А тем временем Усач внимательно следил за  муравьиным полчищем. Лицо его постепенно становилось хмурым.
--Плохи дела, братцы! Похоже, товарищи муравьи собираются на постой под нашими стенами. Как бы не проникли к нам в Убежище.
--Тогда поторопимся внутрь, от них приятного ждать не стоит—и Конек первым кинулся к лазу между камней. Мы поспешили следом. Лаз петлял, выступы камней выдвигались то справа, то слева. Скоро дневной свет перестал проникать вглубь тоннеля, а потом впереди замерцали огоньки сторожевых светляков. Еще один небольшой переход —и вот оно, наше Убежище!
Огромный свод крыши на высоте полета стрекозы. Шершавые серые стены, внизу—гигантская площадь с ржавым ребристым небоскребом и широчайшим полем на мощных колоннах. Пыльное солнце косо глядело сквозь бело-серые полотна. А в полумраке вверху висел громадный портрет Хранителя.
Мир, где не убивают тапком, не травят химией, не летают ненавистные птицы. Здесь покой, тишина, созерцание. По соседству жили мухи, простоватые уховертки, сонные улитки и светляки—места хватало всем.
Сюда сбежал Конек из смертельной коммуналки и опасного муравейника. Сюда из столовой дезинфекция выжила Обжору. После долгих мытарств по книжным «букинистам» тут осел Усач. И именно здесь обосновались Писарь и Клейстер, смывшиеся из библиотеки от дикого народа Шашель. Они приходили по очереди ночью, на свет моих ручных светляков—и садились у моего огня. Я знакомил их с соседями, показывал Лик Хранителя — и оставались они здесь в покое и благоденствии.
Если не считать, что Клейстера в конце концов сожрал скворец, (незачем было шляться к дальним помойкам, да еще объедаться там забродившим повидлом) то  жизнь шла гладко и без  лишней нервотрепки.  И вот теперь мы столкнулись с серьезной проблемой—муравьиным походом-переселением. Не сиделось трудоголикам дома!
--Какие будут предложения? — Усач тут же взял роль председателя.
--Поживем-увидим—Писарь, близоруко щурясь, читал на ходу клочок газеты — Может муравьи и не сюда стремятся?
--Увидим—если доживем! — Конек резко вырвал у Писаря смятую бумагу—Мне ль не знать рыжих муравьев: да они мигом займут убежище, уж точно не пропустят такую возможность!
--А с нами что будет?
--А что угодно. Могут сожрать, могут в рабство забрать…Лично мне не улыбается ни то, ни другое.
--Ну и? — Усач прищурился—Что предлагаете, братья-стратеги?
--Мне кажется, что разумнее всего — затаиться! Если даже они и займут Убежище, то мы вполне можем отсидеться …ну например, за портретом.
--А по-моему нам сматываться надо—это вступил в спор Обжора—Да-да! Смываться, как можно скорее — пока целы!
--И оставить наше Убежище муравьям?!
--Подумаешь, другое найдем!
--Я не согласен — твердо заявил я—Другого такого места не найти. И потом—что будет с остальными обитателями?
--А это уже не наши заботы! — ответил Конек—Тут самим бы спастись.
В это время послышался нарастающий шум со стороны лаза. Шуршание и топот, будто отряд кавалеристов наступал по скошенной траве в целлофановых доспехах.
--Разведка — прошептал Конек — Они обычно верхом на многоножках!
--Нам хана!— заныл Обжора
Я первым бросился в темный проход. Навстречу вылетали перепуганные светляки. Впереди уже отчетливо слышался неровный галоп сотни когтистых ног.
В правой руке оказался старый увесистый гвоздь, левой я на ходу подхватил с земли крупный камень. Разведчики приближались —уже первый заносил над головою длинную смертоносную соломину, но мне удалось успеть выбить его из седла. Второй сходу получил гвоздем по шишковатой башке и тоже слетел в пыль. Мимо кто-то прошмыгнул к свету, остальные, развернув послушных многоножек, кинулись обратно. Двое сбитых с трудом поспевали следом.
Когда я вернулся из тоннеля, взору моему предстала странная картина: Конек и Писарь держали за плечи и руки прорвавшегося разведчика. Им оказался…таракан! Мелкий рыжеватый прусак, совсем молодой.
--Гляди, кого словили ребята —мрачно произнес Усач—По-моему не муравей, это уж точно.
Он шагнул вперед и сильно дернул незнакомца за усы.
--Ты на кого воюешь, блоха продажная! Против своих идти вздумал? Своих, чертов сын, своих бьешь?!
Схававший не одну страницу за жизнь, Усач в гневе начинал сыпать литературными цитатами. Чужак трясся и молчал.
--Говори, скотина —кто, откуда, сколько вас?!— продолжал кричать Усач
--Погоди— оттолкнул его Конек—Кажется я понимаю, в чем тут дело. Давно в рабах?—повернулся он к рыжему
--С рождения — тихо ответил тот —Меня и моих родных захватили еще в коконах. Сколько себя помню — пахал наравне с рабочими. Кто бунтовал или удрать пытался—имел дело с солдатами. А ты наверно знаешь, чем это пахнет. Нас вначале было десять, а в поход ушло пятеро.
--Я знаю солдат— Конек показал свою культю— Но меня это не удержало, как видишь —свободен!----Повезло, наверное — вздохнул рыжий—Но из строя труднее сбежать вдвойне. К тому же за нами строго смотрели—по закону военного времени мы являемся смертниками разведки. И пищей для особо доблестных.
--Пищей?!— кажется, в первый раз Обжоре от этого слова стало тошно.
--Нас вышло четверо— просто ответил прусак—остался я.
--Но почему муравьи пришли именно сюда?
--Черные разгромили муравейник наших хозяев. Разграбили полностью, многих убили, многих в плен забрали. Уцелевших царица повела в поход на врага. Ваше Убежище— идеальное укрытие для матки и рабочих. А солдаты завтра вечером уйдут в бой.
--А после?
--А после они вернуться сюда, и здесь обоснуют самую большую колонию.
--Черта с два они обоснуют!— не выдержал Писарь
--Обоснуют, я подтверждаю— мрачно кивнул Конек—Рыжие такой шанс не упустят. А всех, кто тут раньше живет —под корень! Верно я говорю? Прусак?
--Меня вообще-то зовут Травник— сказал тот—Ты говоришь правильно, они оставляют только рабов, тлей, и многоножек.
--Что же нам теперь делать?— я оглядел родные стены.
Сколько ночных баллад мною было здесь спето, сколько вечеров в беседах со светляками…
--Спокойно, товарищи!— Усач вдруг широко ухмыльнулся —Есть у меня один аварийный вариант, если кто помнит последние события.
--Это ты о чем?— оживился Обжора.
--А о той стрекозе-коромысле, попавшей в паутину в позапрошлую неделю—Усач торжествующе глянул на нас—Я ее на всякий случай спас и выходил. Теперь реально улететь отсюда—куда подальше!
--Но всех она не унесет—озабочено пробормотал Писарь
--А кто говорит про ВСЕХ? Во-первых, это моя стрекоза, и значит—мне выбирать, кого брать; во-вторых, местных старожилов в расчет не берем—тут и косяка птиц не хватит; в-третьих,  полетят со мной только полезные и нужные, без которых в странствиях не обойтись.
Мы оторопело слушали нашего друга Усача. А он невозмутимо продолжал
--Стрекоза мощная, в силах унести четверых. Естественно мы не берем прусака (пусть со своими хозяевами сам разбирается). Предлагаю также оставить Обжору —извини, брат, ничего личного, просто ты тяжелый, а Болливар двоих не вынесет!
--Согласен!— подскочил Конек — Я, он, Писарь и ты—оптимально.
Обжора безнадежно завыл; Травник безучастно смотрел в никуда. Остальные радостно загалдели при виде большущей стрекозы, выводимой Усачем.
--Эй, Сверчок! — Конек последним пристроился между крыльями—Опоздаем, ты чего?
--Давай, Обжора, это твой шанс! Да-да, тебе говорю—беги к своим.. Если не боишься таких друзей!
Обжора, не веря счастью, кинулся к стрекозе.
--Гляди, не пожалей, Сверчок!— крикнул сверху Усач— Потом будет поздно!
--Я никогда не сожалею о несбывшейся подлости; и всегда жалею тех, кому могу хоть как-то помочь— ответил я.
--Вольному воля, хозяин—барин. Видно нам не понять друг друга.—прозвучало уже из воздуха.
…Короче, они улетели…Я сижу один, даже без светляков — и петь почему-то не тянет. Под досками тихонько шепчутся уховертки — успел предупредить, чтоб сутки сидели, не высовываясь. Рыжего Травника отправил под защиту Хранителя, там есть, где затаиться.
Если не начать действовать, утром нагрянут муравьи, разозленные провалом своих разведчиков, и тогда…Пощады уж точно не будет никому.
В конце концов я имею право считать этот мир своей родной обителью — это только тараканы меняют дома и земли без всякого сожаления. Они не поют по ночам и не слушают свое эхо в знакомых стенах. Они только умеют продавать друзей, дрожать за свою тараканью жизнь, жрать объедки, и заниматься пустым словоблудием. Но я не таракан (и тут Усач прав — нам не понять один одного) и мне мало их хитрости. Кто-то должен защитить Убежище, Хранителя, чей мудрый лик смотрит с высоты на меня.
Пусть спокойно живут в прочных тихих стенах уховертки, степенно и чинно гуляют улитки, радостно носятся мухи и всегда сияют по ночам светляки. А я готов ради этого рискнуть.
Я выйду утром наружу: разведка наверняка донесла, кто напал на них и обратил их в бегство. И кто украл раба-смертника. Думаю, что сумею увести солдат подальше отсюда—например, к стокам-водопадам. Без армии рабочие побоятся втаскивать проклятую царицу сюда—и, надеюсь, уйдут в итоге искать другие стены.
Очень страшно, если честно. Но я обязательно вернусь и спою самую лучшую свою песню праздничным вечером. А если нет—что же — споет непременно, но кто-нибудь другой.
Уже на рассвете, протискиваясь в лаз, я вдруг подумал, что если в домах людей живут сверчки— их вряд ли преследуют, как тараканов…

                Глава 3. НОЧНОЙ ОТЩЕПЕНЕЦ.
Ночь всегда нравилась мне своим потаенным началом, простотой и демократизмом, а так же свежестью и чистотой. Со старта моих мытарств и скитаний—и по сей день  я привык отсыпаться днем и бодрствовать именно по ночам. Это гораздо удобней и безопасней. Если ты вовремя чуешь ментов и агрессивную шпану, и не горишь желанием встречи. Если не особо рвешься вариться в неаппетитном людском супе, что каждодневно кипятит ржавая кастрюля большого города. Если ты бомжуешь давно и прочно.
Конечно, зимние ночи бывают суровыми. Они, словно крестьяне с полотен Брейгеля, собирают жатву в последнюю страду—старые бросовые колосья--нас, потерявших человечество. И конечно немало таких ночей ты просиживаешь в тусклых бойлерных или душных вонючих теплотрассах. Но приходят весна, лето и осень, как желанные гости в твой дом, которого на самом-то деле давно уже нет— и оживает замершее в душе, и город ночью похож на торт, нарезанный к празднику. Нужно лишь суметь ухватить очередной кусочек и порадоваться ему.
Собирая пустые бутылки, докуривая старые бычки, находя изредка бумажник или мобильный на ночных мостовых—я приглашен единственным туристом на необычную экскурсию. Путешествие по местам былой своей жизни.
Вот в этом сквере я встречался с той, которая теперь меня твердо не помнит. Затем было все, что полагается в таких случаях, а ЗАГС аж на другом конце города—и был я там давненько, ночью пришлось бы топать часа четыре. Зато роддом, откуда вынесла она того, который меня не знает— всего в двух кварталах отсюда. Я видел сына всего лишь пару раз —и это стоило больших трудов и немалых нервов. Теперь вот хожу сюда, пью кисель воспоминаний…
Вместо жизни, забытой на обочине, у меня остались виды мест и память событий. Однако не ропщу. Где-то виноват сам, а где-то так повернулось. Разве на темном шоссе невозможно попасть под машину?
Сегодня я поминал давшую мне жизнь. Мама к счастью так и не узнала, что произвела на свет сумасшедшего бездомного индивида. Уходя, она видела вокруг себя благочестивых детей —любящих и скорбных. Ну откуда ей было знать, что старший и младшая давно ненавидят среднего и потопят его немедленно?
Меня не пускают даже на кладбище. Постарались, приплатили, приврали—и был бит сторожами и изгнан с последней обители матушки. Зато сюда я могу приходить в любое время.
Старый каменный киоск, когда-то тут было фотоателье и здесь мы заказали ее портрет на памятник —но что из этого? Да и когда это было? Почти сразу верные детки передумали—и заменили фото на гипсовый бюст—строгий и холодный. А на портрете она была молодой и веселой, только черный уголок всю музыку портил…Где теперь эта фотография?
Но киоск остался и я появляюсь здесь иногда с сухарем и четвертинкой—вот такие странные поминки.
Апрель дышит мне в небритые щеки синим ночным ветром, спину приятно холодит белый камень. Я затягиваюсь сигаретой, добытой около какого-то стройтреста, и смотрю на дорогу с редкими желтыми фонарями.
Тишина висит над городом, как кисейный балдахин. А особая, самая мягкая—за спиной, там ,где висел когда-то мамин лик. Киоск пуст —и пуст давно. Но тихо там, как бывает тихо дома, а я успел уже забыть, что это…Жить бы здесь, в этом заброшенном воспоминании. Жил бы тут,  как мог. Как получается. Как выходит. Вероятно, это невозможно.
И все же у человека ничего нельзя отнять. Ничего серьезного. Пока жива душа—богат каждый ее хранитель. Ведь у меня есть целый город в наличии, и я его полноправный хозяин. И мама, и сын, и та, что оставила меня —они со мною, просто нахожу и ощущаю я их по-другому. Но я же сумасшедший —значит мне можно и так!
Стремительно мчащаяся одинокая машина словно подчеркнула мои мысли жирной желтой чертой. Что-то звонко лязгнуло о мокрый асфальт…

                Глава 4. БЕГЛЕЦЫ.
Мы промчались по темному неосвещенному мосту. Было уже довольно поздно — часа два ночи. Леха гнал по пустому городу— мягко, быстро и маневренно. Будто гепард, летел его «ланос» мимо потухших витрин и сонных домов. Я сидел рядом, задумчиво покуривая в окно ,и белесые ленты дыма улетали назад—туда, куда мы уже не вернемся.
Проносились неоны и бигборды: реклама с идиотской настырностью убеждала покупать, выигрывать ,читать и приобретать. Затем понеслись серые заводские районы—пар, прожектора, краны салютовали из за каменных заборов. Трое поддатых мужиков на пустой остановке что-то доказывали друг другу. А чуть дальше мы проскочили рельсы прямо перед носом сонного облезлого паровозика.
Риск— благородное дело, но теперь желательно убраться поскорее и до утра.
--Думаешь, успеем?
--Должны успеть.
Замелькали черно-синие молчаливые дворы спальных микрорайонов. Мышиным стадом прошмыгнули какие-то склады, лабазы. Неожиданно весело вспыхнуло светом на пороге некоего солидного учреждения из стали и стекла. Где-то вдали за домами величаво дышало море.
--А на выезде не тормознут?
Леха ,не выпуская баранку, затянулся с моей сигареты.
--Ну, могут. И что из этого? Не тот случай, чтобы подымать ментов.
--Мало ли…
--Да не дергайся ты зря! До утра сто раз, как уйдем. И не нужны мы тут никому, кроме этого козла да его шоблы. Лучше скинь мобилы!
Да ,он абсолютно прав. Леха опытнее меня в таких делах, ему доверять можно. Я поспешно выкидываю оба телефона. Кому-то подарочек, а нам концы ни к чему. Мчим мимо пустынного парка. Несется навстречу большой каменный киоск.
--Леха, ключи?
--Да, пожалуй.
Связка ключей от съемной квартиры и офиса улетела в ночную обочину. Лязгнуло уже далеко позади.
--А все-таки здорово вот так, по ночному незнакомому городу…  и еще море вдалеке…
--Романтик, блин! —усмехнулся Леха—Ты раньше времени не расхолаживайся, не выехали пока.
--Ну даешь! То успокаиваешь, то напрягаешь. Ты уж определись тогда.
--Мандраж не нужен, но эйфория сейчас тоже не в тему.— Леха поучительно качнул головой—Вот прибудем в нашу глухомань —хоть описайся от радости, там точно не сыщут. А пока не пыли, Саня, веника не взяли.
Я примолк, действительно не в тему сейчас болтать. Первым делом, как приедем—в баньку надобно. Милое дело! А потом отдохнуть, как следует—на озеро подамся, уже наверное лещик клюет…а может еще и нет…
С Кирой пора расписаться—а то доце уже год, а все… Да и с рисковыми делами пора завязывать, не мое это. Хотя вот так прикольно— с каждым километром веселей. Но риск имеется—приходится иногда вот так вот драпать. Зато впереди есть пункт прибытия, где ждут. Вот что самое главное!
Уже на окраине, среди старых двухэтажек, нам попался житель-полуночник. Мужик, еще не старый, сидел на древней лавочке у подъезда, покуривал. За его спиной желтело окно первого этажа. Остальные окна в доме спали черными провалами. Как раз нам не помешает спросить направление, на всякий пожарный…
--Друг, не подскажешь, Северное шоссе—это там?
Мужик сплюнул, затоптал окурок. Молча показал пальцем и побрел в маленький затененный палисадник.
Леха дал полный газ и мы полетели навстречу полям, заре и встречам в родных краях. Короче, впереди ждала и манила расслабуха!
               
                Глава 5. АВТОР.
Ну, и какого  им тут было надо? Будто сами не в курсе как выехать из города? Не думал, что персонажи моей писанины могут быть такими идиотами!
А, впрочем, зря психую— просто застопорил на сюжете, вот и столкнулся с второстепенными лицами повести.
Напрасно волнуются—уйдут без помех, по крайней мере пока я не передумаю. А что вынырнули передо мной —бывает. Вон Пушкин тоже никак не ожидал от своей Татьяны необдуманных действий. А Онегин—тот тем более… Так что пускай катятся восвояси, шоссе в их распоряжении.
Мне гораздо интереснее знать—как там в центре, у моего киоска, старый безумный бродяга, сумасшедший бомж? Полагаю, он подобрал связку ключей, выброшенную этими ночными беглецами —и один из ключей точно подойдет к старому амбарному замку, запирающему облезлую деревянную дверь киоска.
За уши притянуто, нереально, скажете вы? Но ведь каждый имеет право на свое персональное чудо, свое везенье и удачу?
И если я позволил смыться двум проходимцам —почему не имею права впустить на ночь несчастного бездомного человека в помещение, где и красть-то нечего?
Пора уж и заканчивать главу—все давно спят. Кроме двух беглецов, прущих по ночному тракту. Кроме сумасшедшего, поминающего родную душу около пустого каменного строения. Кроме меня грешного… И я должен провернуть сюжет правильно—в конце концов это мой сюжет, черт побери!
Я завариваю последний крепкий чайник и со вздохом подтягиваю ближе последнюю стопку писчей бумаги.
                Глава 6. МЕРЦАНЬЕ НОЧНЫХ ОГНЕЙ.

Это бывает нечасто, такое совпадение. Но факт—штука упрямая, хуже чем осел на горном перевале. И это факт— ночная машина пронеслась мимо, а на теплый асфальт лязгнула увесистая железная связка.
Скорее от скуки, чем надеясь, я поднял тяжелое кольцо, ключей пять-шесть тихонько покачивалось в желтом фонарном свете… Шаркая разбитыми туфлями, я вернулся неторопливо к пристанищу души своей. И я вовсе не питал нелепой надежды, что ключ хоть один, да подойдет. Просто хотелось как-то скоротать тягучее время, ну и…
Третий ключ подошел. Это было так обыденно, что я даже не почувствовал радости. Все просто, естественно и в порядке вещей. Осторожно открылась старая дверь— на меня упала пыльная, долгая и теплая тишина.
Здесь давно никого не было. Однако я ощутил покой и уют. Замок отлично запирался изнутри. На полу лежали квадратные окна —желтые, зыбкие, добрые и родные.
Расстелив пальто, подложив под голову сумку, я благодарно вытянулся на досках пола и подмигнул забытому портрету на стене. Там какой-то бородач сокрушенно созерцал обшарпанную обстановку. Ему простительно — он не знает бесприютности…
--Ну вот—тихо улыбнулось во мне—Вот ты и дома…
Я долго наблюдал за мерцанием ночных огней, отражающихся от потолка. А потом заснул так крепко, как не спал вот уже лет десять. 

                Глава7. ОПЯТЬ АВТОР

На востоке небо уже робко размывалось в предрассветный акварельный колер, когда я отложил в сторону исписанный последний лист. Сон еще не подошел, но неуверенно топтался где-то рядом. А еще вдруг дико захотелось чего-нибудь съесть. К последней кружке зеленого чая оформляю кусок лукового пирога и кайфую со всем возможным размахом.
Слава Богу— суббота. И хорошо, что несчастный нашел крышу над головой. И, в принципе неплохо, что эти двое уже далеко отсюда и им не грозит ничего серьезного. Так что помог, как мог всем, кто в эту ночь был на страницах моей повести.
Мерцанье лиц и душ ночных…  Не так уж их было много предо мною, а вот устал, представьте себе! А сон уже по-хозяйски входит ко мне на кухню, уводит в комнату, настойчиво поворачивает мои глаза к дивану. И шепчет на ухо ласковым тоном, что-де сонный взлохмаченный человек не представляет эстетического удовольствия для себя и себе подобных. И фиг получит премию и звание в литобъединении даже за грандиозный роман-эпопею, не говоря о недоконченой повести… Поэтому—спать немедленно!..
Спокойной ночи, спите сладко! Сны—в книге жизни яркие закладки…

                Глава 8. ВРЕМЕННАЯ ОБИТЕЛЬ.
В мире, где я жила, было все прекрасно. Это чистая правда, несмотря на банальность первой фразы. Меня окружали теплые упругие стены, под ногами расстилался мягкий пушистый ковер, скрадывающий мои шаги, высокие хлысты-тычинки подрагивали в нежной полутьме и осыпались великолепной на вкус пыльцой —все напоминало дамский будуар в стиле «декаданс» с элементами фантастики. Я жила в цветке.
Сколько помню себя —вся жизнь протекала здесь. Иногда стены-лепестки приоткрывались и косые блики света робко и нерешительно вползали в мой душистый и уютный мирок; потом смыкались, повинуясь непонятному распорядку—и бархат полутьмы дарил сон и покой…
Я называла свой цветок обителью. Светлая, беззаботная и лишенная переживаний и нежданных горестей…
Здесь всегда было тихо и потаенно. Часто ,разгуливая вокруг тычинок по мягким кочкам, я рассеяно размышляла о том, что происходит там, за гранью моей обители? За гранью моего мира?
Бывало, сквозь толщу лепестков доносились далекие но мощные звуки—словно приглушенный гром. А иногда мне чудилась странная и аритмичная музыка.
Но в принципе, меня это волновало мало, а вернее сказать— никак. Зачем стремиться к непонятному, когда конкретное доступно и устраивает? Ведь есть цветок с аппетитной пыльцой, нежным полом-ковром и уютным сводом над головой. Одиночество и однообразие не тяготит, поскольку все покрывает глобальный всеобъемлющий покой. Вкушение пыльцы и философствования занимали все мое бодрствование, а сны приходили радужные и легкие.
Однажды, во время завтрака у подножия пестика, я услыхала неимоверный шум извне. Будто стадо галактик столкнулось разом и на огромной скорости—и мир покачнулся. Тряслись стены, качались стебли тычинок, на меня падали крупные комья пыльцы ,а снаружи грохотало, как никогда! Завывали пронзительные голоса титанов, волокли нечто гигантское и тяжелое, доносились звуки борьбы— в общем, похоже началось светопреставление. Катастрофа вселенского масштаба.
Потом мой мир резко перевернулся…  И еще раз… И еще… Я летала от стены к стене, вокруг была метель из пыльцы и хлопьев, дышать становилось все труднее…
Ужасающий треск расколол пространство—лопнул какой-нибудь мегастакан с кипящими солнечными системами—и все разом стихло.
Очнувшись, я не сразу поняла, что произошло. Что-то не так, как обычно, что-то по-другому, по-новому. Моя обитель изменилась —мир завалился на бок. Аромат бесследно исчез, воняло почему-то гнилью. Стены стали дряблыми и непрочными. Обломки пестика перепутались с клочьями тычинок под ногами. А когда я попыталась отведать пыльцы —чуть не стошнило, такая она стала затхлая и горькая.
И тогда я поняла, что обители моей больше нет. Нет и все! Погибла моя обитель, это нелепо, невозможно, дико —но это факт! А сама я осталась цела. Жива -здорова. И если хочу остаться и дальше при здравии — нужно отсюда уходить. Потому что неизвестность все же лучше гибели, как ни крути…  От легкого толчка один из лепестков вяло отвалился в сторону. Цепенея от неизвестности, я направилась к дыре…

                Глава 9. РАЗГОВОР В ПИВНОЙ.
--Ну давай за встречу! Елки-палки, сколько же мы с тобою не виделись, год по-моему? Ничего себе! А еще в одном городе живем, блин. Ну да, конечно, ты-ж совсем в другом микрорайоне, где-то на выселках… Что, «а я»? Я, брат нынче в центре, во! Ага. Вот, за встречу…  Дай Бог, не последнюю, да. Ты сейчас что поделываешь? Ну да, знаю-знаю… Ага. А я  участковым здесь. Ничего, нормально…  Ну, всякое бывает, ясное дело.
   Вот, кстати, фигня одна напрягла на той неделе, блин… Тут бомжара  тусовался по городу. Ну из таких, что «ку-ку», в основном по ночам шлялся. Да он безвредный был, никого не трогал. Не слыхал о нем ничего, нет? Его в прошлом году еще от роддома гоняли—он стихи там декламировал, ага… Так вот, месяц назад эта достопримечательность испарилась куда-то. Ну! Ну мы сперва и не удивились особо—они, бомжи-то пропадают ведь постоянно и никто их не ищет. Просто некому искать. А исчезают часто—шпана подловила или сам где-то под забором ласты завернул—дело, короче, обычное…  Еще пивка давай? Время есть. Можно сразу и по два взять…
Хорошо!.. Пиво тут неплохое… Да, так вот! Я-то сперва не парился—че мне до бомжа-то этого? Нет и нет, начальство не теребит, может вообще перебрался в другой район или там за город…
А баба здесь одна, на моем участке—жертва безнадежного маразма. То ей воры в окно по ночам пытаются влезть (этаж, между прочим, восьмой!); то соседи ей газ особый через душник пускают (соседи, между прочим  —евреи!). То, блин, вообще ее по дороге на овощной гуманоиды на НЛО хотели похитить и оплодотворить…
Ты вот сейчас ржешь, а меня она вкрая задолбала! Ведь не отреагирую—она дальше попрет писать заявы, старая выхухоль! И уже не мне, а повыше! А намылят холку опять-же—мне, родимому. И приходится мотаться, заниматься фигней вместо дела нормального…
И вот  стала она опять приходить с заявами. Дескать, в старом киоске —ну помнишь, около школы нашей, курили иногда там еще—так вот, там-де кто-то скрывается. Обитель чья-то там, или убежище… Уж я раз забыл, два послал по маме, а на третий раз пришлось идти—грымза эта грозилась, что шум подымет. Вот зараза старая, прости, Господи!
Взломали дверь —и прикинь? Тот бомж пропавший там жил ,месяца два уж как. Вскрыл, значит, дверь, забрался туда —и обитал там. Домовладелец, блин! Горшок с фиалочкой на окно поставил, матрац припер, книги откуда-то притащил—полный комфорт, елки…  Если б не эта баба геморройная, его б и не нашли—тихонько там сидел, за едой только по ночам ходил.
Ну как— «куда девали»? В дурку, ясное дело. Он еще сопротивлялся—еле справились с напарником. Еще горшочек с той фиалкой грохнули…  Жаль, говорю—хотел своей преподнести, она цветы разводит, любит это дело… Да разбили впопыхах. Ага.
А че ты загрустил-то так, а? Жалко бомжика того, что-ли? Да плюнь ты, Серега, не суши мозги— давай-ка лучше накатим!
Вообще я тебе так скажу —скоро тот ларек Гарик заберет, под шаурму. Сейчас это прибыльно… А я эту хрень не ем никогда, и вредно опять-же! Так что неизвестно —что хуже. Или психушка, или Гарик вышвырнет в шею.
Осталось у тебя еще? Ну давай этот мизер в пиво. По половиночке, за нас…
О как!

                Глава 10. ДЕЗИНФЕКЦИЯ.
Я повыше поднял светляка над головой. Щербатые доски пола-потолка блекло освещались  его мерцающим брюшком.
--Всем тихо! Кто захочет говорить, подымает руку и ждет слова!
Гомон постепенно стихал, только одна нервозная цветочная тля неустанно вспоминала о какой-то обители…  Уховертки пару раз щелкнули клещами в ее сторону, успокоив окончательно. Сонные улитки глухо вздыхали в своих раковинах. Возбужденные светляки устроили настоящую светомузыку, как на какой-нибудь кислотной дискотеке.
--Итак, все готовы меня слушать? Я давно не был здесь, скажу по совести—стало хуже намного! Похоже, что Хранитель Убежища отвернул свой лик от нас всерьез и надолго; наверху стало небезопасно —мухи уже поплатились за беспечность. Ищите их теперь на липучках, если враги здоровью…  Думаю, все помнят и про залетных шершней и про то, как все они задохлись в собственном гнезде. Да, закупорили серой вход— и запалили! А ведь я всего три дня как вернулся…
Над нами прокатился очередной раскат грома. Все испуганно затихли.
--Это продолжается не меньше недели —сказал за моей спиной Травник—Стали появляться люди, многих уничтожили, кое-кто успел сбежать. Остальным удалось уйти в подполье. Насколько знаю я людей —они в состоянии добраться и сюда. Так что мы в безопасности очень относительной. И каждый день может стать последним.
Я вздохнул…  Завтра последний день. Это наверняка, мои бывшие друзья-тараканы в свое время объяснили, что означает слово «дезинфекция». Оно прозвучало сегодня наверху четко и внятно.
--Эй, Сверчок! Нам-то теперь что делать?
--Травник рассказывал, что ты муравьиные роты отвел…
--Ага, на самые водопады!..
--А сам вернулся, выжил..
--Поможешь нам, не бросишь на погибель?!…
--Придумай что-нибудь, а Сверчок?
Что мне им ответить? На стоках-водопадах я сам едва не утонул—в последний момент успел зацепиться за скользкие перекладины решетки. А мимо проносились  солдаты муравьиной армии. Их всех поглотила бурлящая пучина, но до этого я успел потерять полруки (как в свое время —Конек). Да и шрамы от  жвал до сих пор белеют на панцире.
Но все же  спас Убежище от захватчиков. Спас, еще не зная о новой, более серьезной угрозе.
Не стоит вспоминать, как добрался домой. Как увидел разгром и как успел прошмыгнуть под пол. Еле увернулся от входившей внутрь толпы огромных подошв…  Под полом сразу увидел Травника, а затем и остальных. Все были напуганы, растеряны и подавлены. И я реально ничем не могу им помочь —только погибнуть рядом с ними. С царем природы нам точно не справиться.
Но и панику поднимать нельзя, многие сразу полезут наверх, а это —верная смерть!
--Думаешь, нам—кранты?— тихо спросил Травник
--Думаю, что да—  шепнул я—Но пусть хоть остальные не знают…
Травник устало кивнул, затем обратился к остальным с короткой и бодрой речью о спокойствии, отдыхе и дальнейших планах на будущее… «которое скоро закончится»— мысленно подвел итог я.
Конечно, сверчков в домах не преследуют, как тараканов…  Но что-то подсказывало—эта дезинфекция не пощадит никого. Обречены и мы, и Хранитель, и само Убежище, и многое другое, бывшее тут всегда.
Все разбрелись устраиваться на ночь. Мы с Травником сидели около пары светляков, словно у костра. Единственный друг-товарищ из тараканьего племени…
Интересно, живы ли еще Усач, Обжора, Конек?… Кстати, помнится перед своим героическим уходом, я обещал спеть. Если вернусь. Вот и вернулся…
Но почему бы не скоротать время пением, хоть напоследок. И я затянул вечернюю песнь сверчков, а Травник покачивал усами в такт…  Внезапно земля под нами с шумом осела и мы провалились в темноту…
Очнувшись, я не сразу понял происходящее. Меня, похоже, куда-то везли. Или несли. Сзади слышался неясный шум, шорох, приглушенные разговоры. Надо мною проплывал свод просторного тоннеля, явно прорытого в земле. Всюду свисали корни и паутина, кое-где поспешно уползали в стены жирные зады земляных червей.
--Сверчок! Тебе уже лучше? Как ты?
--Травник? Где мы?
--Все хорошо, Сверчок, все теперь будет хорошо!
Я огляделся по сторонам. Позади по длинному коридору продвигались все уцелевшие обитатели Убежища: уховертки, улитки, светляки. Меня несли на себе двое гигантских сверчков, крепких, коренастых и большеголовых. Еще трое таких же великанов впереди трудились, прорывая тоннель вперед и вширь широченными лапами. У каждого из них по шахтерски горели на лбу крупные светляки.
--Травник, это кто вообще?
--Это, кстати, твои родичи—медведки. Они неплохие. Но туповатые и неразговорчивые.
--И как они на нас вышли? Почему спасают? Я не понимаю уже ничего…
--Все предельно просто: услышав твое пение, медведки прорыли  лаз вверх. Когда мы на них свалились, они опешили и собирались смыться, но я им объяснил, что сверчки сверчков в беде не бросают. Вот теперь и ведут нас к безопасному месту.
Из дальнейшей речи я понял, что моих недалеких родичей хитрец-таракан слегка надул. Выходило, что все являются сверчками—и тля с цветов, и светляки, и сам прусак Травник, и даже уховертки с улитками… Вот уж воистину—ложь во спасение! А медведки усердно рыли тоннель, унося нас прочь от ужасов дезинфекции, из нашего бывшего Убежища, так внезапно ставшего западней.
--Куда хоть едем?
Я задал вопрос Травнику, но ответила неожиданно одна из несущих меня медведок.
--В теплицу, два дня ходу. —  глубоким басом прогудела она.
--Можно было бы и быстрее — вступила вторая, поправляя светляка на макушке—Да вон те сверчки в раковинах уж больно тихо плетутся!
Оглянувшись, я хмыкнул: позади всех чинно ползли наши улитки… Что уж.. В теплицу—это не самый худший вариант.
Скоро наша процессия завернула за угол, и позади мягко обрушился последний коридор, соединяющий с  Убежищем мою душу…

                ЭПИЛОГ.
Счастлив индивид, умеющий при любом раскладе отлично веселиться! Мы пошло ехали на природу, на шашлыки. Многмесячная разлука с друзьями особо обостряла радость предвкушения и еще не терпелось поскорее выехать из надоевшего города.
--Сейчас закупим мяса и прямо через Северное шоссе, потом к морю. Я там один пляжик знаю —ни одной души живой. Думаю, там и расположимся?
--Лично у меня возражений нет.—пожал плечами Юрка—Я только на горпляж не стал бы, а так— как решите…
--Ну и чудненько!— Вадик широко улыбнулся, прибавил газу.
--Кстати, Серега! Ты повестуху  свою как? Закончил?
--Ну почти—Я  выщелкнул окурок через окно—Совсем немного осталось…
--О как!— Вадик подмигнул Юрику— А почитать дашь?
--Да он ее еще и до половины не написал. А может— и совсем забросил.— Юрка скептически хмыкнул
--Это с чего ты взял?— я повернулся назад. Он выразительно вздохнул.
--Просто ты уже повесть начал писать восьмую или девятую, точно уже не помню. И не одну не окончил. Что, я не прав?
--Не совсем. На этот раз точно допишу, и очень скоро.
Юра замолчал, непонятно усмехаясь. Мы неслись по утреннему городу, солнце пронзало кабину Вадькиных «Жигулей».
--Здесь ничего брать не будем?—Вадик указал на большой киоск с красно-желтой вывеской «Шаурма».
--Ты что, издеваешься? Этой отравы нам только не хватало.
--А чего ты, Серый, так возмутился?— Юра подмигнул мне в зеркальце—Сам этого чучмека сюда и посадил, сам нас сюда направил —крюк какой от магазина сделали, а теперь строит из себя противника фаст- фуда…
--Постой-ка! Ты о чем сейчас?
--Да прекрасно знаешь, о чем. Гарик по твоей воле тут окопался, а до этого то бомж жил, то насекомых развел, то вообще диспут портретов здесь устроил…
--Точно, Юрка! И у меня из-за него не тачка, а смех один. «Жигули»! На них нормальные люди и не ездят теперь, а он мне такое подсунул —тоже друг-товарищ, называется. И разговор у меня дебильный какой-то. «Ага»… «О как!»… Совсем дурачком сделал
--А ты Вадик не возникай— неожиданно повернулся к нему Юра—Ты, кстати, просто эпизодический и (скорее всего) собирательный образ…
--Кто, я?! Сейчас обоих с машины выгоню, козлы!
--А ну-ка заткнитесь оба!— не выдержал я—Если вы и раскусили меня, это не значит, что пришло время собачиться! Я кому-нибудь из вас насолил? Обидел кого? Нет? Так какого нервы друг другу мотать, не понимаю! Едем в магазин за мясом, все! Вадя, тебе машину поменять? Ну там на «Ланос» или «Фиат»? Сразу говори, потом не получится…
--Ладно, хрен с ним—вздохнул Вадим—В принципе нормально ездит… И за шашлыки спасибочки, правда сто лет не собирались. А вот участковым ты зря меня назначил…
--Фигня —рассмеялся Юрик—Серый опубликуется—ты смело уволишься!
--До этого далеко еще…
--Кстати, Серега! Этих твоих проходимцев-аферистов по-моему накрыли в соседней области. О как! Тьфу, ну приклеил лексикончик ты мне!
Я вздохнул. Поймали так поймали —что теперь, за всем не уследишь. Я не Господь Бог, а они наверное опять нашкодили. Пусть получают по заслугам.
--Да ладно, Савой, не напрягайся, черт с ними… Оканчивай свою писанину на чем-нибудь позитивном и поехали уже отдохнем. Шашлык вещь реальная. И вкусная. Заодно и повесть отметим.
--Точно, Серый. Не горюй ты за этот киоск, их вон сколько. Опять же и насекомые твои смылись живые- здоровые… Так что, едем?
Я выглянул в окно, посмотрел на вывеску с намалеванной  шаурмой. Вздохнул…
--Поехали, ребята, на то заброшенное место. Купнемся, отдохнем культурно. И вообще— я Бог знает сколько моря настоящего не видал… Мой творческий порыв тактично отошел назад. Я откинулся на сиденье и задремал…
И  ей-Богу не подозревал даже, что сейчас тот самый сумасшедший бродяга смылся из «больнички» и  медитирует в гуще старой оранжереи, рассматривая украденный портрет Хранителя Убежища…


                КОНЕЦ.
                Запорожье, Июнь—Август, 2009 год.