Макраме

Этот цикл коротких рассказов и зарисовок назван так в память детских моих воспоминаний. Будучи совсем маленьким, я как-то завладел маминым макраме—нечто вроде художественно запутанного гобелена небольших размеров—и долго задумчиво тянул в разные стороны цветные нити, наслаждаясь сочетаниями формы и колорита. Мама потом ругалась…Так вот мы и тянем из своего жизненного макраме нити легких сюжетов и старых событий. Нити вспыхивают на огне и тут же сгорают, успевай рассмотреть. И кому-то кажутся непонятными, а кто-то сразу понял—по-разному бывает. Лишь бы они подольше не рвались…
 
 





               



               






                1.
                МЕДИТАЦИЯ.
Я сижу в зарослях пыльных кустов, пытаюсь отрешиться. Отвлечься. Откреститься от настоящего, которое вздумало брать за горло. Ноги в лотосе, пальцы в калачики—все честь по чести. И глаза можно закрыть, это даже лучше. Дышим глубоко и покойно, просто дышим.
Стараюсь не замечать наглых насекомых, ползущих по ногам, это даже лучше. Жена говорит: «Освободись от негатива». Да. Стараюсь. Но до сих пор дерганный, как игрушечный клоун, которого я в детстве клянчил у папы.
А жасмин пахнет, успокаивая и прощая, светят солнечные осколки и отчего-то ощущаю себя ростком этого зеленого микроцарства, где самые высокоразвитые— улитки, впавшие в спячку.
И все мои беды и проблемы уходят по-английски, не прощаясь. Но и не прощая. Я все-таки не умею медитировать, но так неохота покидать эту обитель покоя, тем более, что дефицит покоя налицо…
Все потом. Потом будут и вопросы, и нервы, и горести, и многое другое. Но сейчас об этом думать не стоит—все-таки медитация, хоть и такая.
Жена тихонько заглянула сквозь кусты и весело смотрела в мою сторону. «Странно…»--подумала она—«Его тут нет. А ведь пора на море. Кстати, какая красивая улитка посреди поляны, в лотосе…»
…А после мы купались в пересоленном лимане...

                2.
                ПОЕЗДКА.
Ехать в другой город всегда для меня чудно и загадочно. Сперва—автовокзал, громкоговоритель с застарелым насморком, пирожки в дорогу по цене хорошего обеда и уютная посадка в фундаментальное кресло междугородного «Икаруса».
Потом долгое мелькание полей, деревень и брошенных силосных башен. Гонки на тракторах и молотилках, коровы с глазами Лао-Цзы, батальон тевтонских гусей и родной алкаш на обочине с ликованием салютующий нам недопитой поллитровкой.
Остановки в малопонятных городках, где смутно хочется «осесть на всю жизнь». Один мой приятель так и сделал — еле выехал через два дня и приобрел отвратное впечатление о тамошнем Доме Колхозника. Первичное — обманчиво.
И лучше всего приехать в небольшое, но шумное место, где все знают и любят, где живы - здоровы, где дадут выпить и взаймы. Туда, где ты никому не в тягость— и никто не в тягость тебе…
Что-бы цвели виноград и миндаль, в угоду эстетам и ботаникам! Что-б петь до утра и спать до обеда. Что-б тучи казались домашней подкладкой бабушкиного дивана, а газовая колонка грела, не чадя.
Дорога холодно и деловито летит навстречу, нет ей дела до моих глупых мечтаний. Но вот ведь в чем штука — я и вправду нынче качу в подобное место, где ждут подобные события.
Но также ясно, как день — довольно скоро меня унесет неутолимая жажда дорог еще дальше, куда-нибудь…

                3.
                ПАМЯТЬ.

Никогда не понять мне тех, кто завидует хорошей памяти. Чему тут завидовать ,скажите на милость? Мы как-то мелко восхищаемся способностью определенного индивида цитировать целые страницы, а то и листы из какого-либо произведения; удивляет нас, если кто-то помнит давным-давно забытых артистов в старом фильме прошловековой давности; приходим в восторг при чьем-то подробном пересказе в лицах какого-то яркого диалога, бывшего года два назад…
А ведь все гораздо сложнее, на самом-то деле. Никогда не поймем мы, что в действительности этот самый индивид глубоко недоволен в душе своей таким явлением, как отменная память. О, это собственный обличитель, осведомитель твоего «я» и бескомпромиссный паразит— и все в тебе! Он подсовывает к самым глазам, как услужливый и назойливый официант в третьесортном ресторане, то одно, то другое. И часто это—твои промахи, неблаговидные поступки, случайная трусость, элементарная слабость или просто моменты, когда был не на высоте…  И никакими уговорами и угрозами не прогнать этого официанта, да и некуда его прогонять—он внутри. Любой внешний фактор, любая побочная мысль и робкая ассоциация мгновенно ловятся, преображаются и память торжествующе и не вовремя разворачивает перед носом то, что многократно пытался забыть…
А прошлое? Это у нормального человека жизнь похожа в душе на пройденный путь, можно оглянуться, что-то вспомнить, что-то  припомнить, о чем-то вздохнуть; и подумать — да, немало я все-таки повидал и узнал. Да и впереди еще вон сколько.
А у памятливого вся жизнь—вчера была. Вчера — это вчера, сутки назад! И сегодня ему уже под сорок, у него седина, он уже потерял кого-то или что-то, чего-то достиг, о чем-то не мечтает — все, блин, приехали.  А завтра — он умрет. Потому что тоже быстро, незаметно, а главное отчетливо и без вуали забывчивой пройдет и этот отрезок пути, который он не проходит, как другие, а проносится, как последний псих. И несет на себе невезучего седока бешеная лошадь — его отличная память. И ничего тут не поделаешь…

                4.
                МАСТЕР-ВОСКОВИК.

Давеча неплохо посидели с товарищем — жены были в отъезде, времени вагон, суббота опять-же… Естественно — общались не за компотом. И домой я добрался только предрассветно, да и сразу завалился спать.
Мне приснилось, что я умер.
Огромное поле, зеленое и свежее. Взирал я на него как бы сверху, словно с вертолета. По полю раскидало небольшие кучки людей. Каждая—около вырытой прямоугольной ямы, рядом — деловитые ребята с лопатами и горка порыжевшей земли. А где-то там был и я. И те, кто пришел со мною: проводить, помянуть. А рядом, в пространстве шептались души, ушедшие из ненужных более тел…
А потом все подошло к концу, все ямы зарыли, да быстро так — обалдеть можно! Это во сне бывает только, чтоб так моментально. И люди поплелись пестрой толпой куда-то на восток. А до меня наверх донесло далекую песню. Песня не тянула на плач и рыдания — нет, она была древней и мудрой, спокойной, конечно —  скорбной, но без надрыва.
И правильно, подумал я. Очень правильно.
Стало даже во сне спокойнее, зная, что любимые тобой помнят тебя, горюют, но готовы жить и прощаются такой печальной и светлой мелодией. И покатится дальше повозка судеб их, а пока они соберутся, тепло скажут о тебе, даже могут выпить или улыбнуться, вспомнив какие-нибудь твои былые чудачества. И сказать самим себе: а он не умер… он с нами, в сердцах и помыслах наших. И тебе сразу легче по всем статьям, что остались. А они остались, потому что неохватишь мозгами и душой свое глобальное «нет», просто невозможно.
А затем я проснулся и долго лежал, размышляя и блуждая в лабиринтах памяти….
Вообще, смерть — это зловещий мастер, спец по восковым куклам в натуральную величину. И поэтому каждый умерший — совсем не похож на того человека, что жил, но ушел. А тела — всего лишь непрочные дома, рушащиеся очень быстро — едва их покидают души. И если мы раньше так хвастливо орали: «Бога нет!» и гордо проповедовали атеизм на всех углах — то почему все-таки соблюдали девять и сорок дней? То-то…  Потому что по-темному и по-тихому верили и надеялись. Потому что видели ушедших близких, но часто не узнавали их. И мыслилось по уголкам серого нашего «калькулятора»— это-ж невозможно! Не могут вот ТАК исчезать родные и любимые! И что, я также когда-нибудь?!
А потом на поминках треснул два по ноль-пять и даже ничего не почувствовал.
А Мастер-восковик себе ухмыльнется этим микро-думам, пожмет тощими плечами—ничего, мол, личного. Просто работа такая…  И дальше водит костлявым пальцем по бесконечному списку — кто, дескать, следующий?..
И ой как неуютно знать, что Мастер этот есть, а тот, на кого уповают столько лет — пережиток и предрассудок. А думали так просто от глупости, как шкодливые дети. Вот мы тарелку грохнем, а ремнем за это не будет от папы. Нет его, ремня этого! А потом по заднице получишь — ага! Есть ремень таки—значит и папа где-то рядом…  И почему-то сразу теплее…
А думать про Бога, каяться, начинаем часто-густо опять-же по-детски—когда плохо очень. Когда теряем. Или теряемся. Когда пофиг нам амбиции, дорогие тачки и телефоны, купюры разных держав и многокомнатные квартиры с теликами в полную стену и унитазами с электроподогревом. О душе подумать стоит — только найти ее иногда под этим хламом нелегко. И как хочется пожить долго, оставить много, и хорошего, а уйти красиво и достойно. Только не все и не всегда выходит по нашему.
Но мы живем. Души наши живы и надежда на их бессмертие светит сквозь глаза. И мы любим жизнь, часто пытаемся переубедить тех, кто разлюбил, потому что так устроены в основном тираже создания.
И мы помним наших близких, оставивших, но живущих где-то внутри каждого из нас — и скорбим, и поем мудрую и древнюю песню Жизни.
И  спокойно знаем, что зловещий Мастер-восковик есть, он продолжает свою паршивую работу — и ненавидим его за это, ибо иначе не можем.
Но жизнь продолжается  и катит дальше старая повозка — и дай Бог, наш мудрый и общий отец, чтоб не кончалось все это и впредь… Ведь другого не дано.

                5.
                ШТОРМОВОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ.


Это случилось в одну нестандартную зиму. Стоял дикий сырой холод, небо напоминало армейскую портянку, ветер злой и неровный отплясывал с голыми деревьями джигу. Народ попрятался по домам, и только редкий прохожий (и то по важному делу) проявлялся сквозь сумрачный воздух…
Именно дело и выпихнуло меня из дома, еще утром я поехал через полгорода на встречу с потенциальным заказчиком. Затем, получив аванс и договорившись о дальнейшей предстоящей работе, отправился вообще к черту на кулички за материалами.
В автобусах было малолюдно и сквозило. Пассажиры большей частью угрюмо молчали или вяло ругали погоду и правительство. Двое пьяных лениво обсуждали какую-то Асю и порывались петь на перекрестках. Сердитый водила гнал-торопился, пропуская остановки. По салонам ползал слух о штормовом предупреждении.
Хочу заметить, что такие вещи возникали каждой зимой — даже самой теплой и безветренной. Я уже привык к подобному и потому не обращал внимания чисто по инерции…
Сошел в одном дальнем микрорайоне, потрюхал в ближайшие канцтовары. Не нашел, чего хотел, выяснил, что сегодня до пяти— опять-же  это самое предупреждение…  А уже половина, темно, словно глубокий вечер. Что уж теперь—пойду на транспорт, пора и домой… 
Остановка подозрительно обезлюднела. Только на горизонте одиноко маячил какой-то дедок, да и тот явно торопился не в центр, а домой. Больше никого не наблюдалось. Значит, на этот раз синоптики не соврали. Ну, и что теперь прикажете делать? Слава Богу, дома никто не ждет—значит, волнений родни избегаем. А дальше? Автобусы явно не ходят.
Придется, видимо, пешком добираться. Похолодало, пошел снег. На фоне темно-серого неба и пегих деревьев он казался неестественно белым. Я шел, словно в негативе старой черно-белой фотографии. Торопиться теперь некуда. До родного дома — километров шесть районов, частного сектора и просто пустырей. Но другого выхода я все равно не видел. В полузанесенном снегом киоске купил на последние пачку сигарет, продавщица глянула, как на больного и быстренько захлопнула окошко. Негнущимися пальцами размял одну, закурил, пошел дальше. Людей не было совсем. Только в размытых домах тускло проявлялись желтые огоньки окон.
Неожиданно я оказался на старом троллейбусном кольце. Маршрут давно был снят, ржавая будка депо почти не видна в темноте – остался только круглый маленький сквер, дикая клумба посередине, дряхлые лавки по периметру, да ископаемые ивы тут и там. Снег повалил совсем уже по новогоднему. Ветер зловеще затих. А мне вдруг стало абсурдно-уютно. То есть – абсолютно. Сквер ассоциировался с детством, каникулами и отдыхом в провинции у живых тогда еще дедули с бабулей…
Я присел на заснеженную лавочку, закурил еще одну сигарету. Тишина окутала, как плед.  «Никуда отсюда не пойду» -- появилась сумасшедшая мысль. Высоко вверху что-то печально взвыло, словно соглашаясь со мной. Ивы грустно покачивали ветвями, одетыми в ватные рукава. Казалось, что во всей вселенной остался я один, греющийся сигаретным огоньком. Снег не переставал. Уже все вокруг потеряло следы, вспухло чистым и белым. Я все сидел и вспоминал.
Ветер ударил внезапно. Отрезвил холодом и злыми сырыми оплеухами. Встав, уронил с плеч уже наросшие пласты-сугробчики и потопал на дорогу.
Шлось нелегко, замело порядочно. Мало того, что путь и так неблизкий, я еще и передвигался с трудом в свежей снежной каше.
Вот так и шагал, с остервенением мечтая о доме, кружке горячего кофе и обжигающей ванне. Пару раз сбился – приходилось возвращаться, в круговерти метели с трудом находил путь. Вокруг давно бушевало, выло и морозило. Ветер прошивал насквозь, словно портной-маньяк! Короче, штормовое предупреждение себя оправдало на все сто!
По- моему так прошел километра три с гаком. Поля- пустыри чуть совсем не доконали, затем вышел к частным домам. Заборы, нахлобученные  крыши в белом. Даже ставни на окнах плотно заперты.
Там люди в теплых комнатах пережидают истерику природы. Пьют, спят, ужинают и не помышляют о том, что кто-то чокнутый мог попереться в канцтовары и пешкодралить  по такой волчьей погоде.
Этот дом выделялся среди поселочного однообразия. Даже не дом в жилом смысле, а двухэтажная мастерская. Сквозь большие стекла я различал верстаки, арматуру и какие-то автозапчасти. На втором этаже горела настольная лампа, чья-то тень маячила по серым стенам…
Снаружи захлебывался бешеной пургой старый неяркий прожектор. Надо-же.…  Вот работает человек. И чего понесло меня в даль такую по такой погоде. Я медленно развернулся и побрел дальше. Словно в тумане ежик из известного мультика. Я отошел уже довольно далеко, когда вдруг на поясе под курткой и свитером заверещала мобилка. Достать удалось с третьего звонка, не раньше, но, слава Богу – абонент был упорен. Веселый и удивленный голос моего товарища спросил:
-- Здорово, волк! Это часом не ты под моими окнами шляешься в такую погодку?
--Привет! Погодка и впрямь не фонтан! Я сейчас на секторе, после седьмого микрорайона который…
--Так какого тогда?! Я в этой мастерской, только что там был, е-мое…
--А я знаю, что твоя? Ты про мастерскую не заикался даже!
--Недавно приобрел. Так что давай ко мне, пока не околел! Ты, блин, нашел, когда прогуливаться…
Мастерскую приятель купил действительно месяц назад. Еще и в порядок до конца не привел. Но там топилась печь, горел огонь – и это уже радовало!
У друга имелся в наличии горячий наваристый борщ, вволю кофе и даже графинчик…
И мы до утра слушали буран, курили и рассуждали о египетских боевых галерах, о пришельцах, о наших семьях, и о поэзии Хлебникова…
А назавтра я оказался дома уже к восьми часам утра, первым автобусом. И, после трех часов крепкого спанья, даже полагал, что все это мне привиделось…                               

               
                6.
                ДОМ В ПРОВИНЦИИ.

Этот город ничем не удивлял и не выделялся. Обычный провинциальный городишко, каких хватает по областям и регионам. От нашего вокзала три-четыре часа езды на автобусе, тормозя и подбирая по дороге, десять минут на трех автовокзальчиках по пути. Там все стандартно – пирожки, пицца, кофе, сигареты, кола…
Город начинался с одиноких и крутых дач местного цвета общества. Затем шли продбазы, заводик, районы с бараками, пустыри – необъятные, как Сахара.
А потом появлялся первый микрорайон. Совсем маленький, несовременный, тонущий в зелени древних деревьев красноватыми двухэтажками. Единственный гастрономишко скромно притулился к казенному зданию какого-то исполкома, готовящемуся под снос.
От всего пейзажа веет патриархальным покоем и легкой уютной скукой. Эти ощущения давно забыты в более крупных городах, где все куда-то спешат и чего-то решают на ходу…
Мой не самый бедный приятель купил однокомнатную квартиру как раз в одном из таких домиков. Второй этаж, балкон-скворечник, санузел совмещен и за окнами – крохотный дворик, где очередная бабуля в охристом пальто или ситцевом сарафане выгуливает внучка нежного возраста.
У приятеля там нет ни телевизора, ни компьютера, ни даже радиоточки. А мобильник он отключает еще в дороге.
Только диван, старый шкаф с книгами – Натанаэл Уэст, Салтыков-Щедрин, Горький и Федор Сологуб – странная компания, особенно в наше прогрессивное время… Он не берет туда своих многочисленных и стандартных дам, с коими превесело  хулиганит в чреве ночного и хищного мегаполиса. Не устраивает там пикники с шашлыками, как нередко на даче. И не приглашает с собою никого из друзей. Я узнал об этом схроне души чисто случайно, столкнувшись нос к носу в незначительной командировке.
Два-три дня мой приятель покойно спит на старом диванчике, почитывает и просто смотрит в окно на зелень деревьев и бабушку с внуком. В это время отыскать его нереально никому.
А потом он вновь уезжает домой, пашет, договаривается, гуляет ночами и мотается по клиентам и заказчикам. И внутренне ожидает дня, когда сможет опять уехать в старый район, красный двухэтажный дом – такой древний и чем-то родной ему – и где тихо так, как бывает тихо только в раннем детстве.
Уехать в свой индивидуальный рай, где нельзя остаться насовсем…
               
                7.
                ВЕЧЕР В  ДРОЗДИШИНО.

Нигде не бывает таких вечеров, как в Дроздишино. Закат здесь похож на свежий компот, оставшийся на дне зеленоватого стакана. Воздух абсолютно питьевой и прозрачен, как линза старого «Зенита». Куры чинно шляются по заросшим тропам, кажутся сказочными жар-птицами. Хищные и фамильярные кошки провожают каждого презрительной зеленью глаз, а ветераны-псы салютуют простуженным лаем из за редких заборов.
Дроздишино – помесь микрорайона, окраины, и миниатюрной деревни. Кирпичные двухэтажки соседятся тут рядом с частными неприветливыми домиками, гастроном терпит около себя пару диковато раскрашенных ларьков. Около клуба, битого эпохами застыл дряхлый гипсовый пионер, сжимая арматурину – бывший горн. Его щербатая морда смешит молодежь, пугает детей и вызывает горестные вздохи двух-трех бабулек, питающихся на недалекой лавочке семенами тыквы и подсолнечника.
Именно здесь, в Дроздишино, обитают мои закадычные друзья.
Мы собирались у Сани Чаева. Он жарил свеженаловленных карасей, открывал пару банок с салом и помидорами, мыл пышные веники луку и укропа, и все готовились стать совершенно счастливыми.
Мутная прудовая волна томно вздыхала за углом сарая, как весенняя девка.
Солнышко выглянуло из-за облаков и птицы грянули, как солдаты на параде…  И в каждом закатном блике нам чудилась неведомая музыка, и свежий ветер с того берега доносил смутные запахи детских воспоминаний – тина, рогоза и прогретые ленивым полднем резиновые лодки двух закадычных рыбаков, промышляющих долгие пенсионные дни.
А мы, четверо товарищей, бражников и поэтов, пили на веранде то чай, то настойку дикого шиповника, и темы разговора мотало по всем диапазонам и волнам. То вдруг Азик и Гошка заведут спор о древней и забытой игре «бильбоке»; то Игнат запоет под гитару малоизвестную песню на буддийский лад; то врубаем магнитофон с ирландскими народными мотивами. А иногда хором читаем Хармса или обсуждаем моноспектакли модного нынче Гришковца…
Покой, покой, которого так не хватает нам в нашей повседневщине, обнимает наши будничные души и встреча с негодующими женами уже не пугает так армагедонно…
Косолапо заходит местная «пастушка» Марленовна, обремененная десятком бестолковых коз и серьезным лохматым Бобиком. Мы уважительно покупаем литр молока,  крепко пахнущего стадом и недолго беседуем об урожае капусты и кинзы на ее пяти сотках. А после ухода молочницы наступает нежно-розовый  «лососевый» вечер.
Стихает пруд, издали все слабее предзакатные крики сельской фауны. Звезды бледными лимонными очами безразлично следят за завершением нашего маленького пикника.
И когда доеден последний карасик и опустели стаканы с шиповником, всегда найдется мягкий зеленый диван, приютивший на эту ночь. Либо быстрый старый «жигуль» Юрки Громова, на котором он подбросит до родного дома, ведь ему по пути…
Я говорил, что нигде не бывает таких вечеров, как в Дроздишино? Так вот год назад я уехал, далеко и насовсем…
И точно – не вернусь…