Путь домой

Путь домой














1.
Душный послеполуденный воздух в Екатеринбурге больше похож на бумагу, он такой же сухой и трескучий, его также можно рвать и мять в руках. Он наваливается на людей, превращая их в ленивых, медленно слоняющихся по раскаленным добела улицам, мух, спасающихся от жары в нагретых автомобилях с включенными на всю мощность кондиционерами, в помещениях, с распахнутыми настежь окнами. Город, окруженный кольцом невысоких, но острых белых меловых скал, поросших по склонам тайгой, блестящей палевыми проплешинами вырубленного браконьерами ельника, освещенный белым солнцем, вяло зависшем в бледном серо-голубом пыльном небе, смахивал на финскую сауну, без воды, но с автоматическим и бесконечным подогревом воздуха. В такую жару особенно хорошо тем, кто уже сбежал с работы в долгожданный отпуск, тем, у кого выходные, но только не тем, кто обречен провести половинну июня в родном рабочем кресле или стуле. В офисах окна были открыты, но толку от этого ноль, между помещением и улицей давно установился баланс давления и температуры, тридцать шесть градусов тепла и там и тут. А тридцать шесть в тени означают все сорок на солнце. Плюс горы, отражавшие солнце на город, как гигантские увеличительные стекла. Белые меловые скалы дышали жарой, белый от пыли и щебенки с вечных, непрекращающихся строек асфальт трескался и дымился на глазах. Городское население скучилось у пары фонтанов посередине площади, забитой автомобилями и мопедами. Там сидели, по большей части, мамаши в цветастых летних платьях, нервные и усталые на жаре, разморенные и вяло стремящиеся уследить за не в меру активными малолетними детьми, наматывающими круги вокруг фонтанов. По прихоти городской администрации фонтаны включались ближе к вечеру, часов в шесть, и сейчас, в час дня, представляли собой два  облупленных синих бассейна, наполненных до половины грязно-зеленой водой, с тиной на дне и листьями с ближайших пропыленных берез на поверхности. Мальчишка, лет пяти, отчаянно пытался дотянуться до воды и спустить на нее игрушечный танк, вероятно для выяснения, является ли игрушка из киндера танком-амфибией или нет. Его мать, обмахиваясь всеми видами журналов, окрикивает его каждые пять минут и в конце концов ловит за руку и лупит от всей души так, что пыль летит с грязно-белых штанишек, пропитанных вездесущей пылью. В горах полно меловых карьеров, ветер гонит всю пыль сюда. Ветер действительно есть и неплохой ветер, можно сказать, пыльная буря. Теплая, не дающая никакого отдохновения разгоряченному телу, буря, от которой люди бегут в дешевые кафе прямо на тротуарах и пьют воду литрами. Без разницы вода, лимонад, пепси, кола, газ и сладость воды только усиливают жажду, одна бутылка не утоляет ее, покупаешь еще и еще. Так и не напившись, можно разориться, что и происходит. Вот так всегда: копил на авто или мопед, а потом не сдержался и купил себе колу и сникерс и все. Каюк сбережениям.
Вообще река недалеко, в двух кварталах отсюда, от привокзальной площади, где все дороже и жарче, чем в любом другом месте города. Здесь здорово сходить с ума, особенно, если твой автобус идет черт знает когда, но только не в ближайший час. Реку приезжие в Екатеринбург видят, только пересекая мост, дальше она идет на север, а город на запад. Итесь не очень большая река, судоходная в черте города и грязная на всем протяжении. Скалы нависают над ней, давая хоть какую-то тень, хотя бы для рыбы, которой и так здесь нет. Есть только белые и красные буйки, и маневрирующие между островами на реке катера, два или три. Еще один стоит на приколе на левом берегу, на нем оборудован плавучий ресторан.
В самую жару на привокзальной площади даже комаров нет, кому охота кусать людей, когда крылья отваливаются от сопротивления горячего воздуха? Зато есть мухи, им без разницы, они обожают потные толстые разгоряченные тела, сгрудившиеся на узких лавках и стульях в самом здании вокзала, и мухи везде. В здании их полно, на площади они повсюду, у фонтанов черно от мух. Можно подумать, тут, по меньшей мере, скотобойня, а не место, которое первым видят гости города. Жара. Тягучая, скучная, вездесущая, послеполуденная жара, когда делать совершенно нечего, в первых числах июня, когда душа рвется домой, подальше отсюда.
Сегодня, пятого июня, в кинотеатре, в четырех остановках от вокзала, шла премьера фильма «Варкрафт». Строго говоря, премьера была полторы недели назад, но мы, четверо страждущих по играм геймеров, вырвались в кино только сегодня.
Мы, обгоняя друг друга, бежим по лестнице в кинотеатр. Народу не очень много, в холле темно и душно, вообще никого. Повсюду торчат постеры с премьерами, Гугл просит сфоткать его на фоне «Варкрафта», Геринг лезет туда же, на меня повесили смартфон Гугла, я их щелкаю со вспышкой и звуком. Смартфон разряжается, возвращается Никитос, отлучившийся в сетевой ларек за дешевыми сигаретами.
-На, фотай их, я пойду билеты куплю. Гоните деньги.- мне лень держать их сумки, сваливаю их рядом с постером «Алисы в Зазеркалье». Зеркальная Алиса нас не прельщает, чего мы не видели в детской книжке? Мне отдают тысячу, она на четверых одна, ее должно хватить на еду и билеты. В принципе у нас две тысячи, одну загнали на билеты домой. Автобус в Североуральск идет в четыре, можно сдохнуть от скуки, и тут Гуглу пришла в голову гениальная идея идти в кино.
-Здрасьте, - я кричу погромче, отвлекая продавщицу за стеклом от телефона,- дайте четыре билета на «Варкрафт» на сегодня, на час десять.
Она включает электронную расстановку мест.
-Выбирайте.
-Эй, куда садимся? –Гугл тянет Геринга и Мотора к кассам, отрывая их от постера, где оба отчаянно критикуют героя фильма Дуротана, не так как надо нарисованного.
-Третий ряд, места с 10 по 14, - орет на весь холл Гугл и уходит в спор по поводу неверно расположены клыков орка Дуротана. Не могли меня подождать, блин! Я толкаю внутрь деньги, беру сдачу и билеты и иду к постеру.
-Так, все, теперь фоткайте меня возле Лотара, мне Дуротан без надобности! – Гугл щелкает смартфоном.
-Вот ты не любишь орков, Микки,- недовольно говорят три фаната фэнтезийной расы,- Дуротан, между прочим, защитник своего народа и он красава, согласись?
-Соглашаюсь,- говорю я, облизываясь от жары.- Я, между прочим, пить хочу. Где мое  KFC? Пойдемте, у нас еще десять минут до начала.
Валим в кафе, там куча народу, Гугл то и дело косится на экран смартфона. Впереди нас стоит тормоз- толстая тетка с таким же толстым ребенком. Стоит и не двигается! Перед ней парни чуть старше нас, берут пиво и разочарованно плетутся мимо, пиво теплое, его холодильник сломан! Геринг протискивается вперед.
-Байтсы, пожалуйста,- вежливо говорит он, мы дружно фыркаем.
-Гер, может тебе хватит? – ворчит Гугл.- Ты и так жирный, куда тебе байтсы?
-Ладно бы жирный,- вздыхает Мотор,- курица в сорок градусов.
-Завяньте,- отвечает Геринг,- я же себе беру.
-А тут больше брать нечего, - тянет Гугл, изучая меню в виде больших картинок над  кассой.
-Пепси дайте, холодный! – умоляюще прошу я.
-Сорян, холодильник не работает, - отвечает продавщица, мы стонем так, что вздрагивает полкинотеатра.  Сломанный холодильник в сорок градусов – это подстава!
Кино в 3D, нам выдают очки, свет тухнет, на экране всплывает Дуротан и следующие два с половиной часа мы балдеем, погрузившись в любимую игру. Нам можно, мы свободные люди. Мы окончили четыре курса универа, мы сдали все экзамены, мы короли этой жизни! Давай, Лотар, мочи Дуротана, докажи, что люди круче орков даже в фэнтези!!
Геринг продрых полсеанса, выхлестав все наше пепси. Он, в просторечии Славка Горин, вовсе не фанат фашиста с Третьего Рейха, нет, он просто такой же толстяк и шпрехает на немецком круче Ангелы Меркель. Он и сам похож на немца, волосы светлые, потные и прилипшие ко лбу, а глаза мутные рыбьи, светло-голубые. Мы все с немецкой группы, и без него лично меня бы к экзу не допустили, стопудово! Геринг сидел рядом со мной и тихим шепотом, на всю аудиторию, подсказывал ответы, а наш препод деликатно не замечал нашего списывания. Ну что я сделаю, у меня был баскетбол, мне не до дойча! Мотор, он же Никита, он же Никито, Никитос и он же Козел благодаря фамилии Козлов, вообще не знает немецкого, он русский-то на трояк сдал еще в школе. Зато по технике он бог, купил себе реальный байк и ездил на нем в универ, парковался с пылью из-под колес и так далее, от него там девки штабелями падали. Неделю назад байк поломался, Мотор его отправил с родителями в Уральск, а сам остался с нами, закрывать сессию.
С кино недовольным выходит только Гугл, ему, видите ли, крови мало, игра была круче. По-моему, сюжет подкачал, обычный боевик со спецэффектами.
-Волк знатный был, - говорю я, делая селфи с Лотаром напоследок.- И грифон зачетный.
-Девка ничего,- со знанием дела говорит Мотор.- Зубы крутые и грудь…И дерется здорово. Короля заколола, даже не поморщилась.
-Точно. А Дуротан твой, Гугл, дурак, что полез драться с магом. Он его в пять сек и спалил,- подкалываю я Гугла, сиречь Сашку Новикова, великого спеца по одноименной с ним поисковой системе.
-Зато,- возражает он,- как он залепил твоему Лотару, чтоб тот не прыгал у него перед носом, как щенок! Вот где сила. Тебе не понять, на твоем-то четыреста девяносто втором уровне игры. Там и оружие фиговое, и противников нет нормальных. Я его за пять часов прошел.
-Да, это мы помним,- хихикает Мотор, - ты сидел за своим компом в три утра, и орал на всю общагу, чтобы тебе дали оружие месить орков! А потом проспал контроху и получил незачет. Лошара!
-А кто бегал по всем этажам, упрашивая преподов поставить хоть что-то в зачетку? – Гугл парень нервный, его только тронь, особенно по поводу учебы. Ему десять четверок отрезали путь к красному диплому, а на него можно только девять. Завалил Гугла наш чертежник, и теперь Гугл в жизни разочарован, черчение ненавидит от души и рубится во все игры подряд назло чертежнику Киреничу. Как вывести Гугла из равновесия – сказать слово Киренич! И все, вы враги навеки. Ну, на полчаса точно.
-Все-все, хорош, Гугл, не парься ты,- неуклюже лезу к нему я. Я утешать не умею, мне это без надобности, а ему все равно. – тебя в твою фирму возьмут с распростертыми объятьями, ты ж там с третьего курса сидишь, они никуда не денутся.
-Нет, ну ты скажи, он козел! – смачно сплевывает Гугл в сторону урны, вылезая из более-менее прохладного кинотеатра на душный вечерний солнцепек. Что я ему скажу, у меня-то диплом красный, аахаха! Зато гарантированного рабочего места нет, не умею заводить знакомства, видите ли, как мне втирал очки наш староста, Бердников, отчаявшись пристроить меня куда-нибудь на практику.  Кому нужен дизайнер со своим мнением? А, пофиг, я вообще домой хочу.
-А что там с автобусом? – лениво тянет Геринг, смотрит на часы и орет на всю улицу, а потом срывается к остановке. Черт, без десяти четыре. Автобус приходит минут через пять, мы влетаем туда, пугая до истерики толстую кондукторшу( и чего нам сегодня попадаются одни толстухи, проклятье, что ли?), липнем и мокнем в толпе людей, автобус- сущая пароварка, мы чувствуем себя вареными колбасами, меня прижимает в толкучке к Герингу, а он меня выше и толще и воняет, как сто сумоистов, короче, по-моему, я тут и сдохну между Герингом и какой-то бабусей в белом платье, из-под которого выглядывают худые морщинистые ноги. Бабуся недовольна, что мы вчетвером зажали ее в самый угол, а мы что сделаем? Один Геринг уже на полавтобуса. Едем зайцами, пока там конда до нас дойдет в этой клоаке! Автобус, в отличие от Москвы в поговорке, резиновый, делает пять остановок по две минуты, мы уже рыдаем тут от злости, семь минут пятого, хана поездке домой, и на каждой остановке сюда втискивается еще человек по десять, и никто не сходит. Проклятый автобус, всех впускает, никого не выпускает, ну быстрее, ну блин, опять красный! Подъезжаем к вокзалу, полчаса вылезаем из автобуса, у которого сущий людской понос, оказывается, к вокзалу ехали абсолютно все, теперь всем надо лезть быстрее, в итоге мы зависаем чуть ли не в воздухе. Несемся через толпы теток с мелюзгой к платформе, почти влетаем в отъезжающий на Североуральск автобус, наши места уже заняты все теми же тетками! Ругаемся, показываем билеты, тетки в один голос твердят, кто первый пришел, того и тапки, и они едут только до заправки на Осиновое. А это через три часа! Геринг пускает в ход наш главный козырь – себя. Он нависает над обнаглевшими бабами и вежливо просит их уступить место, поигрывая жиром. Он вообще-то боксер, и они это мигом поняли, молча ползут в дальний конец автобуса, ворча по поводу тупых отморозков, мы вяло материм их в ответ, падая на сиденья. Ехать нам восемь с лишним часов, да здравствуют урчащий живот и ноющая задница!
Мы вставляем в уши наушники, я врубаю себе «Рамштайн» на полную, откидываюсь на спинку сиденья и исподтишка поглядываю на клюющего носом Мотора на соседнем месте. Мотор везунчик, он в дороге спит, и Геринг тоже, а вот мы с Гуглом до двух ночи будем, как дебилы, пялиться в пыльные грязные автобусные окна и думать о вечном – как бы заснуть, когда дрыхнет абсолютно весь автобус, а разговаривать не о чем.  Еще и трафик в телефоне кончился, хана Интернету и Контакту. Из города мы выползаем вечность, одни пробки. Плюс светофоры. Говорят, на светофоре человек проводит две недели жизни, на этом, конкретно этом светофоре, мы торчим уже год, не меньше. Светофоры регулируют ребята из УрФУ, из политеха, убить их там всех надо на медленном огне. Ну вот, неужели мы двигаемся? А нет, опять стоим. Табличка с улицей – Вишневая висит у меня перед носом уже полчаса. Сзади на сиденье маленький ребенок достает мать и весь автобус заодно, требуя пересесть к окну и купить ему танк. По-моему, половина пассажиров готовы купить пацану атомную бомбу, лишь бы он заткнулся. Мое пророчество сбывается, Геринг уже спит, Мотор вяло листает ленту ВКонтакте, зевая во все челюсти. Я звоню матери, пытаясь расслышать гудок в этом шуме, плюс еще кондиционер шумит и музыка играет на полную.
-Але, мать, привет. Не отвечай, я ничего не слышу. Все, сели, ползем из города, к ночи будем. Не парься, не встречай меня, все, отбой.
Только сбрасываю вызов на мобильнике, грохот попсы из динамика(«Я его любила, а он меня не нашел, и вообще он дебил, и я тоже дура, что его любила», хит сезона) перекрывает мат водителя, и автобус шарахает в сторону. С седьмого места мне более-менее видна дорога, по которой вихляет из стороны в сторону новехонький джип, потом вырывается второй, в потоке его заносит, и он подрезает автобус. Мы сворачиваем, водитель орет и выкручивает руль, а секундой позже джип влетает в автобус, нас крутит и заносит, а в бок нам врезается кто-то еще. Ребенок на заднем сиденье плачет, капот автобуса горит, автобус накреняется и сверху идет дождь раскаленного пыльного битого стекла.   
2.
Похоже я вырубился на пару секунд, открываю глаза, глохну от истошных криков и еще более истошного мата.
-Мать вашу, дверь заклинило! – орет какой-то мужик, дергая пневматическую дверь автобуса, та пищит, но не открывается,- Эй, кто-нибудь, что с водителем?
Автобус целиком заволокло душным дымом, весь капот вместе с водителем снесен напрочь, там все горит, у меня заклинило ремень безопасности, не могу его отстегнуть. Повсюду битое стекло, по лицу течет какая-то вода, черт, кровь течет и воняет на жаре, бьет прямо в нос, и лицо горит, кажется, у меня лицо и руки порезаны стеклом. Бок автобуса, куда врезался джип, смят, смяты сиденья, краем глаза, пытаясь оторвать от себя ремень, я вижу Геринга, вернее, слышу его хрипы, черт, Герингу в живот воткнулся здоровый кусок лобового стекла, и там кровь выхлестывается сильными ритмичными толчками. Гугла я не вижу, Мотор без сознания, свесился на меня, верх у автобуса дымится, снесен, сверху сквозь дым проглядывает голубое небо, сзади раздается хлопок, потом автобус опять трясет. Ребенок кричит тонко, почти визжит, автобус ходит ходуном. Надо мной свешивается какая-то тень, я почти ничего не вижу, мне кровь залила глаза.
-Эй, вы меня слышите?!- он меня дергает, я ору от боли, он шарахается в сторону, тормошит Мотора, дергает Геринга, тот хрипит и затихает.
-Геринг! – визжу я, пытаясь его отыскать в черном дыму, снаружи гудят автомобили, и кричат люди, и жара, и песок, пыль и стекло.- Гера, где ты?!
Кое-как я вылезаю из-под ремня, ничего не вижу.
-Валим, автобус сейчас взорвется! – орут с задних мест, где разрушений меньше. Ах, черт, какими долгими могут быть три секунды!
-Мотор, ты где? Я ничего не вижу! Гугл?! – Дышать вообще нечем, кто-то хватает меня за плечо и волочит по полу, а ногами я шага сделать не могу, похоже, они обе сломаны. Потом еще хлопок, еще, салон заполняет бензиновая вонь, снаружи сигналят машины, мы выплевываемся автобусом, и он взрывается, отшвыривая нас к черту на стекло. Потом я вырубаюсь снова, через несколько секунд прихожу в себя от боли, от реально нестерпимой боли! Черт, как же страшно, где все?! Вообще ничего не вижу, пытаюсь стереть с лица кровь, а там дотронуться страшно, и кто-то все время меня дергает, врезается в меня, падает на меня, кто-то орет, женщина визжит, что ее мальчик остался там, а там уже ничего нет, жар от огня долетает сюда, за пять шагов от автобуса, куда нас тряхнуло. Кто-то тащит меня в холод, что происходит?
-Ничего не вижу,- кричу я, стараясь переорать шум огня и гудки автомобилей.- Отпустите меня!
-Эй, увезите меня, эй! – мужик, звавший водителя, кажется, выбежал голосовать на дорогу и с ним еще несколько человек. Несколько машин остановились. Я футболкой вожу по лицу, резко тру глаза, трясу головой, кое-как вижу, что сижу прямо на дороге, в паре десятков метров от автобуса, меня объезжают машины, сигналя недовольными клаксонами, автобус дымит, поодаль стоит разбитый всмятку джип, оттуда спешно кого-то выуживают, какого-то молодого парня в джинсах.
-Мрази, нам помогите! Тут парня стеклом перерезало, вызовите кто-нибудь «Скорую»! Помогите!- визгливый крик Мотора врезается в меня, я оглядываюсь. Мотор сидит в метре от меня, держа на коленях белого, как полотно Геринга, и пытается зажать тому жуткую рану на животе, там торчит впившийся в кожу ремень безопасности, стекло, мясо, белая потная рубашка, вся порванная. Мотор, зеленый от страха, боится смотреть на Геринга, орет по инерции, люди бегут мимо нас к джипу, туда подъехала «Скорая», еще куча машин, бледного парня в джинсах поддерживают, тащат в «Скорую», закрывают двери. Я кое-как встаю и падаю  снова, кричу им, чтобы они остановились!
-Вы чего уезжаете, сволочи, тут же люди дохнут! Откройте двери, помогите!!
Те, кто может стоять на ногах, бегут к «Скорой», облепляют белую, визжащую и сигналящую машину, хотят заставить водителя разблокировать двери, тот кричит, спустив стекло.
-Чего встали, мест нет! Сейчас еще приедут, я самого тяжелого заберу!
-Тяжелого, ты спятил! – визжит тетка, потерявшая ребенка в суматохе,- тут же убитые и раненые, а ты виновника увозишь!
Водитель плюет на нее, «Скорая» разворачивается, едет чуть ли не по нам, выезжает на встречку и исчезает вместе с еще какими-то машинами, нас объезжают по-прежнему. Автобус горит, всем пофиг, никто ничего не тушит,  половина пассажиров остались внутри, Гугла я не вижу вообще, неужели он в автобусе?!
Минут через семь подъезжает пожарка, милиция, наконец-то «Скорая». Я вместе с той теткой ору, призывая их сюда, сначала грузят самых тяжелых, Мотор не отдает Геринга, их так вместе и затаскивают, потом почти силком отрывают от  асфальта плачущую женщину в белом платье, потом пытаются поставить на ноги меня, мне больно,  ору и опять падаю, они кладут меня на носилки и я вырубаюсь окончательно.
В машине прихожу в себя снова, ее трясет на каждом ухабе, и всякий раз меня рвет на части, сбоку плачет Мотор, баюкая располосованную руку, посередине машины лежит Геринг, у него на лице какая-то маска, и все суетятся вокруг него, а из живота так и торчит стекло, и у меня в виске тоже застрял кусок стекла, и я не могу его вытащить. Меня стаскивают с машины, везут по коридору, сверху белый, загаженный потолок, опять жара, нигде никакого холода, неужели нет денег на кондиционеры? Потом я то проваливаюсь куда-то, то опять выныриваю на поверхность, они со мной что-то делают, перекладывают с места на место, как куль муки, и мне еще больнее и еще жарче.
-Пожалуйста, сделайте мне хоть какой-нибудь укол, почему так жарко? Вы там меня слышите? – я вроде пытаюсь кричать, а они не слышат.- Сделайте мне операцию или что там еще!
-Заткнись там,- ворчит наконец врач мне в лицо,- еще твоих указаний нам не хватало! Ничего тебе не сделают, не умрешь! – меня опять вышибает.
Прихожу в себя от света какой-то лампочки, которой в меня тычут. Свет вроде яркий, но до меня доходит как через покрывало, черное, как сетка от комаров. Душно, кругом куча народу, хочу повернуть голову, не могу ее даже сдвинуть, надо мной нависла какая-то тень и бурчит себе под нос маловразумительные звуки.
-Так, на свет реагирует плохо. Прекрасно! – зачем-то добавляет. Свисает еще один мужик, этот вроде без халата даже.
-В чем дело, Серега? Ты их чего навалил в коридоре, ни пройти, ни проехать?
-Да на выезде из города автобус гонки устроил, с джипом столкнулись, плюс еще пару легковушек зацепило. Там еще трассу на полчаса перекрывали.
-А, ну я в пробке тогда торчал, на Южной.
-Вот, а мы ближайшая больница, всех к нам и приперли. Семерых не довезли, сразу в подвал, еще, говорят, в автобусе человек десять оставалось. Джип тоже разнесло, водила неизвестно где, две легковушки на месте сгорели в мясо. Нет, ну скажи, идиоты, а? Нам переть заведомых трупаков и отчетность портить! А у меня в отделении мест нет, половина автобусных в коридоре пришлось ставить, чуешь, какая вонь? Жара, тридцать пять градусов в коридоре, кондиционеры только на первом этаже.
-Еще ментов пригонят, допрашивать их вот,- мужик кивнул на ряд желтых коек. – И опять на нас свалят, как в тот раз, когда КАМАЗ протаранил маршрутку.
-Точно. Там хоть маршрутка, а здесь пригородный автобус, тридцать пять человек, а у нас только двенадцать.
-Придурки, ездить не умеют. – мужик досадливо сплюнул.
-Эй, подождите! – я хочу схватить его за рукав, но не могу, мужик оборачивается.
-Чего тебе? – недовольно говорит он, воняя на меня сигаретным дымом.
-Вы, здесь не регистрировали Славу Горина, Никиту Козлова и Сашу Новикова, а? Не было их тут?!
-Регистрируют в ЗАГСе, парень, а у нас отделение травматологии, - хихикает мужик.- Тут у половины документы сгорели, а мне вообще фиолетово, что Горин, что Норин. Ты сам кто?
-Виктор Неверов,- отвечаю я, стараясь не отключиться снова от его сигаретной вони.- Мы вместе ехали.
-Евгений Владимирович, что вы его слушаете? – встревает второй врач,- он же бредит, ему мерещится невесть что. Не было у нас никого из твоих, понял? – он нагибается ко мне. – Если кто и был, то он уже в подвале.
Врачи уходят, я остаюсь в полном неведении. Вещей моих со мной только футболка и шорты, мобильник потерялся, кошелек  тоже, а там документы.
-Мотор! – кричу я в ряды коек, может, услышит,- Гугл! Геринг! Але, вы здесь?!
-Заткнись, дебил! – орут с соседней койки,- и без тебя заснуть не могу.
Наутро я точно понимаю, что обе ноги у меня сломаны, мне что-то колют, меня то вырубает, то я просыпаюсь, голова трещит, будто ее топором молотят, коридор плавает, как в аквариуме, гипс они накладывают только к вечеру, когда до меня доходит очередь. Нас кормят каким-то супом, после него мутит еще сильнее, притаскивают утки тем, кто не встает, и, похоже, над нами ехидно ржут все медсестры. Голову они мне забинтовали, что ли? Ничего не вижу, один туман перед глазами, сплошного красного цвета, и горит все, как фейерверк. Прошу телефон, позвонить, долго ругаюсь с парнем с соседней койки, с Лехой, прошу его набрать номер, диктую. После четвертого гудка трубку берет мать.
-Витя, ты где? Что с тобой?- и так далее, в том же духе.
-Мама, успокойся, тут авария была, автобус маленько сломался,- при этих словах Леха сдавленно фыркает, мужик через койку матерится и закуривает,- сейчас все в порядке. Я ногу ушиб, отправили в больницу, ты там не парься, приеду дня через два.
-Витя, я приеду сама, диктуй адрес!
-Мать, с ума не сходи, а! Сиди дома, ты мне тут вообще без надобности. Сказал, приеду скоро, значит приеду, все, отбой.
Леха щелкает языком.
-Ты вообще чего видишь?
-Так, - отмахиваюсь я, отдавая ему телефон, протягивая руку на его голос. – Типа ежика в тумане, скоро лошадки начнут мерещиться.  Слушай, мне реально надо валить отсюда, мать пугать неохота. Можешь мне еще телефон дать, я попробую Никитоса набрать.
-Диктуй номер. Только у меня заряда семь процентов осталось, звони быстрее.
Никита долго не отвечает, я уже собираюсь сбрасывать, трубка просыпается.
-Кто это? – визгливым незнакомым голосом говорит телефон.
-Мотор, ты?  Это я, Микки. Ты где?- ору я, ошалев от радости слышать знакомый голос.
-Витька?! – Мотор чуть ли не плачет в трубку. – Вить, я в больнице.
-Да я в курсе, ты где в ней конкретно? – Ох и тупой этот Мотор, прямо бесит!
-На первом этаже.
-Я на втором. Никито, где наши? Ты что-нибудь знаешь?
Секунду Мотор молчит, потом говорит.
-Слушай, Мик, про Гугла я не знаю, не видел его,  Славку до больницы не довезли, умер в машине, - он плачет,- у меня на руках умер.
-Ты врешь, тварь! – рычу я в трубку.- Ни фига он не умер, это вранье! – плаксивым голосом ору я в трубку,- Это ж Геринг, он же живучий, как кошка! Черт! – Мотор уже молчит, телефон разрядился полностью. Леха сочувственно что-то говорит, а нет, я не верю, это все какой-то тупой розыгрыш, у Мотора просто крыша поехала, вот он и несет всякий бред. Вранье все, так же не бывает? Чтоб раз- и умер! Так только в кино, в жизни все наоборот, так ведь? Так ведь?!
Стоп, надо брать себя в руки. Никита – дебил, он что-то перепутал, Славка жив, его просто потеряли. Гугл, Сашка, тоже жив, наверно, катит домой, напуганный вдрызг. К Лехе приедут завтра, дадут ему зарядку для телефона, я свяжусь с Гуглом, он тупо не мог исчезнуть. Он не мог просто так взять и умереть, это же нечестно! Ему же двадцать один, нам всем столько, они не могут умереть, умирают же старикашки в постелях, но только не мы! Нам ж еще гулять дома, отмечать выпуск, нам еще на Гугловой свадьбе играть, он же жениться хотел, черт возьми! А мать, она же не ненормальная, она никуда не поедет, я сам к ней приеду, куда угодно, лишь бы подальше отсюда! Я пытаюсь вскочить с кровати, ноги ломит дикой болью, голову тоже, опять отключаюсь, еще слыша, как Леха зовет медсестру.   
3.
В местных новостях передали про ДТП на следующий вечер, так сказал Леха, созвонившись с родственниками. Он тоже был в автобусе, только на одном из задних сидений, там повреждений меньше, отделался шоком и сломанной рукой, вышел из больницы через два дня. Мотор приковылял утром, весь заплаканный, белый и квелый, только и твердит, что про Геринга. Мне ноги залили в гипс, обе, на жаре под этим гипсом течет пот, туда же садятся мухи, а я их толком прогнать не могу, голова кружится от любого движения. Медсестра, которая одна нас тут всех обслуживает, сказала, у меня в голове вообще дыра была, они из нее стекло минут сорок вытаскивали, и в глазах стекло было, оба глаза порезаны. У них больница на самой окраине города, двухэтажная, почти уже пригородная, тут сроду не было такого наплыва посетителей. Она говорит, а я ее почти не вижу, только слышу и спрашиваю, когда выйду отсюда. По стандарту, говорит, не больше десяти дней, там на костылях выйдешь. Мотор сдавленно ржет, на пару минут вернувшись в наш грешный мир, просит себе еды, смотрит на принесенный суп, вспоминает невольно обжору Славку, всхлипывает и к супу не притрагивается, пока в него не садятся мухи, утробно жужжащие под ухом. Мух не слышать невозможно, а когда они ползают в его супе, Мотор вздрагивает и вяло кроет их матом.
Вечером приезжает мать, Мотор шепотом предупреждает меня, я натягиваю на лицо приветливую улыбку и поворачиваюсь в ту сторону, куда мне указал Никита. Мама замирает, я это чую, в паре метров от вонючей, потной, койки своего сына прямо в коридоре, где его бледное даже сквозь почти черный загар тело лежит, забранное по колени в гипс. Только не начинай голосить, мать, и без тебя тошно!
-Витя, Витенька,- она осторожно присаживается на самый краешек койки, Никита вяло усмехается.
-Вы смелее, Лидия Александровна, тут везде грязно, а ему без разницы. – насмешливо и зло говорит он, отводя глаза. Об этом я догадываюсь, он не стал бы прямо смотреть на мою мать и так с ней говорить, она его еще в детстве гоняла с нашего двора, от этой мысли я слегка улыбаюсь.
-Никит, завянь, - говорю ему. – Мама, я же просил, не приезжай! Сказал же, все нормально.
-Я вижу! – резко говорит она.- Ты меня за дуру держишь? Они же даже в палату тебя положить не могли, так что ли? Где зав отделением?
-Мать, успокойся,- мрачно усмехаюсь я.- Скажи спасибо, что хоть где-то положили, у них и так мест нет. Не поднимай ты вой, толку не будет. Зав отделения только на лапу с тебя возьмет втридорога.
-Но не могу же я тебя так здесь оставить? – в ее голосе отчетливо сквозит каменная беспомощность. Та же, что бесит меня третий день.
-Еще как можешь, мать, и другого не сделаешь! Отстань!
-У него тут депрессия, Лидия Александровна,- ехидно говорит Мотор, - второй день суп невкусный дают.
-Заткнись, кому сказал! – взрываюсь я. У Мотора нервы тоже на пределе, ему вообще плевать, кто и что ему говорит.
-А ты мне не указ! У меня тоже друзья погибли, и в подвале этого свинарника лежат, представляете, тетя Лида?!
-Не ори на нее!- Он меня игнорирует и продолжает.
-Нас отсюда вышвырнут по стандарту через десять дней, не позже. Потом надо будет забрать Славку, у него мать давно умерла, только мы были. В морге столько не держат, нужно торопиться.  А Сашка вообще исчез, в автобусе том сгорел заживо при взрыве. Так что, отвалите от сына, тетя Лида, он еще дешево отделался, да мне немного досталось, только бок порван и нога перебита какой-то автобусной арматурой.
Спец в технике, Мотор просто не хочет объяснять, что ногу ему перебило громадной автобусной подвеской, выбитой в салон при столкновении, когда все брюхо автобуса было распорото напрочь.
Мать уходит ругаться с зав отделением, приходит, всхлипывая, тот сказал ей, что лучше бы мамаше не рыпаться и благодарить за вовремя оказанную ее сыну медицинскую помощь, а то  сломанными ногами не отделался бы. И посоветовал купить инвалидную коляску, ходить сын сейчас не может совершенно. Умный, чуть ли не профессор, коляску советует. Где ж, по-твоему, профессор недоделанный, мать мне коляску возьмет?! Она в училище работает, физику вдалбливает в головы троечникам, мы в «хрущевке» живем, она 5600 получает. Я хоть денег с нее старался не тянуть, в академии учился на повышенную, на грантовую, с дома ни копейки не брал, чтоб она не парилась по моему поводу, а теперь что?
-Сколько примерно стоит коляска? – вежливо спрашиваю у зав отделения.
-Ну, так от 10200, - говорит тот,- а хорошая, с электроприводом от 21400. Но ты ведь не навсегда в нее сядешь, у тебя ноги сломаны, но не отказали. Будешь их разрабатывать, через полгода снова будешь ходить. Умей везде находить хорошую сторону!
Убить бы тебя, оптимист недорезанный! Тогда бы я нашел хорошую сторону, даже очень хорошую!
-Спасибо большое! – подчеркнуто вежливо говорю ему, он идет на обход, мать поворачивается ко мне.
-И зачем только вы взяли билеты на этот рейс, - тихо вздыхает она, я взрываюсь от ее идиотской наивности.
-Во-первых, потому что рейс такой один, мама, и другие автобусы в Североуральск не ходят.- холодно говорю я,- во-вторых, не поверишь, спешили приехать домой, не ожидали попасть на тот свет без очереди, понимаешь ли! Не надо мне никакой коляски, на костылях отсюда вылезу, пошел он, твой доктор.
Перед выпиской меня везут на больничной коляске( это у них есть, не такие уж и бедные!) к офтальмологу, который битый час светит мне в глаза фонарем, вернее, говорит, что светит, и предлагает прочитать парочку букв на таблице. Я, как можно вежливее, объясняю, что не вижу не то что букв, я даже его лощеную физиономию не вижу, могу только догадываться, какая она у него улыбающаяся и интеллигентная. Доктор смеется, капает мне в глаза какие-то капли, опять просвечивает, спрашивает, не болит ли у меня голова. Та голова, которую у меня ломит так, словно ее тисками сжимают, и ломит постоянно, даже во сне, и потом мутит полдня, нет, дорогой доктор, она у меня не болит, только выпустите меня отсюда, из вашего змеиного притона куда подальше, я тут еще скорее сдохну. В итоге, доктор что-то там долго пишет, отдает свою писанину матери и меня увозят.
-Мам, прочитай мне, что он написал. Пожалуйста.- иногда от показной вежливости можно вовсе не показушно спятить. Особенно если Мотор выписался уже полнедели назад, и с тех пор от него ни слуху ни духу.  Мать набирает в себя поглубже воздуха и взахлеб тараторит, чтобы я не уловил сути.
-Последствия черепно-мозговой травмы: повреждение зрительного нерва и полная потеря зрения. Последующее восстановление невозможно, слишком велики повреждения, нанесенные глазным органам многочисленными острыми стеклянными осколками. И там еще дальше,- тараторит она,- но ты, Витя, не волнуйся, мы справимся, это ничего, все будет хорошо, это не навсегда.
Ну да, не навсегда. Всего лишь на всю жизнь.
-Ладно, мам,- грубовато говорю я,- не бойся, все нормально. Буду ходить в черных очках, как гангстер. Ты знаешь, кто такие гангстеры?
-Нет.- упавшим голосом шепчет она, уткнувшись мне в тупо ноющее плечо.
-Ну скоро узнаешь. – она понимает, что я смеюсь и наверняка довольно улыбается. Можно вздохнуть спокойно: сын вроде не в депрессии, на суицид не пойдет. Можно улыбнуться: пудрить голову матери я еще умею, пусть порадуется.
Из больницы я выхожу на костылях в середине июня, по стандарту. Десять дней и будьте добры, долечивайтесь дома. Можете там и помереть, главное здесь не портите отчетность. Мать позвонила Мотору, тот выпросил у предков машину, чтобы довезти меня до Уральска. На автобусы я теперь смотреть не могу, фигурально выражаясь. А на улице плещется и пенится душный, жаркий, белый, пыльный июнь. В машине тепло, как в парилке, Мотор открыл все окна и врубил магнитолу на полную, там у него сплошной рок. Он ведет одной рукой, вторая все еще в гипсе, батя его отпустил, сам работает вахтовым методом где-то на востоке, они от него видят только денежные переводы, поэтому Никита изредка шутит, что отцом его в свое время стал кошелек. Шутит он неудачно, с чувством юмора у Мотора проблемы. Он трещит без умолку, стараясь как-то выговориться и рассказать, где его носило почти неделю после выписки.
-Пришлось везти Славку. Не на этой машине, теть Лид, не волнуйтесь, - быстро прибавляет он, видя в зеркале побелевшее лицо моей матери, она всегда бледнеет, когда слышит про покойников, ее реакцию можно предугадать. –Заказали автомобиль, перевезли, похоронили рядом с его матерью. Сашку тоже похоронили. Весь автобус тогда прошерстили, вытащили оттуда десять обгоревших тел, он справа сидел, с самого края, джип его тогда в сиденье вжал, он, наверно, сознание потерял, выбраться не успел, там и сгорел. В закрытом гробу схоронили. Я и звонить не стал, зачем вам еще и эти проблемы. Сегодня вот освободился, а тут и Витька выписывают.
-Спасибо тебе, Никита,- тихо говорит мать, я киваю в его сторону, делая вид, что усиленно смотрю в окно и любуюсь мелькающими красотами, они вежливо умолкают, я же занят, через пару секунд неловкость до них доходит, не подумали по привычке, и в машине воцаряется неловкое молчание. Мотор отчаянно пытается не беспокоить меня по поводу зрения, но это же так естественно – видеть. И так ненормально быть лишенным самого простого человеческого чувства. А из динамика доносится немного выбивающаяся из привычного никитовского рока «Жара, жара, жареное солнце больших городов». И в лицо приятно дует теплый ветер, ветер с гор, с меловых прокаленных скал, которые на подъездах к Североуральску сглаживаются, переходя в холмы- подушки, поросшие серебряным ковылем, так ласково стелющемся под ногами. А иногда с дороги взлетает туча белой пыли и колет глаза даже за очками, за плотными летними черными очками, которые мать купила мне каких-то сорок минут назад.   В июне отцветает сирень, иногда в лицо бьет ее солоноватый аромат. Потом на ней появляется какая-то саранча, противная зеленовато-коричневая саранча и объедает кусты подчистую, уничтожая всю красоту под корень. От ветра у меня снова начинает раскалываться голова, таблетки у матери в сумке, а ее сморило, ехать еще добрых шесть часов, даже на машине, она спит у меня на плече и будить ее неохота, лучше закрыть глаза(хоть зазакрывайся) и слушать любимый рок, пытаясь как-то отвлечься.
-Никит,- говорю я,- свозишь меня завтра к Сашке и Славке?
-Свожу,- твердо говорит он. –Только без твоей матери.
-Естественно.
В больнице меня кормили и одевали медсестры. Никита довез нас с матерью до дома, до пятиэтажки, серой облупленной пятиэтажки, куда я в последнее время заявлялся только на летние и зимние каникулы, в остальное время делать в Североуральске нечего, это не Екатеринбург с его возможностями. Грубо говоря, Уральск – одна из многих болотин, зажатых между гор, здесь от силы двадцать пять тысяч жителей, это большая деревня, весь наш район знает нас в лицо, все учились в одной школе, и практически все потом – в одних свердловских универах, как например мы четверо поступали на один инженерно-экономический факультет горного университета, и лезли на одну кафедру художественного проектирования и теории творчества. И теперь имеем двух дизайнеров-технологов- меня с Никитой. На костылях вылезать из машины неудобно до ужаса, внутрь Мотор меня еще кое-как запихал, но вылезти наружу без его помощи я не могу. Лезу, ударяюсь неизвестно обо что, чертыхаюсь, Мотор смеется, говорит, что тянет мне руку, хватает меня, тащит наружу, ставит на костыли и почти на себе волочит до подъезда. Я вырываюсь, говорю, что могу идти сам, Мотор ржет, как конь, и предлагает мне учиться летать, взяв у  ближайшего дворника пару метел для практики,   я его самого посылаю на такую практику, мы хохочем, пугая мою бедную мать, твердо уверовавшую, что сын спятил на пару с приятелем.
-Ну готовься, Микки,- говорит Мотор, остановившись перед лестницей.- Сейчас будем переть твою тушу на пятый этаж без лифта. И никакая коляска не довезла бы вам вашего сына, теть Лид, с теми удобствами и тем мягким и предельно вежливым обращением, с каким я вмиг домчу его наверх! Еще бы весил он поменьше, а не полтора центнера!
-Что? – притворно злюсь я.- Какие полтора центнера? Да не больше семидесяти кило, я свой вес знаю, нас перед соревнованиями взвешивали.
-Завянь ты со своим весом,- шипит Мотор мне на ухо, поддерживая за плечи и помогая ставить костыли на крутые лестничные ступеньки.- дай спокойно доиграть комедию перед твоей мамашей. Давай, Витек, улыбаемся и машем! Не волнуйся, я догадываюсь, что тебе больно, но у нас еще четыре с половиной пролета. Я ж тебя знаю, ты бы не усидел в коляске, ты не дядя Аркаша.
Дядя Аркаша- это наш местный алкоголик, как он говорил, пока не умер в том году, прошедший огонь и воду Афгана и потерявший там обе ноги. Он обычно ездил в расхлябанной до предела коляске и просил себе полтинник на опохмел. Скрип колес его коляски, которую мы, тогда еще дети, величали колымагой, был слышен за километр и просить деньги бедняге было не у кого, все просто разбегались, боясь нарваться на очередную историю афганского разлива.
Через полтора часа Мотор дотаскивает меня до нашей двери и сваливает к стене, как куль муки. Он загнан и тяжело дышит, беспокойно разминая собственную сломанную руку, о которой он, в пылу нашей эпопеи, забыл совершенно. Мать уже давно ждет нас наверху, ее ко мне Никита не допустил, сказал, не женское это дело, чем заставил меня ржать минут пять, не меньше. Мать долго упрашивает его зайти к нам, он отнекивается и со вздохом облегчения сваливает, наверняка улыбаясь во весь рот с выбитыми на хоккее передними зубами. Мать заводит меня в квартиру, дотаскивает до кровати и под благовидным предлогом приготовления праздничного ужина сматывается на кухню. Праздничного? Естественно, ей трудно находиться теперь рядом со мной, хоть она и бормочет каждые пять минут, что все хорошо и все отлично. Все хорошо, прекрасная маркиза, что еще скажешь.
4.
В принципе, в больнице я довольно неплохо отыграл свою роль, показал матери, что не убит жутким известием, как пишут обычно в книгах, и что не сброшусь с первого попавшегося моста назло ей, врачам и всему миру. До всего мира мне и так дела нет, это обычная метафора. Да, я попытался дать ей понять, что не сломлен, что еще не придавлен своим новым социальным статусом инвалида, что, может быть, еще не до конца понимаю, что это вообще значит, и улыбаюсь и смеюсь, может по инерции, но все же смеюсь. Думаю, я ее обманул, хотя бы на время. А в реальности, я и сам толком не знаю, что там, в реальности. Внешне все просто до абсурда: был успешный студент горного универа, выпускник с красным дипломом в кармане, со вторым специальным образованием художника, как добавкой к основной практике дизайнера-технолога промышленных изделий, одновременно втайне мечтал о карьере профессионального баскетболиста, играл за сборную универа в товарищеских и не очень встречах и нет меня. Есть закованный на ближайшие пару месяцев, то есть на все лето, в гипс до колен парень, без толком определенного в универскую практику рабочего места, ближайшие полгода вынужденный восстанавливаться после ДТП и опять учиться ходить, это значит, до декабря висеть на материнской шее и потом неизвестно куда дальше. А, ну да, забыл самую мелочь – еще и слепой как летучая мышь на солнце. В детстве я с пацанами ловил таких мышей в пещерах на Вагране, недалеко от месторождения бокситов, на котором держится вся экономика Североуральска, и с которого нас тогда гоняли с собаками, а потом полкласса ушло туда работать, на гарантированные места, а парочка идеалистов рванула в столичный город, покорять престижный университет с кучей школьных амбиций, идеалов и верой в светлое будущее. Приехал в светлое будущее, светло здесь, даже сильный фонарь не поможет, как светло! Пытаясь как-то анализировать свои проблемы, говорю себе точно: бесполезно анализировать, надо признать свою полную беспомощность и зависимость неизвестно от кого. Меня это бесит, это слабо сказано, но как мне от этого избавиться?
Проснувшись утром, я не сразу понимаю, что сейчас вообще утро, кругом темнота, хоть глаз выколи. Ах да, это каламбур. Здорово умом сознавать, что ты лежишь в своей комнате, вернее, в своем углу комнаты, на своей койке, а не ощущать этого абсолютно. Черт, насколько же просто просыпаться и видеть перед собой хотя бы одежду, а не шарить сейчас по воздуху в поисках стула, куда ты вчера ее кинул. Так, стоп, если я сейчас начну ныть, что было бы, я только потеряю время. Кому еще в жизни помогало сослагательное наклонение? Кое-как сев в кровати, о чем мне сообщил знакомый с детства скрип всех ее железных пластин и колец, я нащупываю свои вытянутые твердые от гипса ноги, неподвижно лежащие словно бы отдельно от меня где-то ближе к концу койки. Гипс твердый, непроницаемый, слегка уже пропахший моим потом, шероховатый и сверху материя на нем уже обтрепалась,  отслоилась. Обе толстые лангетки примыкают к ногам неплотно, скоро будут свободно ездить взад-вперед. Рывком обхватываю одну ногу, вроде левую, сжимаю ее и приподнимаю, она болит в месте перелома, ляжка, считай, отваливается. Перекидываю ногу вниз, с кровати, она тяжело, с глухим стуком, ударяется о саму железную основу койки и застывает. Так же перебрасываю вторую ногу, они ноют и пульсируют где-то под гипсом. Ноют больно, очень больно. Интересно, сколько сейчас времени? Наверно, часов семь утра, насколько можно судить по относительной тишине снаружи и в квартире, мать, наверно, уже встала и куда-то ушла. А может, стоит в дверях и посмеивается надо мной. Бесит, кода не видишь даже своего носа и при этом торчишь один.
Вчера, судя по стуку, мать поставила два алюминиевых костыля у кровати, в углу, прислонив к стене. Вот только, в каком углу? Куда могу дотянуться, нащупываю рукой стену и веду по ней пальцами, надеясь наткнуться на костыль. Дергаю сильно, и тишину разрывает оглушительный трезвон рухнувших на пол алюминиевых болванок. Пытаюсь нагнуться и нашарить их на полу, гипс мешает дотянуться, бестолково вожу руками в воздухе.
-Вить, все нормально? – от неожиданности маминого окрика, я вздрагиваю. – Что ты меня не зовешь, тебе же одеться надо. Да и спал бы еще, я сама недавно встала. Давай помогу. – Она сгребает костыли с пола и тычет ими мне в руки, я опираюсь на них и на нее, и встаю с койки на рвущиеся от боли, негнущиеся, гипсовые ноги. Одна из них повреждена меньше, на нее я опираюсь в полную силу, вторую поджимаю под себя, ноги дрожат даже под гипсом.
-Мам, не надо помогать,- недовольно говорю я, ориентируясь на ее голос.- только покажи дорогу до ванной, дальше я сам.
-Ничего, ничего,- тараторит она,- мне не трудно. Ей так явно ужасно неловко и неудобно, что меня временами разбирает смех и жажда высказать ей это в лицо. –Вот сейчас я надену тебе футболку и шорты, и мы медленно пойдем в ванную, да? – Черт, она же сюсюкается со мной, словно мне три дня от роду!
-Мама, не надо со мной, как с ребенком,- резко говорю я,- я еще помню, как одеваться. Просто. Дай. Мне. Мою. Одежду!- Она, наверно испугавшись, почти рывком сует мне в руки футболку и шорты. Я, перевернув футболку несколько раз, нащупываю отверстия для головы и рук и натягиваю ее на себя.
-Вить, ты же ее задом наперед надел,- тихо говорит мать, я отмахиваюсь.
-Без разницы, дай сюда шорты, я их на кровать положил.
-Они упали, на, возьми. – С шортами сложнее, раз в сто. Судя по шнурку на поясе, держу я их правильно, а вот пропихнуть туда два деревянных бревна, именуемых ногами, не могу. Не могу и дернуть ими, они взрываются при каждом движении
-Может, все-таки возьмем коляску напрокат? – робко говорит мать.
-Нет,- отрезаю я, как и в предыдущие разы.- Я не инвалид, я скоро встану на ноги, мне не нужна коляска, поняла? У меня ноги не отрезаны, и тратиться на коляску я тебе не позволю.
Она вздыхает и пытается помочь мне с шортами. Черт, это должно быть ужасно смешно! Взрослый, двадцатиоднолетний бугай под метр девяносто ростом не может самостоятельно напялить на себя свои темно-синие летние шорты, купленные недели две назад. Что же она не смеется, может угарает про себя?  Она чуть ли не завязывает шорты на мне, у меня лицо горит от смущения, от стыда, от злости, наконец! Что за муть! Потом она почти на себе тащит меня в туалет. Я не могу идти сам, даже на костылях ноги подкашиваются и болят, стоит подумать о том, чтобы на них наступить. Квартирка у нас маленькая, я все время спотыкаюсь и задеваю головой потолок, верчу головой в разные стороны, пытаясь хоть что-то рассмотреть в сплошной ровной и безболезненной черной завесе. Глаза не болят, я их вообще не чувствую, болит только сама голова, и в висках сидит по пять иголок в каждом. В туалете начинается полная комедия, я даже кнопку слива найти не могу, стою там, как идиот, пока за дверью мать обеспокоенно не спрашивает, что там со мной. Да ничего, в унитаз засосало. В больнице я лежал, как бревно, здесь нужно передвигаться, хоть веревки натягивай по квартире. Плюс, стоять вертикально я могу секунд двадцать, не больше, даже вцепившись в костыли, которые скользят по доскам пола и разъезжаются в разные стороны.
Мать дотаскивает меня до стола, говорит, там уже стоит завтрак. В ней метр шестьдесят ростом, она надрывается, таская меня на горбу, и не позволяет ей что-либо говорить по этому поводу. Ей уже надо бежать на вахту, она торопится. Летом она подрабатывает. Я сижу и тыкаю вилкой во все углы стола, в поисках своих пельменей, дешевых магазинных пельменей, которые сам готовил себе в общаге, а теперь мне их готовит она, но натыкаюсь только на клеенку и дерево столешницы. Мать, устав от однообразного стука мельхиоровой вилки по столу, резко перехватывает мою руку и тычет в тарелку, так, чтобы я мог насадить пельмень на зубчики.
-Посуду помоешь, мне пора,- машинально говорит мать, но тут же осекается.- Господи, прости пожалуйста. Не слушай меня. Я, я сама помою, когда вернусь.
-Да ладно, не парься, все нормально,- спокойно отвечаю я, еле сдерживаясь, чтобы не ударить вилкой со всей силы по столу, и не сломать ее к чертям! Маме неловко находиться со мной в одном помещении, она не может привыкнуть ко мне новому, она глухо бормочет извинения, чмокает меня в щеку и убегает. Я дотаскиваю себя до дивана, нашариваю пульт от телевизора, пытаюсь его включить, тишина, он не подсоединен к розетке. А  я даже не знаю, где она, и в какой стороне ее искать.
Минут через пять звонят в дверь.
-Кто? – ору я через полквартиры.
-Я, Никита,- отзывается дверь. –Ты там рядом? Или мать тебя закрыла как маленького? – Мотор явно ржет, стоя на лестничной площадке. В смысле закрыла? Костыли в этот раз я положил рядом с собой на диван, но встать не могу, они скользят, загребая под себя ковер, пока Мотор за дверью что-то громогласно мне орет на полдома, черт бы его побрал. Я приподнимаюсь, костыль скользит, и я падаю на больную правую ногу, сломанную в двух местах, она подгибается, грохот по всему дому, это меня вышибает, хоть плачь от бессильной ярости. Нет, только не заплакать, это же смешно! Стой, стой! Никита не совладает с дверью, если она закрыта, ее изнутри-то еле откроешь. С третьего раза я дотягиваюсь до отлетевшего костыля, встаю, нащупывая спинку дивана, на одной левой ноге пытаюсь доскакать до двери, нога болит всякий раз, когда я на нее наступаю. Нашариваю дверь и замок, вожусь с ним, он поддается. Мотор подхватывает меня и держит, пока мы ковыляем до дивана.
-Ничего погром, у вас люстра, что ли, упала? – невозмутимо спрашивает он.- Похоже, вазу ты задел, погоди, я уберу осколки.
Вообще не заметил вазу, совсем забыл про нее. Мотор шуршит веником, скребет одной рукой.
-Как твой бок? – спрашиваю я, он вяло смеется.
-Сойдет. С рукой сегодня возились, не соображают, что с ней. Гипс снимают.
-А что так рано?
-Она не сломана, она перешиблена, как и нога, только она сохнет что ли, сам понять не могу. Не болит, никак не ощущается, как занемела сильно. Но, по крайней мере, я не ощущаю себя коровой на льду.
-Меткое определение мне,- фыркаю я.- Зачем ты пришел? Будешь ржать как обычно? – Мой резкий выпад Мотор игнорирует.
-Ну ты же просил свозить тебя к нашим, вот я и здесь. Дотащить я тебя не смогу, только поддержать за плечо. Давай, обопрись на меня. Где тут у вас ключ, я дверь закрою, до обеда обернемся, там сильно делать нечего.
Комедия: один калека тащит по лестнице другого. Вообще, жизнь полная комедия с сюжетом дешевой мыльной оперы. Только таким сарказмом и можно сдерживать себя, плетясь в пустоту по лестнице, не зная, куда ты наступаешь, плюс твой спутник хрипит, как лошадь, и почти не может тебя держать, он устал, он не хочет признаться в этом.  Мы еле доползаем до первого этажа, под гипсом у меня вместе с потом похоже течет и кровь, липкая и щекотная и там больно, где она течет. Мотор запихивает меня в машину, мы молча едем на окраину города, на кладбище.
-Никита, как сегодня на улице? – от нечего делать спрашиваю я.
-Нормально, - сухо говорит вымотавшийся Мотор, шмыгая носом,- Тридцать два в тени, повсюду какие-то жуки летают. Сейчас на кладбище приедем, там комаров, наверно, полно. Тебе вон, хорошо, ты в гипсе, они туда не залезут.- Мы невесело смеемся, подбадривая друг друга.
-Да, Никит, ты потрясающий рассказчик.- ухмыляюсь я.- Прямо Стивен Кинг, повесть из одного слова.
-Ну а что я еще скажу? – оправдывается Мотор- асфальт еще плавится. А, - вдруг тянет он,- а еще по переходу идет зачетная блондинка в шляпе.
-И больше ни в чем?- подначиваю я.
-Нет, увы,- смеется он,- в майке и мини-шортах, и в босоножках. Крутая, ты б видел!
-Очень смешно,- раздраженно фыркаю я.- Я теперь, представь, даже не найду что с ней делать, окажись мы вместе. Не найду!
Что-что, но подобные вещи до Никитоса доходят со скоростью света, следующие пять минут он ржет до самозабвения, забыв напрочь про дорогу, и я вместе с ним. Потом он ехидно замечает, что теперь все девушки достанутся ему, я парирую, что и все проблемы с залетами тоже, так мы пикируемся до самого кладбища, на территорию которого въезжаем с музыкой, сигаретами, купленными Мотором в ближайшем магазе, и двумя жестянками пепси. Пиво Мотор не взял, мне, как бывшему спортсмену, пить и курить не полагается, о чем он не преминул напомнить. Представляю сейчас Мотора с его выгоревшими уже на солнце благодаря футболу и купаниям кофейными космами, с жалким намеком на то, что зимой они были русого цвета, он наверняка в любимых джинсах, с которыми не расстается и в футболке с каким-нибудь мультяшным монстром, он знаток всего, что происходит в кино, особенно в боевиках и мультфильмах, и как это сочетается знает только он сам. Не в курсе, я фанат игр вроде «Варкрафта» и ужастиков на ночь глядя. Остановившись, мы замолкаем, как по команде, Мотор вытаскивает меня под душное уже в полдевятого утра солнце, и нас мгновенно тучей обволакивают обещанные и накарканные комары. Костыли утопают в земле и в траве, приходится их вытаскивать.
-Да, - говорю я,- прощай девственно-белый цвет гипса, на что он там похож, а?
-Лучше не говорить,- хихикает Мотор,- потом объяснишь матери, что нечаянно запачкал.
-Я не вчера родился, чтобы она со мной нянчилась,- отрезаю я, отмахиваясь от комаров.- По ходу они тут соскучились, мертвецов пить, им свежатинки подавай!
-Не напоминай,- Мотор вертит руками, как мельница, поднял вокруг себя целую бурю,- давай, скачи сюда, это здесь. Иди на мой голос.- томно протягивает он, строя из себя гадалку из телика, они же так обычно гипнотизируют своих жертв. Наигранная веселость, в которую мы уже успели почти поверить, улетучивается, едва наши ноздри улавливают тяжелый холодный запах свежевскопанной земли в тишине этого места, где нет никого кроме нас и комаров. Я делаю еще пару шагов.
-Не наступи на них,- шипит Никита, оттаскивая меня в сторону. Тут он напрягается, как струна.
-Привет, Алина.- сипло говорит он, я слабо киваю в сторону. Алина была девушкой Сашки Гугла, почти что его невестой, они собирались пожениться в июле. Когда я ее видел, три недели назад, она светилась, невысокая, с русыми, аккуратно собранными в толстый хвост, волосами и веселыми, чуть нагловатыми, серыми глазами. Пару секунд она молчит, потом неохотно здоровается.
-Привет Никита, привет Витя. – монотонно цедит она.- Рада, что вас уже выписали из больницы.
-Да вот, - встреваю я в разговор,- пришли навестить друзей. Останешься с нами?
-Нет, я пойду, у меня летом подработка, а осенью я уезжаю. –ее голос слегка подрагивает,- нашла работу в городе. Пока. – она почти убегает. Никита скребет выросшую траву возле двух, как я догадываюсь, голых могил, с одинаковыми деревянными крестами и стандартными фотографиями. Шарю рукой, венков нет, обе могилы пустые, только на той, что справа, лежит букетик каких-то цветов, значит, там лежит Сашка, к нему приходила Алина. Никита шумно пьет пепси, наверно, он отвернулся в сторону. Солнце печет мне спину, оно светит прямо на могилы, отсвечивая от металлических дощечек с выгравированными там фотографиями.
-Никита,- медленно говорю я.- дело по ДТП закрыто?
-Да,- отмахивается он,- там судить некого, наш водитель погиб, водитель в одной из легковушек тоже, водитель в джипе исчез. Дело закрыли за недостатком улик, моя мать узнала.
-Помнишь, там «Скорая» приезжала, парня из джипа вытаскивала? Они его укрыли, вот дело и развалилось.
-Помню,- равнодушно отвечает Мотор.- И кто, по-твоему, будет слушать слова двух калек? Кроме того, на твои показания они не сошлются, ты полностью ослеп.
-Спасибо за напоминание,- огрызаюсь я.
-Ты ослеп, - бубнит он,- и мог ничего толком не разглядеть. Нас даже не допрашивали, наверняка дело стало очередным «висяком»  или как там это называется. Тебе когда гипс снимут? – Мотор неуклюже пытается сменить тему.
-Через три недели.- я делаю вид, что не замечаю его потуг поддержать хотя бы призрачную иллюзию нормальности. Вроде внешне все спокойно, мы не сходим с ума, не бросаемся на могилы друзей, мы не плачем. Так неестественно: ты ходишь, принужденно улыбаешься, разговариваешь, а внутри тебя что-то рвется по секундам.
-Ладно, тебя уже пора везти обратно, - он вздыхает и тушит сигарету.
-Ты, что не хочешь найти виновников?- резко говорю я, пока он ведет меня к машине. Мотор смеется, но я его хорошо знаю, когда он так фыркает, глаза у него не улыбаются, они злые и холодные.
-Не сейчас.- сухо бросает он, захлопывая за мной дверцу машины.
5.
Если спишь, то тебе снятся сны. Сны мне снятся цветные, яркие и красочные, даром что кошмары. Снится почти каждую ночь одно и то же: удар, боль, визг женщины, звавшей ребенка, треск огня, пожиравшего автобус, гудки машин, попавших в пробку на кольцевом выезде, бледное лицо Славки Геринга, сжимавшего непослушными пальцами кусок стекла, торчащий из живота. Снится бездонное, пропыленное серой дымкой жары голубое небо в дырке на месте автобусного верха, в которой пролетела какая-то птица вроде голубя, снится зеленая темная листва тополей, крашеных белой известью, подстриженных екатеринбургских тополей, натыканных по всем городу, мимо которых мы ехали, выруливая на ту несчастную кольцевую трассу. Снится только это, обрываясь резкой холодной темнотой. Саму аварию я почти не помню днем, она всплывает ночью, когда мне нечем отвлечь себя, нечем занять свой мозг, и он услужливо подсовывает мне любимый примелькавшийся сюжет моей черной комедии. Во сне я возвращаюсь туда снова и снова, с хронографической точностью оказываясь в одной и той же минуте, в одном месте, и огонь затягивает меня, как топкое болото, из которого не вырваться, и не закричать, ведь по законам сна, крики здесь бесшумны, и сны мои немы, но от этого еще ужаснее – видеть раззявленные рты и понимать, что они кричат. Не так страшен вопль во весь голос, страшен крик, подавленный до шепота, заглушенный до немого вздоха. За несколько недель я привык к своим кошмарам, мне они стали безразличны, более того я скучал по ним и ждал ночи с нетерпением, ждал, когда искусственную темноту в моих глазах сменит темнота истинная, ночью не видно, что ты слеп, ночью слепы все. Я выучил в кошмаре каждую мелочь и мог смеяться над ними, оставаясь наедине с собой, что случалось постоянно, и я был рад этому. В одиночестве не перед кем притворяться и играть дешевую оперетту. Я не до конца еще понимал, что то, что со мной сейчас – это навсегда, я думал, это временно, я верил в это и на это надеялся. Я словно бы играл эти пару недель, примеряя на себя роль калеки, забыв, что эта маска приросла к моему лицу пожизненно. Пожизненное заключение в тюрьму без окон, без дверей, без малейшей щели, куда проникал бы солнечный свет. И каждую ночь перед сном я придумываю себе жизнь, которую очень хочу, прокручиваю в голове диалоги, которых никогда не будет.
Когда я мну в руках какую-то тряпку, я не вижу ее цвета, но буднично говорю матери, что она очень красиво в ней выглядит, а она смущается и виновато смеется. Один раз, в третьем классе, я совался с заброшенной стройки, куда мы бегали с пацанами и сильно ударился, расшиб себе висок. Открыв тогда глаза, я не увидел ничего, кроме сплошной темноты, и дикий страх тогда прорезал меня, неужели это навсегда? И какое же было счастье узнать, что это всего лишь камень, в сантиметре от которого я упал, когда я его отодвинул, мне в глаза ударило медное закатное солнце восьми часов вечера августа, а я смотрел на него и глупо улыбался, страшно довольный, что та жуткая темнота мне только померещилась. Темноту было потом легко разглядеть в моих глазах снаружи, естественно, сколько себя помню, они были черные, как и волосы, только теперь они так же черны изнутри, как снаружи. И они болят. Болят приходящей, то стихающей, то возвращающейся болью, фантомной болью, они просто не могут болеть. Они есть, я могу их трогать, врачи мне сшили лицо, вытаскивая оттуда стекло, возле глаз, там где у других людей морщинки, у меня тонкие белые рубцы от снятых швов, я могу тереть глаза, чувствовать свои ресницы, длинные и пушистые, и такие же черные, хотя раньше, месяц назад, мне не было до них никакого дела, они были чем-то естественным, само собой разумеющимся. Мои глаза остались прежними, разве подумаешь при встрече, что эти глаза совершенно ничего не видят? Разве догадаешься, сколько раз я просыпаюсь среди ночи и тру глаза ногтями, царапая их в очередной бесплодной попытке соскрести с мира черный экран?! Когда просто закрываешь глаза, черноты никогда нет, есть вспышки от света, есть красноватый туман пульсирующей живой ткани века, есть расходящиеся круги, а если надавить на глаз, то появятся синие на красном прожилки глазных вен, но черноты не будет. Даже ночью перед глазами нет той черноты, какая окружает меня сейчас.
И чернота не сплошная, она тоже пульсирует, она выуживает из мозга воспоминания и заставляет меня видеть их снова и снова. В черноте легче проявляются лица. Я не кричу по ночам и не кричу днем, но я постоянно вижу перед собой лица моих друзей, живых, не мертвых. Тех, какими они были пятого июня, в кинотеатре, когда мы всем скопом рванули смотреть «Варкрафт». Мы с моими веселыми, иногда ехидными, вечно что-то жующими и спорящими по поводу героев игры друзьями. Мы с Никитой можем сколько угодно играть друг перед другом стоиков, притворяться, что смех залечивает все, но оставшись в одиночестве, мы чувствуем одно – пустоту. Я стараюсь об этом не думать, но лица, мелькающие в черноте, не исчезают, ночной кошмар переходит в дневной, в дневную пытку вечно видеть перед собой улыбающиеся лица мертвецов, слышать в своей голове знакомые голоса, визгливый тенор Сашки, обиженный бас Геринга, когда мы подкалывали его по поводу любимых байтсов из курицы в кафе кинотеатра, смех язвительного Никиты, когда он подкалывал Гугла по поводу проблем с красным дипломом, слышать свой собственный голос, веселый и твердый, слышать свой смех, и не хотеть их забывать. Пустота не может ничего создавать нового, она может лишь воскрешать счастливые воспоминания, которым ты не придавал важности, считая их мимолетными, однодневными, но именно они станут твоим бичом, который ты сам заносишь над собой. Я часами лежу, отвернувшись к стене и вожу по ней пальцами, потому что мне мерещится, что так я прикасаюсь к лицам своих друзей, и я знаю, что это морок больного воображения, я не сошел с ума и не собираюсь сходить, но мне от этого не легче. Это громко будет сказано, но это же ужас. И ты часть ужаса, ты носишь его в себе, и куда бы не бежал, он будет с тобой. Это бесполезно кому-то рассказывать, мать не заслужила себе еще и психа на шею, а Мотор чувствует то же самое, он не говорит, но вздрагивает всем телом всякий раз, когда слышит подходящий к остановке под нашими окнами автобус.
Мне сняли гипс, врач закрыл мою карту и с натянутым весельем и благодушием сказал, что я почти поправился и скоро опять буду играть в баскетбол. Кретин! Пусть подавится своим баскетболом! Ходить я, после еще трех недель, именуемых реабилитацией, могу еле-еле, с тростью, вернее с деревянным тяжелым толстым костылем, принесенным матерью от соседки, у которой муж разбился и ходил с ним. Мать  решила обрадовать меня импровизированной выпиской и обрадовать себя тем, что с плеч свалилось примерно двадцать процентов проблем, не надо больше тащить меня на себе на пятый этаж, и усадила меня во двор на скамейку, а сама убежала в магаз за продуктами. Сидеть на скамейке, опираясь на костыль, поджав ноющие еще от долгой ходьбы от больницы ноги, вытаращив в пустоту невидящие глаза – глупое и жалкое зрелище, я чувствую, что мне не двадцать один год, а девяносто с лишним и мне только и остается, что сдохнуть. Осознание приходит постепенно, теперь я и хотел бы играть, но нахожу силы только выть, и выть молча, мне не нужны материнские слезы, она этого не заслужила. Вокруг меня играет какая-то мелюзга, я не вижу их, только слышу, как кто-то раскатывает на велике, кто-то, совсем мелкий, плачет в песочнице, хоть раз мне пригодилось знание моего двора. 
До ушей долетает шепот стайки малолеток, опасливо приближающейся ко мне. Кто-то, кажется, подошел, такое ощущение, что мне перед носом быстро провели рукой, я почувствовал ветер от движения. Потом пацан быстро отбежал обратно к своим.
-Ну и что ты мелешь? – долетел до меня недовольный свист.- Парень как парень, с тросточкой.
-Да стопудово говорю,- возражал тонкий голос- слепой. Я ему перед глазами махал, как мельница, а он ноль внимания. Хочешь подойду и спрошу, а? На спор!
-Давай-давай,- засмеялись пацаны, я невольно содрогнулся. Секундой позже в лицо мне пахнуло чье-то дыхание.
-Скажите пожалуйста,- вежливо спросил меня тот же пацан, что подначивал дружков на спор,- а вы реально ничего не видите?
-Пошел к черту! – спокойно говорю я, и намеренно отворачиваюсь. Покрутившись возле еще пару минут, пацаны исчезают, я их больше не слышу. Только жара и писк каких-то птиц в кустах, да урчанье голубей на крыше.  Сидеть здесь на скамейке после заточения дома, дышать свежим воздухом, означает для меня быть выставленным на посмешище. И теперь уже точно против воли по лицу текут слезы, которые я быстро смахиваю, чтобы никто их не видел.
Вечером, Никита с матерью разговаривают на кухне, думая, что я сплю. Отсюда слышу, как мама нервно размешивает сахар в чае, постукивая ложечкой по краям чашки, стучит так уже минут пять, совсем забыв про чай. Никита курит, я чую сигаретный дым.
-Слушай, Никит, - взволнованно говорит мать,- он сегодня как пришибленный ходит, с самого обеда. Может, на него снятие гипса так подействовало?
-Не знаю, теть Лид, - скороговоркой отвечает он в перерыве между затяжками. Бесит: весь дом провоняет сигаретами, ненавижу сигареты! Ненавижу, когда меня обсуждают!- Зря вы его на улицу вывели, наверно, кто-то его заметил. А он это и раньше не любил, не то что теперь.
-Ты куда осенью, Никит?- надо же, какой у нее интерес к судьбе Мотора, раньше за ней не наблюдалось.
-Не знаю еще, поеду в город, попробую наняться в частную фирму. На производство идти бесполезно, попрошусь в рекламную продукцию. А там как получится, в крайнем случае вернусь в универ на нашу кафедру.
-А твоя рука?
-Что рука, теть Лид? Она сохнет, так мне в районке сказали, и с ногой проблемы. Посмотрите на меня, теть Лид, у меня скоро полтела отсохнет, врач сказал, там что-то перешиблено и он ничем не поможет! А на Витьку взгляните, он же хуже чучела теперь, растение, овощ! Мы как неприкаянные теперь, неприкасаемые, от меня работодатели шарахаться будут, стопудово, зачем им в рекламу такое чудовище с перекошенным лицом? Хорошо он меня не видит, перед ним-то я бодрюсь, его можно обманывать, а только он все чувствует! Смотришь на него, а он буравит тебя взглядом, тем же, что раньше, острым, внимательным, а отойдешь на шаг, он все в одну точку смотрит, не слышит! Еще в суд идти хочет, ждал, пока гипс снимут, куда ему в суд, отговорите вы его, пожалуйста! – Никита говорит почти умоляюще, а у меня внутри кипит каждая капля крови! Зачем он так обо мне, как о животном, о собаке какой-то? Зачем он так нагло меня жалеет, это же смешно, неужели он не понимает?!
-Я на него и смотреть боюсь,- мать говорит теперь, как старушка, пугливая матрона, а ей едва за сорок. – он так глядит, как ненормальный и все что-то шепчет, и лежит целыми днями, отвернувшись к стене, уставившись в обои, чертит что-то.
-Чертит,- Мотор грустно усмехается,- он же отличником по черчению был, да еще худграф за три года. Может, вспомнить что-то хочет.  Что он там делает, спит?
-Кто его знает,- мать вздыхает, чуть ли не плача. Господи, какая наигранность!- Просит включать ему телевизор, на половину громкости, а смотрит совсем в другую сторону, в стену, забыв про телик. А выключишь – злится, то ли плачет, то ли смеется. И смотрит так, будто убьет через минуту. И все время улыбается, и шутит, называет себя гангстером. А у меня сердце кровью обливается, глядя на него, да и на тебя! Извини, пожалуйста,- совсем тихо шепчет она.
-Не беспокойтесь, теть Лид, все с нами будет нормально,- деланным бодрым голосом говорит Никита так громко, чтобы и я слышал. Давай, давай, проявляй заботу, как же! Что тебе от меня надо? Что вам всем от меня надо, а? Я же овощ по-вашему, вы же смеетесь надо мной! Как те придурки с улицы, вы такие же! Нет, я еще жив, я еще здесь, вы меня слышите?! – Я устроюсь на работу, я не забуду о нем, обещаю! Мы же друзья!
-Пошел ты со своей дружбой! – кричу я визгливым тонким голосом, на кухне воцаряется мертвое молчание.- Вали отсюда, понял! И ее можешь прихватить, раз уж вы так спелись! Хватит говорить обо мне, как о покойнике! Хватит меня жалеть и ржать надо мной, я не вещь, я не овощ, поняли, дебилы! Уходите, все, уходите! – я шарю рукой, нащупываю костыль и молочу им об стену, потом швыряю его в сторону кухни, там звенит стекло, Никита раздраженно орет.
-Хватит тебе там, мы же добра хотим! Хорош психовать, и так уже достало! Мать на тебя горбатится, а ты на нее орешь, Витька, тебе же не пять лет!
-А мне твоего добра не надо! – кричу я в ответ,- можешь подавиться им. Не лезь ко мне, и не жалей меня!
Никита проходит мимо, обдав меня холодом, хлопает входная дверь. Я не могу даже подняться с кресла, сижу и плачу, как идиот, почти в голос, стараясь не слышать тихие всхлипы запуганной матери.
6.
Какая жизнь у калеки? Я настолько беспомощен, что мать вынуждена меня даже брить, получается у нее плохо, у меня на лице горят порезы от бритвы. Раза четыре за утро я захожу в ванную и долго смотрю невидящим взглядом на полку с бритвенными принадлежностями, она слева, маленькая белая пластмассовая полка, на которой лежит острый станок, лежит на самом краю, надо только осторожно протянуть руку и взять его, чтобы он не упал. Бритва новая, я менял ее неделю назад, вытащить ее из станка и полоснуть по вене, а еще лучше –по горлу  - дело одной секунды. Она маленькая, резать надо одним быстрым четким движением, черт, как заманчиво. Один удар – и избавление от проблем. Мать не будет раздражаться из-за меня, я не буду беситься от любого своего неуверенного движения и падения предметов, когда я до них дотрагиваюсь, Мотор не получит себе обузу, ему не нужно будет ходить сюда каждый день, как на работу. Так легко, так близко и так неосуществимо! Неужели я такой трус, что не способен даже свести счеты с жизнью инвалида? Может быть, но я так не могу, реально не могу! Неужели ради этого мы росли с пацанами на одном дворе, бегали в одну школу, резались тайком в покер и мечтали о красотках из «Дневников вампира», хоть и считали этот сериал ванильной девчачьей мутью? Мы мечтали, как станем большими боссами и вернемся сюда, на нашу улицу, к старым друзьям и будем вместе гулять за встречу, спорили, кому какая достанется девушка и Гугл при этом всякий раз загадочно ухмылялся, он-то уже водил свою Алину на нормальные свидания, а не зависал на вечеринках, как Мотор, просыпаясь каждое утро неизвестно где и не спал до полудня, завалившись в четыре утра в пылу игры, как мы с Герингом. Мы называли Гугла вечным женихом и пророчили ему скорый развод, он вскипал и посылал нас к черту. А потом он привел Алину в нашу общагу, знакомить, и мы устроили ей импровизированные смотрины, за ней не ухаживал тогда только Геринг, связавший судьбу с хакерством и парнями с факультета информатики, мечтавшими взломать сайт Пентагона. Насчет Пентагона не знаю, но вот всех преподов ВКонтакте взламывали раз по пять в месяц, а мы потом ржали над их глупыми паролями, вроде даты дня рождения или имени любимой дочери. Алина всем понравилась, я с тоской сообщил Гуглу, что он украл мое счастье и я навечно принадлежу теперь святому братству геймеров, а он туда уже не вхож. Пропал Гугл, ему теперь не до игры по полночи, потерял вкус к жизни! Гугл в ответ гордо улыбался, приобнимая за талию смущенно хихикающую Алину, и свысока на нас поглядывая. Ну мы не отставали, последняя студенческая весна обязывала, мы нахватали себе девушек и не вылезали со  свиданий. Потом экзамены, девушки испарились, и мы ударились в кубковые соревнования по баскетболу и беготню с зачетками по универу.
Воспоминаниями удается ненадолго себя подбодрить, хотя обманывать собственную персону как-то даже обидно. Но если я сейчас перережу себе вены, обиднее будет вдвойне! Нет, Витек, успокаиваю я себя, ты так просто не сдашься, мы еще сыграем на своем поле. Разбить матери сердце еще не было целью моей жизни, нет, я не псих там какой-нибудь! Про бритву постарался забыть поскорее.
Приучил себя расхаживать по комнате взад-вперед, опираясь на костыль, он громко стучит об пол, и так я угадываю стены и стулья. Мать доводит мерный монотонный стук, она постоянно кричит мне, чтобы я перестал, но я продолжаю ходить. Ноги, мои чертовы ноги! Соревнования по баскетболу проводились часто, мы не вылезали со сборов и тренировок, в баскетболе ведь главное ноги, мы тренировались до поздних вечеров, не уходили с парнями с треков стадиона, из залов нашего универского спорткомплекса. Придешь домой, в общагу, завалишься на кровать, вытянешь ноги и слушаешь, как они пульсируют от быстрого бега и ударов, как ноют зашибленные колени и натертые десять раз на одном месте мозоли, и радуешься, что через два дня общевузовские соревнования, и ты в команде. Теперь ноги потеряли свою упругость и пружинистость, ощупывая их я натыкаюсь на дряблую кожу, на рыхлое мясо и наросший жир, массируя атрофировавшиеся от долгой неподвижности мускулы. Ковыляя по дому, натыкаясь на стены и цепляясь за цветы, которые вечно падают, я ищу наш шкаф, на который мать ставила кубки и медали, привезенные мной с соревнований, командных и индивидуальных, ищу и не могу найти, мать просить бесполезно, она часа не может выдержать со мной рядом, убегает из дома под любым предлогом. С какой бы радостью я сам сбежал, вот только куда? Сбоку гремит телевизор, он должен стоять на высокой, мне по пояс, коричневой тумбе под дерево, я осторожно вытягиваю вперед руку, делаю полшага, упираюсь в нее и замираю. Это уже лучше, несколько дней назад я здорово ударился ногой об тумбу, потом прыгал по комнате, шипя, как обозленная кошка. Так, тумба слева, значит, шкаф должен быть справа, вот он, шарю по его верху, собирая пыль. Рука натыкается на холодные грязные кругляшки медалей, резкое движение- один из четырех кубков падает на пол, я нагибаюсь и долго ищу его под стульями. Медали, я их помню наизусть, награды за первое и второе места на командных соревнованиях по баскетболу, я могу нащупать выгравированные на маленьких кругляшках цифры, но не понимаю, какие они. Черт, я не хочу превращаться в тех калек, которых видел иногда по телевизору, в слепых с белыми тростями, лабрадорами-поводырями и книжками, написанными на Брайле, черт, только не это! Коляска и собака- символы инвалида, ущербного, калеки, нет, я же не такой, я не стану ползать по улице с собакой, я ее даже купить не смогу. Мои пальцы нащупываю кубок за первое место, мы получили его на втором курсе, когда меня выбрали капитаном команды. Я помню, как стоял с ним перед нашим деканом, и он жал мне руку, улыбаясь во весь рот и поздравлял с победой, а я, ошалев от счастья, изо всех сил старался сохранить серьезный невозмутимый вид, а Гугл с Мотором, приехавшие в качестве группы поддержки, орали на трибуне и трясли плакат с нашей командой. Неужели мне только и остались воспоминания о беззаботных днях, прокаленных уральской жарой и зимним холодом? Я не хочу становиться овощем, ушедшим в себя хроником, ворчащим и брюзжащим на всех, но, черт, я уже в него превращаюсь! Вообще ничего не вижу, как же меня это бесит! Бесит, бесит, бесит до слез! Ну за что это мне, за что? Почему чертов джип врезался именно в наш автобус?! Раньше, когда для меня существовали книги, я читал иногда стимпанки, альтернативную историю, вроде что было бы, если, например, не застрелили бы в 1914 году эрцгерцога Фердинанда и тому подобное. Похоже, надо теперь писать свой стимпанк, что было бы, если бы автобус не занесло на дороге. Черт, до чего неудобно ходить с костылем и тыкаться в стены! Мне нужен мой комп.
-Мам, - кричу я в сторону кухни, - ты не знаешь, где мой ноутбук?
-У тебя на столе, - немного удивленно и раздраженно говорит она. – Зачем он тебе?
Я плетусь туда, где должна находиться моя комната, врезаюсь в дверной косяк плечом, шарахаюсь в сторону, почти падая и нащупывая свою койку. Так, значит, стол рядом, справа сзади. Шарю по нему, опрокидываю второпях стакан с ручками, они разбегаются по столу, некоторые падают на пол, на ковер. Вот, нашариваю компьютер, открываю его, осторожно вожу пальцами по кнопкам, ища кнопку включения, она большая, немного выпуклая, в верхнем углу справа, нащупываю ее, тычусь в клавиатуру, нажимаю кучу кнопок подряд. Ноут тихо гудит, включил. Жду пару минут, пока система загружается, нащупываю тачпад. Я знаю, что сейчас, пока я вожу пальцем по панели, курсор бегает по экрану, но я его не вижу, не ориентируюсь, черт. Придется отвлекать мать, а я даже толком не знаю, утро сейчас или вечер.
-Мать, иди сюда!
-Чего тебе? – она за стенкой, в кухне,- Что кричишь, я же рядом.
-Слушай, выйди, пожалуйста, в Интернет.- Кажется, мать довольна, что спустя почти два месяца я впервые притрагиваюсь к компу, а не валяюсь на диване по полдня. –Вышла?
-Да.
-Спроси в поисковике, где заказать собаку-поводыря, просто интересно. Для очистки совести.
Мать некоторое время ищет, потом смеется. Истерически смеется.
-Чего там?
-Если заключать договор, собака может быть передана бесплатно, но это в Москве. А если покупать обученную собаку, это от 100 тысяч.
-Ясно, мать.- я ободряюще хлопаю ее по плечу. –Дай мне телефон, набери Никиту.
-Алло, Никит? Привет. Слушай, можешь зайти к нам, не занят?
-Нет,- отвечает обиженный голос, он еще помнит, что было вчера, и я помню, еще как. Но сейчас мне приходится засунуть гордость подальше.
-Никит, извини, что я тут вчера сорвался, крыша поехала от безделья. Ты и так отсюда не вылезаешь, реально, извини.- говорю я скороговоркой в телефон, Никита довольно фыркает в ответ.
-Да не вопрос, Вить, не бери в голову. По-моему, за четыре года универа я привык к твоим психам, не удивишь. Чего там тебе надо, записываешься в овощи и просишь сдать тебя в богадельню? – ехидно спрашивает он. Подкалывает, чтобы я не сильно замыкался в себе, нет, зря Никитос закончил заочку по психологии, он нам тогда по этому поводу все уши прожужжал, Фрейд недоделанный!
-Не дождешься, Мотор,- насмешливо говорю я.- Иди в богадельню сам, только по дороге зайди в магаз и купи мне гвозди маленькие и бечевку тонкую, типа бельевой, я потом рассчитаюсь. Да и не вздумай брать какую-нибудь пеструю и цветную!
-Ты ж не увидишь! – хихикает Мотор, явно довольный моим, хоть и вполовину наигранным, но относительно бодрым голосом.
-Я учую! – усмехаюсь я и отключаюсь.
Мотор нарисовывается минут через двадцать, мать предлагает ему пообедать, он отказывается, строя из себя само стеснение.
-Ну, вот твои гвозди. Веревка белая, бесцветная, специально выбирал. – судя по голосу, он ухмыляется во всю ширину челюстей.
-Хорошо. Мам, у нас вроде в ящике молоток был, я его в том году брал. – она приносит маленький молоток. Прямо точно знаю, какими округлившимися глазами на меня сейчас пялится Мотор. Мать, похоже, вообще на седьмом небе, что сын наконец-то перестал корчить из себя нюню.
-Никит, можешь помочь, вбей гвозди в дверные косяки, а я повяжу на них веревки. Не поверишь, достало с костылем врезаться от стенки к стенке, решил себе маршрут набить. Плюс выгода для стирки, бельевую веревку покупать не надо. Ну как тебе идея?
-Должно выгореть! – довольным тоном урчит Мотор с глубоким знанием дела, он ведь полжизни возился с калеками. Хотя об этом лучше не думать. Не думать! Я не калека! – Твоя маманя не расшибется на таких растяжках?
-Я их высоко повяжу, она маленькая, будет нырять под ними. Точно говорю, сработает!
Никита сосредоточенно вбивает маленькие гвозди до половины, чтобы на них можно было закрепить узлы, стараясь не расколоть при этом косяки дверей, один косяк один гвоздь. Потом он показывает мне, куда вязать, я затягиваю на каждом гвозде по несколько узлов. Потом пробую пройти из одной комнаты в другую, реально работает! Можно идти довольно быстро, цепляясь за веревки, и не впечатываться при этом во все углы!
-Так, - серьезно говорит Мотор, наблюдая за тем, как я скачу по комнатам, быстрее сайгака. – Витек, это надо отметить. Я опять в магаз!
-Нет, я сама сбегаю,- приглушенным от радости голосом, говорит мама.- Что купить, мальчики?
Как раньше, когда мы всей четверкой вваливались сюда и посылали ее за пепси, потому что только у меня ловила тарелка канал «Матч», а мы не пропускали ни одного гола и ни одного чемпионата. Нет, спорт это святое, без вопросов.
-Теть Лид, купите нам очень-очень холодного…..кваса. –Мотор хитрый, как лисица, знает, что пива она не купит, а квас в тридцать градусов – это с удовольствием. Лето нынче настоящее, пекло, не то, что в том году, когда половину июля лили дожди. Наверно, они начнутся ближе к августу. Мать, кажется, щелкает Мотора за нос и убегает в магаз. Я нашариваю на кресле пульт от телевизора, там идет какой-то сериал, насколько я могу судить. Мы с Мотором сидим в креслах, вытянув ноги, он листает каналы, натыкается на триллер.
-Зомби показывают? – спрашиваю я, постукивая костылем по ноге.
-Вампиров, как обычно,- отвечает он,- «Сверхъестественное», помнишь, про двух братьев на внедорожнике?
-А, ясно.
-Курить охота,- Мотор с наслаждением вытягивается в кресле.- При тебе можно?
Вчерашняя вспышка гнева улетучилась, как вода на жаре, мне нет дела до сигарет.
-Сколько влезет. –Мотор затягивается, потом говорит.
-Молодец, Витек, что очнулся, твоя мать на тебя смотреть боялась.
-Я вчера слышал,- криво усмехаюсь я.- Неохота сидеть, как девяностолетний старик, в кресле с палочкой. А с поводырем ходить не хочу, да и дорого, мать не потянет. Никита, когда в город едешь?
-В конце августа, скорее всего. Вчера отправил резюме в фирму, теперь трясусь. Прикинь, фотку отправил прошлогоднюю, они не знают, что у меня рука сухая и глаз дергается. Не должны завалить, а?
-Тебя не завалят, кого им тогда брать? – говорю я- Ты уже не вернешься?
-Не знаю. Вить, я, если не взбесишься, - кресло скрипит, он поворачивается ко мне.
-Что?
-Твоя мать тебя не потянет, сам знаешь. Я все равно жениться в ближайшее время не собираюсь, а к осени батя вернется, так что за мамку я не беспокоюсь. Как ты смотришь, если я буду от своей зарплаты вам деньги отчислять, если устроюсь?
-Отрицательно смотрю,- фыркаю я,- не хочу сидеть еще и на твоей шее. Мотор, ты сам не знаешь, устроишься или нет, еще и меня с матерью тащить хочешь. Не надо, реально не надо, даже не то, что мне обидно или тому подобное, ты сам сорвешься быстро. Не такой уж я инвалид, к августу должен научиться обслуживать себя полностью, вот и веревки эти пригодятся. Серьезно, не надо, и тайком нам деньги не перечисляй.
-Как хочешь. – вздыхает Никита. –Что вообще делать предполагаешь?
-Не знаю, но только не валяться на диване! – усмехаюсь я.- Хватит, надоело. Если психовать и дальше, то я просто тупо сопьюсь за полгода, вспоминая былые лавры и прочую дребедень, и отправлюсь вслед за Гуглом и Герингом. Но иск я все-таки подам, скачаю форму из Интернета.
-Точно решил? Хотя я тебя знаю, можешь не отвечать. Я на неделе еду в город, могу узнать про дело по ДТП, у меня приятель в прокуратуру идти хочет, документы оформляет. А ты тогда свяжись с Алиной, она же юрфак окончила, должна знать, как грамотно обратиться в суд.
-Да, и тогда нужно попробовать найти оставшихся пассажиров,- живо откликаюсь я.- И получить доступ к материалам дела. По рукам?
-По рукам! Давай, быстрее вставай на ноги, как инвалид ты нам не нужен! –Никита ехидно смеется.
-Само собой!- довольно вытягиваясь, отвечаю я. В самом деле, нервы нужно спрятать подальше и идти к поставленной цели – стать не ущербным калекой, а таким же как все. Это тот же спорт: победить или проиграть, только в моем случае, поражение будет означать согласие на приют для слепых. А туда мне никак нельзя. Надо доказать прежде всего себе, что я не карикатура на человека, я живая и полноценная личность. Сегодняшний эксперимент с веревками для передвижения удался, значит, удастся и все остальное, и это нужно повторять себе, как  мантру, как заклинание, каждый день. Спорт без уверенности в своих силах не выиграешь, без накачанных ног мяч в баскетболе не забьешь, его у тебя перехватят и твою победу отнимут. Так было один раз, и тогда мы поклялись, что больше не проиграем. Теперь клятву надо выполнять, и надеяться только на свою шкуру. Я не буду читать по Брайлю и ходить с белой тростью, это для меня слишком унизительно! По веревкам я добираюсь до своей комнаты и ноутбука. Мне нужно выучить расположение клавиш и настроить себе звуковую клавиатуру и голосовой поиск, тогда я смогу ориентироваться на рабочем столе компьютера. Мотор убежал к себе, мать смотрит телевизор, не хочет мне мешать. Тем лучше.
7.
Конец июля встретил нас долгожданными проливными дождями. Мы, как обычно, застигнуты врасплох: только что была жара, тридцать четыре градуса, все окна в квартире распахнуты настежь, сетки стоят, тем не менее в доме вагон комаров и мух, наверно они научились просачиваться сквозь стены, в каменном здании душно, в пыли сидят мухи, моем квартиру каждый день, мать научила меня по веревкам двигаться на пару с мокрой тряпкой и тыкать ей во все углы, холодильник полупустой, кроме воды и лимонадов всех видов там ничего нет, есть неохота, только пить, и вот пожалуйста, дождь! За три минуты небо потемнело, поднялась пыльная буря, и вот уже грохочет над нами и мать встревожено просит меня отойти от окна и отключить телефон от розетки, где он уже третий день заряжается. А я наоборот открываю окно и высовываюсь туда чуть ли не наполовину, говоря матери, чтобы она зря не парилась. В жизни, как под дождем, бывают моменты, когда тебе уже все равно. Высунувшись над землей на уровне пятого этажа, я задираю голову вверх, под дождь и ловлю его крупные тяжелые капли ртом, как рыба на берегу глотает воздух. Дождь хлещет сверху, только сейчас я понимаю смысл выражения: льет как из ведра, это сегодняшний случай. Гроза над нами, деревья, которые смогли дорасти до наших окон, качаются из стороны в сторону, временами обдавая меня брызгами капель с отполированных дождем листьев, в которых незаметно проскальзывает первая желтизна. Листья желтеют у нас не только от осени и недостатка света, еще и от излучения, которое используют при разработке залежей бокситов. Раньше я мог увидеть, как после дождя здоровенная лужа у нас во дворе окрашивалась по краям в ядовито-оранжевый цвет, она и сейчас будет такой минут через пять, когда гроза пройдет. Грохочет снова, уже чуть дальше, можно залезать обратно. Мать приносит мне полотенце, в которое я и заворачиваюсь, поджав ноги на кресле перед телевизором. Люблю дождь, особенно после такой жары, можно подумать, у нас теперь сезон дождей. Гроза прошла, мне на ноги греет солнце, значит, сейчас на улице свежо, сыро и тянет резким озоном. Лезу к окну снова, пока мать не видит, это уже ритуал, оставшийся с детства: озон надо вдыхать полной грудью, чувствуя, как расправляются под ним твои легкие, и как жадно ты всасываешь в себя этот запах, немного похожий на как-то купленный матерью очиститель воздуха, только что принесенный из магазина, он отдавал точно таким же запахом листвы и земли после грозы, пока не сломался, и не стал вонять, как сгоревшая покрышка.  Мать, обнаружив меня опять торчащим в окне по пояс, уже даже не ворчит, мы по поводу моей любви к грозе цапались долго, пока я не сказал, что торчать на ветру и солнце это мое личное дело. Мое здоровье – что хочу, то и делаю, и все. Как же приятно ощущать ползущие по лицу и мокрым волосам дождевые капли, мерзнуть на довольно теплом еще июльском ветру, уже отдающем самую малость но августовским холодком, вздрагивать, когда такая капля заползает тебе за шиворот под футболку и ты ерзаешь на подоконнике, пытаясь достать ее пальцами на спине, хихикая своим мыслям. Дождь, летний дождь после грозы, щедро поливший меня, уставшего и прокаленного жарой насквозь, сильный ветер, почти сдувающий с подоконника, с которого я, перегнувшись вниз, ловлю более теплые потоки и знаю, что сейчас на меня пялятся все окрестные голуби, мол, что это за новая птица прилепилась к карнизу пятого этажа? Даже лезть обратно в полотенце не хочется, до того прикольно просто сидеть на окне и балдеть от единства с дождем и только что прошедшей грозой. Я запрокидываю голову и чувствую, как тепло греет мне глаза солнце, значит, оно почти над нами, выглядывает сквозь рваные клочья серых туч, летящие по бледно-голубому нежному небу, книзу переходящему в серовато-голубую дымку, еще немного и солнце опустится за крышу дома, на противоположную сторону, а я сейчас ловлю момент последнего луча, который упадет в нашу квартиру сегодня.
Рывком соскакивая с подоконника, я по веревкам быстрым шагом иду к себе в комнату, где комп, сопротивляясь медленному трафику, уже минут сорок грузит аудиокнигу. Наткнулся в Интернете на сайт аудиокниг, очень удобно включать себе голосовой поиск, иногда можно подключать мать, если она не сильно занята. Нагрузил себе аудиокниг штук тридцать пять, только их и слушаю. Телевизор мне неинтересен, там звук только дополнение к визуальной картинке, а здесь звук это основа, а картинки нет вообще, то есть то, что надо. Люблю аудиокнигу «Избранная», по ней еще было кино «Дивергент», слушаю ее третий раз кряду. Фэнтези про девчонку из какой-то семьи забитых тружеников, решившую пойти против системы и стать лидером целой армии. Сейчас комп пыхтит над загрузкой третьей части книги, сорок восемь процентов осталось, говорит звуковое оповещение. Мы с Мотором придумали мне на комп оригинальную клавиатуру, Никита сам ее и сделал, я подсоединил. Клавиатура с выпуклыми толстыми клавишами, и на каждой клавише буквы такие, чтобы их можно было нащупать пальцами. Накладная клавиатура подсоединяется поверх обычной, каждая клавиша налагается на другую и их надо сильно нажимать, чтобы был контакт, вообще супер-клавиатура! На рабочем столе я везде включил звук, Никита сделал свое оповещение на каждую папку, я запомнил звуки и теперь могу более-менее быстро переключать окна в компе, неплохой прогресс, а? Мне только еще посуду мыть мама не доверяет, говорит, я расколочу ей там все, ладно, только погоди, я довольно быстро учусь!
Вчера позвонил Никите, попросил узнать, работает ли еще наша качалка, тренажерный зал, куда мы ходили в прошлом году. Мотор сказал, что я отстал от жизни, как «Титаник» от времени прибытия( нет, плохо у него с чувством юмора, точно говорю) и добавил, что сам ходит в качалку не переставая, у него там абонемент, на что я предложил поделить абонемент на двоих и ходить вместе. Он сказал, что заедет за мной, я отказался, сказал, смогу добраться сам, пусть он только скажет адрес. Он говорит, я спятил, я предлагаю спор. Если доберусь до качалки, которая в каком-то спорткомплексе, без приключений, он запишет меня сюда на весь год. Матери толком мы ничего не сказали, у нее ночная смена, она день отсыпалась, а сейчас, в шесть вечера, ушла. Сталелитейная, 52, второй этаж. Насколько я знаю город, это в трех остановках отсюда, от Виноградной, да, туда мы и ездили с Гуглом, он еще стонал, что автобус ходит один, набивается куча народа, а его в суматохе могу затолкать из-за маленького роста, метр с кепкой. Теперь немного легче, я, по крайней мере, могу вспоминать своих друзей без мгновенной дрожи в голосе и говорить о них, чем мы с Никитой иногда и занимаемся.
Учитывая, что по этой дороге я отмахал в школу одиннадцать лет, ноги сами несут к остановке. Главное держаться стен и не падать в люки, ну они заварены плотно, мать сказала, ни одного открытого не видела. Так, и почти не пользоваться костылем, это уже принцип. Костыль меня достал по горло, трогать его не могу. По ощущениям всегда был визуалом, теперь вот поневоле превратился в кинестетика. После очередного дождя на улице свежо, прохватывает ветер, даже сквозь спортивную ветровку, оставшуюся у меня с каких-то соревнований, нам их там дарили за победу. Держась у стен домов, которые идут почти сплошняком, удается не врезаться в прохожих и в столбы, только спотыкаюсь об рытвины и довольно глубокие ямы в асфальте, эта полоса препятствий на местном языке именуется тротуаром, оборудованным для пешеходов. Когда ты видишь ухабы,  ты их обходишь и забываешь о них, а вот когда ты в них падаешь на каждом шагу….
Странно слышать город, но не видеть его. Маленький, окруженный скалами древнего хребта, упрямо ползущий на склоны холмов, прокаленный солнцем город, пропахший бензином, жарой и посаженными повсюду для очистки воздуха и совести администрации цветами. Тонкий, усиленный ветром, аромат цветущих сорняков, без которых жить не может моя мать, ее бы сейчас сюда, и голова бы лопнула от лекции по ботанике. Мимо снуют люди, обтекая меня нестройной редкой толпой, на перекрестке стоят машины самых разных цветов и марок, ожидая сигнала, чтобы выжать сцепление до упора. Иногда я натыкаюсь на свисающие почти до земли ветки деревьев, и упругие листья щекочут меня, а я закрываюсь от них рукой. Не имея возможности увидеть мир, можно просто вообразить его себе, забыв на пару секунд, что ты чем-то отличаешься от окружающих тебя беззаботных парней и девушек. Мы все таим в себе под улыбками и бабочками неведомые глубины душ, где прячутся вымершие для всех кроме нас птеродактили, именуемые мечтами и надеждами, но, выйдя на свет, мы прячем свои переживания куда подальше. Неписаное правило города: обезличение и улыбка. Улыбайся, поддайся невесомости и забудь обо всем, ты на улице города, пышущего свежей после дождя зеленью, ты свободен, как птица, ты такой же как все и все же другой. Я этого не просил, но если мне судьба дала в руки такую карту, почему бы не разыграть ее? Невольно улыбаюсь, вспомнив, как мы мухлевали в покер на камнях заброшки в паре кварталов отсюда, мы с пацанами в средней школе бегали на заброшенную стройку каждый вечер, пока не ложился снег и резались в карты, забыв обо всем. Гугл и я играли против Мотора и Геринга, играли на сигареты, которые потом выменивали у соседской шпаны на мелочь, бежали к фонтанам и вылавливали оттуда деньги, покупали себе колу и улетали в космос, развалившись на еще теплых камнях стройки и глядя, как медленно скрывается за темно-зелеными высоченными березами оранжевое солнце. В покер, кстати, мы выигрывали, я подсовывал крапленые карты( зря, что ли сидел над ними по неделе?), а Геринг лез в драку, обнаружив очередной проигрыш. Драться против Геринга было нереально, он отправлял в нокаут за секунду, а вот бегать не мог, и мы с Гуглом гоняли его по стройке до полуночи, оглашая пустынные окрестности громкими воплями. Теперь там магазин, а чуть дальше, прямо в черте города, начинаются разработки месторождений руды.
Автобусная остановка угадывается по говору людей и жестяным легким фанерным стенам. Хорошо, не пришлось перебираться через дорогу, на светофоре звуковые оповещения не предусмотрены. Иду на говор, кажется, рядом стоят две женщины и обсуждают новые повышения цен на продукты. Шум колес, подходит автобус. Давай, Виктор, шепчу я себе, это твой момент истины. Сможешь ты свободно двигаться по улицам или нет?
-Извините,- окликаю я теток,- это подошел не семнадцатый номер?
-Нет, двадцать восьмой,- говорит женщина, наверняка скользнув по мне взглядом, и возвращается к обсуждению цены на крупу. Естественно, она ничего не заметила, и что тут заметишь? Парень как парень, в красных шортах, майке и черной спортивной ветровке, немного, правда, неуверенно двигающийся, ну и что? Номер спрашивает, наверняка прозевал автобус, уткнувшись в телефон и не заметил. Есть, первая битва выиграна!
Второй раунд начинается сразу же, в подошедшем наконец автобусе. Цепляясь за дверь, я кое-как забираюсь в него, пару раз споткнувшись, хватаюсь за поручень. В автобусе тихо, голоса слышны только в дальнем углу, дыхания и возни тоже не слышу, значит, автобус идет с начальной и еще не заполнен. Нащупываю ближайшее место, пустое, сажусь к стене, вернее к окну, готовлюсь отсчитывать три своих остановки.   Автобус еще стоит, в него набиваются люди. Он трогается, людей уже полно, духота и вонь солярки, которая, кажется, течет. Солярка перемежается с дешевыми духами, загримированными под жасмин, на деле представляющими из себя вонь потного тела, обильно политого спиртом. Сижу, ухмыляюсь своим мыслям, делаю вид, что внимательно смотрю в окно. На светофоре автобус останавливается, вроде на светофоре, дверь он не открывает. В лицо мне кто-то жарко дышит. Люди переговариваются.
-Нет, ну какая наглость! Я ему машу, а он даже ухом не ведет! – резкий окрик какой-то женщины выводит меня из задумчивости. Интересно, почему скандалы всегда поднимают именно женщины, делать им нечего, что ли? –Молодой человек, - с презрительной вежливостью говорит она,- перед вами старушка стоит, уступите место!
Значит, это старушка дышит мне в лицо?
-Извините, вы это мне?- неуверенно спрашиваю я, вглядываясь в том направлении, откуда идет голос.
-Тебе, тебе, малолетка,- ворчит над ухом недовольный бас.- Уступи, пока она не всполошила тут всех, давай, постоишь, не умрешь!
-Да, мы тут стоим, - распаляется кто-то еще,- взрослые, даже пожилые люди, а он  расселся!
Кто-то машет мне рукой перед глазами, в лицо ударяет ветерок, вызванный резким взмахом.
-Слепой что ли? – огрызается тетка.- Не строй из себя, притворяется он тут еще! Вы поглядите, он и смеется над нами!
Смеюсь я от радости, они ничего не поняли. Ничего не заметили, признали меня таким, как они, только наглым нахалом, но мне на это наплевать. Однако слушать их мне тоже надоело, автобус уже останавливался дважды, сейчас моя остановка.
-Хорошо, я встану,- спокойно говорю я, внутренне сотрясаясь от смущения, озлобленности и обиды. – тем более, мне сейчас выходить. Но сядет сюда только тот, кому не будет стыдно за свои слова.
Калека имеет право на маленький фокус.
-Ты еще поучи нас! – ворчит тетка.- Садитесь, бабушка.- И осекается на последнем слоге слова «бабушка», глядя, как я цепляюсь за поручень, ища его в воздухе, чтобы встать, как, ошалев от неловкости, натыкаюсь на пассажиров, пока иду к выходу, вглядываясь в них пустым невидящим взглядом. В автобусе повисает тишина, кажется, они стараются расступиться, пока я протискиваюсь сквозь них. Уже вылезая, я слышу недовольное ворчание
-Мог бы собаку завести для опознания. Слепым вообще нельзя ездить вместе с нами!
Интересно, с кем это – с нами? Я ехал с ними пятнадцать минут, и ни одна жирная тетка не заподозрила подвоха, а тут раз – и скандал, какая мерзость, с нами ехал калека! Новая раса появилась – пассажиры маршрутки, надо же!
-Извините, скажите пожалуйста, где здесь спорткомплекс инженерного училища? – спрашиваю я первого попавшегося прохожего. Я слышу людей, когда они идут мимо, они обдают меня холодом от быстрого перемещения воздуха. Это даже прикольно. Проблема только не врезаться в деревья, и зачем их столько посадили? Я знаю эту улицу, здесь на небольшом холме растут громадные старые тополя. В сильный ветер они раскачиваются, угрожая рухнуть на проходящую внизу дорогу, но никто не хочет их рубить. С них падают ветки, раз такая ветка ударила Мотора, в том году, он с шишкой ходил. На Мотора вообще часто что-то падало, зимой, например, с крыши на него свалился большой пласт снега. Мы там шли вчетвером, но угодил под сугроб именно Мотор, уверовавший в тяготеющее над ним проклятие притяжения несчастья и собиравшийся бежать к гадалке. Мы его успокоили, сказав, что сами снимем «чары», вызвав какого-нибудь демона. Сидели до трех утра, вызвали только тараканов, которые наползли на забытую на столе еду. Короче, когда из бутерброда Мотора, который он поднес ко рту, выскочил таракан, проклятие вернулось, а мы с Герингом бились в конвульсиях на полу, глядя на бегающего по комнате общаги Никиту, посылавшего таракана, нас и бутерброд.
-Вот он, перед вами,- отвечает прохожий, оказавшийся девушкой. Интересно, как она выглядит? Хорошо если красивая, то есть брюнетка с большими глазами, а не крокодил- блондинка. Терпеть не могу блондинок, а вот Гугл их обожал. 
-А можете сказать точнее, в какую сторону мне идти?- наверно, она сейчас смотрит на меня как на психа или пьяного, судя по ее секундному замешательству. Думает, что свалилось на ее голову. А может, ей до меня вообще дела нет и так оно и есть.
-Ну,- она запнулась,- идите прямо вперед, там лестница и дверь, она одна, не ошибетесь.
-Спасибо,- кажется, она шарахнулась от меня и быстро отошла в сторону. Ну и ладно! До здания я добираюсь без приключений, держась стены соседнего дома. В раздевалке спрашиваю, где тренажерный зал и где лестница на второй этаж. Там ощупью иду до двадцать второго кабинета, это значит, примерно пять дверей отсчитываю, пока не упираюсь в нужную. На ней табличка, но цифры я не разбираю. Толкаю дверь.
-Тадам! – орет Мотор на полздания.- Пацаны, это Витек, и он только что выиграл пари! Витек, иди сюда, я тебе беговую дорожку забил. Парни, вы знаете, у Витька есть подвох! Он самый зашибенный парень с нашего двора и он фокусник. Кстати, Витек, ты опоздал на девять минут.
-Да ладно, Ник,- я включаюсь в игру, становясь на дорожку, пока он ее настраивает. – ни за что не догадаются.
Мотор тихо шепчет.
-Вить, дорожку настроил, сейчас пойдет сначала медленно, потом быстрее, ну ты знаешь. Вот ручки, держись за них. Не свались,- ехидно добавляет он.
Кто-то заинтригованно говорит.
-Никитос, не томи душу. Витек, что с тобой?
-А на что похоже? Чего он тут наболтал, пока меня не было?- откликаюсь я, начиная бежать по дорожке, вцепившись в поручни. Ноги с непривычки быстро устают и начинают ныть, ну уж нет, я не уходил с дорожки раньше чем через полчаса и я их отбегаю! Пускай ноют, меня это не интересует!
-Ну, он сказал, ты тоже был тогда в автобусе,- говорит  невидимый парень,- кстати, я Женька, можно Жека.
Мотор, значит, про свое участие в аварии разтрезвонил всему городу, превратив себя в бренд. Хороший ход, ничего не скажешь. Надо поддержать легенду.
-Да, я там был, сидел на соседнем месте с Никитой,- важно говорю я, отбивая дробь ногами на дорожке, ускорившейся примерно до тридцати пяти километров, то есть на одной из самых медленных скоростей. – Мы еще перед отъездом купили по бутылке пепси,- добавляю я шокирующих подробностей.- А потом мы взорвались, он отделался рукой, которая у него теперь как у старца, а что со мной вы реально не догадаетесь.
Мотор ржет, явно демонстрирует собравшимся свою руку и подтрунивает над Жекой, который, как я чую, стоит у моей дорожки и изучает меня взглядом. Ну, со стороны кажется, что мы играем в гляделки, я даже моргаю для приличия, изображая заинтересованный взгляд. Жека в замешательстве, он никак не может понять, что со мной не так, я ржу уже в голос, еле удерживаясь на дорожке. Он выдает одну версию за другой.
-Тебе ноги отрезало?
-Я на них бегаю, холодно, как в детской игре. Валяй дальше.
-Паралич?- тычет бедняга пальцем в небо. Наверно, мозги у него сейчас плавятся. 
-Ну я же двигаюсь,- невозмутимо говорю я.- Подсказка: а нет, не буду подсказывать.
-Не знаю,- сдается Жека, - может, ты вообще врешь!
-Вить, скажи ему, - смеется с соседнего тренажера Мотор,- он до утра будет думать.
-Ладно. Жека, я тебя не вижу. Как и всех остальных.- будничным тоном выдаю я, переключая скорость на дорожке на сорок километров. Черт, как же приятно снова ощущать боль в ногах и струящийся пот по телу. Несколько тренировок и я приду в форму.
-В смысле, не видишь? Прямо совсем? – переспрашивают несколько человек.- Как Сорвиголова из комиксов?
-Точно, отвечаю,- говорит Мотор.- Ничего не видит. И по ночам гоняется за бандитами, как Сорвиголова. Всех уже достал своими бандитами. – Нет, ну как начнет Мотор прикалываться, все, пиши пропало, не остановится.
-Стоп,- говорит Жека, - а как ты сюда пришел? Парни, вы нас накалываете!
-Приехал на автобусе,- говорю я и с третьего раза мне удается их в этом убедить. Приходится слезть с дорожки, блин, чуть не падаю с непривычки, и идти показывать, как быстро я могу бегать по улице, держась стен. Парни восхищенно свистят, Мотор смеется и хлопает меня по плечу так, что оттуда, наверно, пыль летит, Жека долго жмет нам руки.
-Ну парни, вы даете,- взволнованно тараторит он,- как в кино! Ладно ты, Мотор, у тебя рука сухая, зато ноги штангу поднимают, но ты, Вить, вообще жесть! Реально круто!
Домой мы идем вместе с Мотором, который орет на всю улицу, что мы теперь звезды местного масштаба, а я, отчаявшись его утихомирить, кричу и смеюсь вместе с ним.
Дня за три я выучил дорогу и теперь хожу до качалки более-менее свободно. Парней из тренажерки зовут Стас, Игорь и Тимур, это постоянные завсегдатаи, плюс мы с Никитой, больше туда просто не помещаются. Я  забил себе место на беговой дорожке и на штанге, качаюсь на них, Мотор поднимает гантели, Жека крутится на каких-то дисках, мы врубаем на полную музыку в Женькином магнитофоне, крохотный зал теплый, пропахший потом, кофе, и отличной музыкой под принесенные Стасом бутылки с пепси. Как мне сказали, окно здесь одно, временами его открывают заядлые курильщики вроде Никиты с Жекой и наслаждаются несколькими затяжками. Другие балдеют на тренажерах, соревнуясь в том, кто больший груз поднимет ногами. Пробовал, больше двадцати пяти килограммов пока еще не тяну, ноги начинают болеть в местах переломов, Тимур выжимает все шестьдесят, страшно даже представить, как он выглядит, хотя Никита описывает его как коренастого волосатого бугая, а самые высокие здесь мы с Жекой, оба метр девяносто. Жека раньше тоже был в баскетболе, потом ему надоело, и после академии он пытается устроиться инженером на завод. Мотору пришел ответ из его фирмы, берут с распростертыми объятиями. Это наше лето, последнее лето перед работой, подвешенное и маргинальное, особенно для меня. Нас объединяет спорт, который мы все обожаем, и еще триллеры, которые иногда приносит Стас, а Мотор мне их переводит, обычно в стиле: «всех убьют, но зачетная красотка выживет» или наоборот. А на улице снова установилась каленая уральская жара, благодать! 
8.
-Угадай, куда мы сейчас едем? – таинственным тоном говорит Мотор, заваливаясь к нам с пакетами продуктов. Мать его пристроила сюда, все равно он не вылезает от нас, пусть хоть в магазин ходит. –Нет, не додумаешься, сто процентов!
-К  твоей девушке? – игриво спрашивает моя мать, вытаскивая на стол Никитовы покупки, судя по шороху там хлеб в нарезке, молоко и большая бутылка кваса или лимонада. Мотор недовольно фыркает.
-Ладно вам, тетя Лида,- ворчит он,- у меня правило: до двадцати пяти не женюсь, неохота. В моем доме хозяином буду только я! К тому же я умею готовить, зачем мне девушка? Вообще не нужно спешить в таких вопросах.- Завел философию, будто мы тебя не знаем, завсегдатай всех дискотек универа! Зачем ему жена, он привык к свободе, ахаха.
-Лучше молчи про готовку,- ухмыляюсь я,- забыл уже, как на прошлой неделе отравил наших в качалке своей шаурмой? Я еле до дома дотерпел, где ты ее вообще взял?  И представь, мам, мне на утро Жека со Стасом звонят, лежат, говорят, головы раскалываются, даже Тимур обнимал унитаз, я сам еле вздохнуть мог, а этому хоть бы что! Сожрал половину шаурмы и еще причмокивал, соблазнял нас там всех, а теперь еще про готовку говорит! Я уж думал, на еду смотреть не смогу!
-Ты и так на нее не смотришь,- обиженно отрезает уязвленный в своих лаврах шеф-повара Мотор,- тебе можно даже ботинок под кетчупом подать, ты будешь говорить, что вкусно, особенно после вчерашних гонок.
Вчера мы с пацанами торчали в тренажерке до закрытия, соревнуясь, кто больше вытянет на дорожке. Побил нас с Никитой Тимур, проторчав на шестидесяти километрах полчаса и толком не вспотев, мы его все ощупывали, хоть бы где потек! Мы с Мотором взяли второе место, зато нас после двадцати трех минут можно было выжимать и вешать на веревку вместо белья. Потом мы рванули в соседнее кафе и торчали там до полуночи, выпив добрую половину запасов пепси. Да, тогда я и говорил, что голоден так, что съем сейчас хоть ботинок, хоть Мотора с его колкостями.
-Самое вкусное блюдо – шашлык из тебя,- парирую я,- ради него можно заказать и десерт из ботинка. И все-таки, пока ты еще не шашлык, куда мы едем?
-О, я думал, не спросишь! – Мотор явно расплывается в улыбочке.- Жека взял билеты на летнюю спартакиаду универа, и через полчаса будет баскетбол. Встреча твоих инженеров и политеховских энергетиков! Жека сказал, вези Витька к нам любыми средствами, вот я и здесь, собирайся!
Честно говоря, меня эта новость обескуражила. Баскетбол? Зачем, что мне там делать? Я все равно ничего не увижу, зачем мне слушать яростные крики трибун и вспоминать, как полгода назад я сам носился по полю с мячом под истошные вопли универских групп поддержки. Не думаю, что Никита издевается, он, конечно, хочет помочь, но это уже слишком, мне не нужна участь слепого посмешища, на которое украдкой косятся соседи по трибуне. Я и так несколько раз срывался, на пару минут утратив цель в своей сегодняшней жизни, я уже наверно прошел стадию тупого лежания на диване и сверления глазами стен, что мне теперь опять срываться и вытаскивать себя обратно в более-менее реальный мир? Свои соображения я  излагаю Мотору, пока он самозабвенно хрустит чипсами из пакета, в ответ он только смеется.
-Вить, не парься, это, во-первых, идея Жеки, так что ныть потом будешь в его жилетку, а, во-вторых, они там уже собираются и ждут тебя. Твоя команда, ты же был у них капитаном два сезона, Жека их нашел, нашел Серегу, помнишь, твоего зама, теперь капитан он, так вот Серега сказал, что сегодня они будут играть для тебя. Витек, ты помнишь, что нам долбили при поступлении в универ, на инженерный? Что мы попали в самую лучшую семью студентов, что инжерфак всегда поддержит и поможет, что мы своих не бросаем, слышишь?
-Ну,- недоверчиво тяну я. Мотор распаляется.
-Баранки гну! Мы своих не бросаем, так меня и просила тебе передать твоя команда, понял? Им плевать на то, что ты слепой, они не считают это каким-то препятствием и они ждут тебя! Так что кончай ныть, у меня байк снаружи стоит, а райончик у вас криминальный, еще украдут, поехали!
Я сдаюсь, и мы едем на моторовском байке, ревущем черном звере, как он мне его взахлеб описывает. Это уже не тот байк, который он расколотил, Мотор купил себе на «Авито» уцененный, но весьма, как он сейчас орет, перекрикивая ветер, неплохой мотоцикл. Ветер теплый, на улице опять тридцать три градуса, дождя нет уже три дня. В лицо летит пыль из-под колес байка, и, когда я по привычке облизываю губы, во рту остается привкус солоноватой металлической уличной грязи с ее незабываемым еще с детства запахом. Лето в разгаре и, судя по воплям за воротами, куда мы въезжаем, спартакиада тоже. Мотор что-то кричит приятелям, я узнаю голос Жеки, который подбегает к нам вместе со Стасом, их водой не разольешь. Мы пробираемся по трибунам большого универского открытого стадиона на свои места в пятом ряду с краю. Я много раз был на этом стадионе, он недалеко от универской лыжной базы, почти на самом краю города, чуть дальше вверх будет вокзал и уходящая в горы железная дорога. Город идет вверх, в горы, постепенно поднимаясь по холмам, здесь еще только холмы, меловые скалы начинаются еще дальше, километрах в двадцати отсюда, там, где находятся залежи бокситов и Вагран – узкая речка с тягучей грязной водой делает крутой поворот налево. Дальше она впадает в Исеть и течет среди острых, поросших ельником, белых скал до Екатеринбурга. Вагран течет прямо за стадионом, за стеной, окружающей большое поле, посреди которого натянута сетка. Это малый сектор стадиона, второй сектор – там где сейчас футбольное поле, которое зимой станет хоккейным,  раза в три больше. Университет трясется за спорт в своих стенах и не жалеет на него денег.
-Кто ведет? – спрашиваю я у Жеки, тот не слышит из-за криков, потом, все же услышав, отвечает.
-Инженеры, 9:6, ваши делают наших, блин! – Жека открывает пепси, я слышу хлопок газированной воды, кода он откручивает пробку. С трибун доносятся вопли болельщиков, в грохоте с трудом можно различить отдельные знакомые голоса.
-Давай, Серый, давай!! – орут сбоку, это точно наши, и с ними Мотор, кричащий у меня над ухом.- Вмажь им, уделай технарей, покажи, что мы – лучшие!
-Технари – отстой, - кто-то размахивает плакатом, шелестит бумага.- Мы круче всех! Кру-Че Всех! Сче-е-еот!!
Меня с головой завлекает душная атмосфера всеобщего сумасшествия, когда ради команды ты готов на все, когда гул голосов на трибунах для тебя роднее матери, потому что там твои друзья и они за тебя! Ты един с ними, ты живешь здесь и сейчас, и они вокруг тебя, это не передашь! Трибуны были для меня фоном, их голоса были моей поддержкой на поле, теперь же я среди них, и сам болею за свою команду. Мне не нужно их видеть, чтобы знать, кто где. На скамейке сидят сейчас семеро наших, наверняка самые сильные, их выпустят под конец, а сейчас середина второго периода. Под корзиной Сашка Темникин, он самый высокий из нас, ему до нее дотянуться – раз плюнуть, я всегда ставил его на корзину. Он слаб в нападении, но в защите не уступит Грачеву, капитану технарей. Мы встречались пару раз на поле, Грачев ведет атаку сам, сбоку держит двух загонщиков, как мы их называет, Ахметова и Горкина, высоченных дылд, только и годных на запугивание. Сейчас вся команда вокруг корзины, пытаются выбить мяч у ведущего Грачева, а его прикрывает ведомый Ахметов. Наш Серега тоже в атакующих,  я слышу, как он орет на Грачева, тот прет вперед, как танк, но пока он не сбил никого из наших загонщиков, ему не свистят. Давай, Серега, расколошмать технарского выскочку! Мочи их! Наша трибуна орет как резаная. Аут! Мяч за пределами площадки, Грачеву и Сереге ставят обоюдный фол и назначают штрафной бросок. Последняя минута второго периода, первым должен бросать Серега, мы хозяева поля, пусть технари строят свою базу и орут там свои правила, наши вопят им на соседнюю трибуну, чтобы они заткнулись!
Штрафной бросок! Судья свистит трибунам, в воздухе тишина. Мотор сбоку вытянулся в струну, я тоже по привычке напряженно вглядываюсь в сторону площадки для игры. У Сереги свой стиль броска, он слегка изворачивается в прыжке, выкидывая что-то среднее между обычным финтом и крученым мячом. Ну попади, Серега, и с заведомым перевесом игра будет окончена, сейчас 9:9, ведем до 10 очков! Давай, ну пожалуйста!
-Порви их, Серега! – кричит в абсолютной тишине чей-то тонкий голос, явно девушки, и испуганно замолкает, наверняка под строгим взглядом судьи. А, у Сереги-то группа поддержки, интересно, она из наших или чужая? По трибуне прокатывается смех.
Серега бросается вперед и закидывает мяч в технарскую корзину! Трибуны сносит напрочь, тут такой грохот, как же я по нему соскучился! Этот грохот, этот сладкий пьяный грохот победы в спартакиаде ВУЗов, единство с командой, с нашей семьей. Грохот рокочущих от счастья трибун, потрясающих плакатами с лозунгами нашей команды мертвого способен поднять из могилы! Я не верил, что так много может сделать осознание того, что ты не один. Мы не бросаем своих в беде, это наш девиз. Тронь одного – мы все придем на выручку! Иначе никак, это наша жизнь, это наша правда!
Игра окончена, из динамиков доносится наш универский гимн, мы хором долбим окончательно притихших технарей, по слогам скандируем имена наших победителей, на поле качают Серегу, черт, я люблю, я обожаю Серегу, нескладного парня на курс младше меня, ему еще год учиться, он живет спортом, еле вытягивая оценки за семестры до уровня троек, но ему трижды плевать на это! Когда ты чувствуешь за спиной вопли любящей тебя толпы, когда ты знаешь, что ты лидер и за тобой пойдут, ты имеешь полное право послать отметки к черту! Я не вижу его, я не вижу никого из них, но я слишком хорошо знаю, что они чувствуют и как они счастливы! Это для них то же самое, что для меня возможность свободно идти по улице, не натыкаясь на похожих и деревья, возможность сидеть сейчас здесь и кричать вместе со всеми, а не гнить в интернате для слепых и учиться читать по Брайлю, это победа. Жизнь – всего лишь спорт, и в ней нет ничего более пьянящего и бешеного, чем вкус победы, неважно, маленькая она для них или огромная для меня!
-Минуточку внимания! – доносится с площадки усиленный мегафоном голос Сереги. Давно я его не слышал, но узнаю сразу, Серега орет истошно, не соображая, что его голос и так уже усилен, можно не надрываться. – Тихо, пожалуйста!
Трибуны ноль внимания на Серегу, всем надо перекричать друг друга. Судья оглушительно свистит, минуты через три стадион смолкает.
-Что происходит? – спрашиваю я у Мотора, тот только отмахивается.
-Тихо, сейчас услышишь! – Ну блин, ну интересно же, чего там творится! Сказать ему лень что ли?
Голос в мегафоне вопит снова.
-Друзья, сегодня мы играли не просто так! Здесь на стадионе присутствует один наш большой приятель, Виктор Неверов, мой друг и наставник, капитан нашей команды в прошлом сезоне. Витек, ты тут?!- он кричит, ищет меня, Мотор толкает меня под локоть.
-Я здесь, Серега! – кричу я в ответ, вскакивая с места. Трибуна по бокам от меня громко хлопает.
-Витек, мы играли для тебя! – гремит в мегафон Серега.- Эй, парни, давай, как репетировали!
-Ви-тек, мы с то-бой! Ви-тек, мы с то-бой! – скандируют все наши, все двенадцать парней, надрывая себе глотки. Черт, здорово-то как!
-А знаешь, друг мой,- ухмыляется Никита, толкая меня в бок.- Ведь все овации относятся к твоей персоне! Витек, да ты крут!
-Спасибо,- растроганно говорю я,- реально спасибо! Вообще не ожидал, честно!
-Ну мы же своих не бросаем! – Мотор хлопает меня по плечу и ржет во все горло, и я вместе с ним.
Мы празднуем победу вместе со всей командой, они наперебой просят рассказать наши с Мотором истории и мы, прибавив для устрашения всяких подробностей, довольные, расписываем, как наши жизни висели на волоске, и как все круто обернулось. Серега с Жекой, даром что идеологические противники, инженер и технарь, заказывают стол на всех, и мы отрываемся по полной. Черт, сколько же у меня друзей, и как я их обожаю, честно!!
9.
Едем с Никитосом в город, выяснять подробности по нашему делу. Мать сразу сказала, что не выгорит, мы отмахнулись, залезли в автобус и поехали. Мотору страшно сидеть в автобусе, я его подбадриваю, мне-то хорошо, я ничего не вижу. Однако, тот доктор был прав, даже в темноте можно найти свои плюсы – тебе ничего не страшно. Автобус трясется на ухабах восемь часов, музыки в телефоне хватает на пять, остальное время я сплю, привалившись к стеклу, пока Мотор меня не расталкивает. Раньше было наоборот, Никита у нас славился умением спать где угодно и в какой угодно позе, хоть вверх тормашками, а мы с Гуглом торчали в поездках, как штыки и молили небеса о скором приезде, а он все никак не наступал. Алина с нами ехать не согласилась, сухо отказалась по телефону. Ее можно понять, она как можно скорее пытается обо всем забыть, Никита говорил, у нее уже есть какой-то парень, они иногда вместе гуляют по центру нашего городка, а Мотор шатается там же на байке и от нечего делать шпионит за всеми подряд.
Вообще мы думали, что в отделение нас пустят сразу и направят в прокуратуру. Сидели мы там, в итоге, как дураки, два с половиной часа, на ночь глядя, пока Мотор звонил приятелю в отдел, пока тот звонил дежурному, пока я заказывал комнаты на вокзале на ночь. Сказали, прийти на следующий день, мы вернулись на вокзал и свалились, даже не раздеваясь.
Утром лил дождь, о котором в Интернете на сайте погоды не было ни слуху ни духу. Дождь нам без разницы, мы упрямо ломанулись в прокуратуру, где нас встретил никитский блатной приятель и посоветовал возвращаться домой. Он искал материалы дела, они в архиве, дело закрыто и воскрешать его никто не собирается. Мы нажали, сказали, что явились на прием к прокурору Центрального района Екатеринбурга, в чье ведомство входит вокзал и кольцевая трасса и не уйдем. Никита пригрозил пикетом под окнами, этот Андрей Ильич только посмеялся и заявил, что к прокурору попадают по записи.
-Ну так запишите нас,- мрачно предложил я.- Если потребуется, мы действительно выйдем под ваши окна с плакатом, мы заинтересованы лично в новом рассмотрении дела. Достаточно на нас взглянуть.
-Я прекрасно понимаю вашу ситуацию, - вежливо ответил младший сотрудник прокуратуры,- но и вы меня поймите. Я послал запрос в архив, мне передали папку с материалами, но дело закрыто за недостатком улик. Водитель вашего автобуса погиб на месте, водитель легковой машины «Рено» умер по дороге в больницу, водитель джипа дал показания и был отпущен под залог. По воссозданной схеме происшествия виновен водитель автобуса, именно он выехал на встречную полосу, но он мертв. Сами понимаете, судить некого, родственников у него не осталось, зачем зря поднимать шум?
-Но я могу подтвердить,- говорю я,- что наш автобус выскочил на встречку не сразу и не по своей воле: нас вытолкнул джип, выруливший сбоку, нас практически выдавили на встречную полосу. Я сидел на седьмом месте, оттуда мне прекрасно была видна дорога.
Андрей Ильич вежливо усмехается, Никита пихает меня локтем в бок, чтобы меня не слишком заносило, приходится подчиниться.
-Вам любой скажет, что эти показания бессмысленны. Здесь ваше увечье сыграет против вас, сами посудите, Виктор, как вы докажете, что в тот момент, когда автобус ехал по встречке, вы уже не были слепы? Ведь в медкарте не указывают точное время потери зрения. А значит, теоретически, вы могли сесть в автобус уже слепым.
-Вы что, с ума сошли? – злобно говорю я.- По-вашему, мне авария приснилась, да? В моей медкарте сказано, что причиной потери зрения стали осколочные ранения и повреждения зрительного нерва( это в своей карте я наизусть уже вызубрил), осколки лобового стекла порезали мне глаза и все лицо, а по-вашему, я сам их себе, что ли, резал?!
-Успокойтесь! – раздраженно отвечает чертов мент.- Не установлена четкая причинно-следственная связь между вашей слепотой и аварией. И с вами, Никита, то же самое, ваша рука могла быть повреждена в другом месте. А это ставит под сомнение вашу заинтересованность. Соответственно,  производство по делу не может быть возобновлено по вновь открывшимся обстоятельствам.
-Дурдом какой-то, - выдыхает Никита, расшагивая по отделанному плиткой коридору, где мы и торчим, нас даже в кабинет не пустили. – Того водителя джипа по-быстрому увезли, чтобы его никто не смог привлечь, взять на месте. Не иначе, вам просто тупо позвонили и сказали, не ворошить дело, так? Я отлично видел того парня, бледного, перепуганного и явно пьяного, и я заявлю это на суде!
-Я тоже видел его, пока не отключился,- подтверждаю я.- Его погрузили в «Скорую», наверняка специально пригнанную, а вокруг стояло штук пять таких же машин и закрывало его от нас, корчащихся на асфальте! Андрей Ильич, вас такие сведения не напрягают?!
-Очень смешно, господа! – холодно говорит Крымов- у меня нет времени слушать ваши бредни и домыслы. Вы можете сидеть под окнами прокуратуры хоть до завтра, пока вас не выгонят, как участников несанкционированного пикета и скажите спасибо, что я не даю сейчас хода наверх вашим сплетням и оскорблениям прямо сейчас, да что я хотя бы не зову охрану и не выталкиваю вас к черту, вы меня поняли? Мне плевать на ваши соображения, они ничем не подтверждены и не подтвердятся, вас просто не будут слушать.
-Да вы уже оправдываетесь! – насмешливо говорит Никита и тянет меня прочь за локоть. –Пошли вы все!
Мы быстро уходим. К прокурору нас не пустили, удалось только поднять скандал в коридоре с младшим сотрудником, с какой-то мелкой сошкой! Куда теперь?
-Может, добьемся заведения нового дела? – ободряюще говорю я.- Подадим иск в районный суд?
-Мы даже не знаем имен тех, кто ехал с нами,- Мотор раздраженно пытается закурить, рука у него дрожит от злости.- Кого привлекать как свидетелей? Плюс ему точняк позвонили и сказали нас выгнать! Поэтому он такой смелый. Черт, ведь год назад был нормальным, мы на одних трассах на байках гоняли, что с ним случилось?
-Деньги случились.- усмехаюсь я. –Черт, куда ни ткни – тупик. Свидетелей нет, номеров джипа мы не знаем, сами сидим между небом и землей, тебя хоть осенью на работу в фирму возьмут, а мне вообще стена глухая. Даже денег на суд нет, на все эти иски. Неужели придется вернуться и замолчать, неужели их так и не накажут?!
-Что ты на меня-то орешь? – сплевывает на землю Никита.- Кого их? Нам даже обвинить некого, мы того парня одним глазом видели, и то тебе уже не верят. Материалы нам не выдадут, нет полномочий, из прокуратуры нас выперли, а суду плевать глубоко и надолго. Придется сдаться, Вить, я лично выхода не вижу!
-Обидно,- как-то по-детски говорю я.- мы инвалидами остались на всю жизнь, а непонятно кто в этом виноват. Может, мы сильно долго тянули?
-Неважно. Все равно надо было поставить тебя на ноги, да и мне оклематься, чтобы идти сюда. Плакаты рисовать не будем, а про звонки Крымову придется забыть, мы же не параноики, чтобы орать на улицах беспочвенные домыслы о всемирном заговоре. Болото, гнилое болото! – он со злобой пинает ногой какой-то камень, улетающий в прохладный, наверняка красный закат, предвещающий ветер. Город струится вокруг нас, а мы выключены из него. Черт, почему виновных не накажут, бьется в голове детский вопрос обиженного мальчишки. Мы видели, как джип на скорости прижимал нас на встречку, видели, как его занесло и он протаранил автобус, а уже мы задели вторую иномарку. Мы видели, только вот никому это не надо, и придется заткнуться и промолчать, и только на кухне орать, что следователю позвонили богатые родственнички парня на джипе и приказали закрыть дело, не имея никаких доказательств. В одиночку никак, а привлечь нам некого и не на что, самое главное. Может, кто-то из пассажиров тоже хочет добраться до справедливости, но мы об этом не знаем.
Домой мы возвращаемся на ночном рейсе и почти не разговариваем. Не о чем. Проигрыш обсуждать бесполезно, Никита не хочет снова лезть на рожон, ему одного раза хватило, а у меня еще остались мозги, чтобы не сидеть под окнами прокурора с плакатом в одиночестве. Это банальная глупость, больше ничего. Бесит: двадцать два человека погибли, а дело тупо спустили на тормозах без всякой видимой причины. Закрыли за смертью главного подозреваемого и недостатком улик. Можно сидеть дома и медленно гнить, но мы не станем этого делать, мы не имеем права! Уже дело принципа: выкарабкаться, восстановиться полностью, доказать, что мы не умерли, не сгорели, мы живы, почему же нас не слышат? Впрочем, подобный вопрос задавать глупо, я не люблю риторические восклицания, хотя явно погряз в них. Мы вместе, но мы же и одиночки, у нас никого нет за спиной, нас можно спокойно топтать в грязь и никто не заступится, и никто стыдливо не отведет глаза. Наша драма проста, без ужасов и спецэффектов, мы просто незаметны, нас не слышат, но как нам сделать, чтобы услышали?! Мы сделали одну попытку, но повторять ее бесполезно и мы это понимаем.
А через два дня Никиту убили. По-идиотски убили, как в дешевом боевике, застрелили на окраине Североуральска, пока он тренировался на своем байке на пустыре. Мы с матерью помогали организовывать похороны, на них пришло-то человек шесть, не больше. Я, мама, его мать, отец приехать не смог, Жека со Стасом, Тимур, и все. Кто-то пытался говорить, скомкал слова и торопливо ушел прочь, мать Никиты едва не прыгнула в могилу, когда опускали гроб, я понял это по раздававшимся там крикам. Слишком дешевое проявление горя, цинично думал я, держась за зонт, по которому стекал ливший в тот вторник, три дня назад, дождь, Никите бы не понравилось такое обращение. И мать поняла это, убежала с похорон, все убежали, не выдержав. Я теперь вообще не знаю, что делать, и куда обращаться. Ходил с матерью в полицию, там сказали то, что и ожидалось: свидетелей нет, следов толком тоже, на пустыре нашли следы джипа, но никто его не видел, ну да, он летающий был и испарился к черту! Опять джип, и они еще хотят убедить меня, что это совпадение?! Я звонил в прокуратуру, попал на этого Крымова, который, мягко говоря, меня послал. Черт, Никита, я за тебя и отомстить не могу, глухой тупик повсюду! Тупик, тупик, тупик! Кто покрывает того водителя джипа, кто убил моего лучшего друга, за которого я сейчас пью с матерью водку, не чокаясь, кто виноват в том, что наш жизни поломаны, как мост на Вагране?! Бесит, что я не могу ответить ударом на удар, я слеп, во всех смыслах. Темнота, сплошная темнота, неужели остается надеяться только на небесную кару, я же никогда ни в кого не верил? И не поверю, это только расслабляет. Мать Никиты хочет уехать к мужу, ее здесь ничто не держит, мы с матерью остаемся одни. Нас было четверо, остался я один, и никто не будет наказан. Есть от чего сойти с ума, но на это я точно не имею права! Мы только начали возню, и Никите сразу же заткнули рот, навеки заткнули. Значит, в деле замешаны известные люди и тем меньше мои шансы. Неужели придется замолчать и забыть, неужели нет никакого выхода?!
Стоим  у окна тренажерки с Жекой, он курит и ветер несет дым сигарет на меня. Курить начать, что ли? В окно просовываются вездесущие березовые ветки, клейкие от смолы, тонкие, раскачивающиеся слегка.
-Быстро они ему рот заткнули,- задумчиво говорит Женька,- непонятно за что. Прикроют лавочку, скажут, что из-за долгов грохнули и концы в воду. Меньше народу, больше кислороду, так получается?
-Бой с тенью ,- вяло откликаюсь я.- Противник неизвестен, цель неизвестна, куча погибших, тоже неизвестных и стена вокруг. И сам полезешь – не выберешься. В одиночку много не навоюешь. Придумываешь себе иллюзорный мир, где все хорошо, а тут…
-Уж лучше сказки, чем такая реальность. –Жека выбрасывает сигарету в окно.- Зачем сражаться с системой, забей на нее. Будь лжереалистом, Витек, мы живем в мире, который нам отвели, зачем лезть за его пределы и стонать про кровь убитых, взывающую об отмщении? Лучше наш мир, чем их, лучше спокойствие, пусть в неведении, чем уютный гроб на кладбище.
-Глупо.- отрезаю я.
-Жизнь сама по себе штука глупая,- усмехается он, закрывая окно. – Зачем лезть на нож зря, если можно свернуть в сторону?
-Нет, неправильно.- Я прислоняюсь к холодному оконному стеклу, вслушиваясь в грохочущую в тесном зале качалки музыку.- И дело не в крови с отмщением, и не в справедливости, просто так нельзя- забиться в нору и сидеть. Я в такой норе третий месяц сижу, вокруг меня возвели стены стеклянного колпака дружбы, чтобы внутрь не попадала грязь и боль реальности. Вы сговорились не давать мне задумываться о проблемах, не давать впадать в уныние и депрессию, отвлекать меня и не давать расслабиться. Вы опекаете меня своей дружбой, я начинаю понимать, что был бы беспомощной куклой без вас.  Реально спасибо, но.. Но я не хомячок, которого можно посадить в пластмассовый шар, чтобы он бегал по квартире, и никто его не раздавил, меня нельзя держать в теплице. Нужно бороться, нужно барахтаться в нашем болоте, подавать иски, только для этого нужно сначала встать на ноги, иметь что-то за душой. Ты становишься злее, когда тебе есть что терять, вот что правильно.
-Витек, ты с жиру бесишься.- серьезно говорит вдруг Женька. – Нет никакого стеклянного колпака, есть мы, все вместе. Ты параноик, раз думаешь о всемирном заговоре и дурак, раз обвиняешь нас в том, что мы тебе помогли. – Он не обращает внимания на мои возражения, только отмахивается.-  Похоже, Никито был прав, говоря, что ты сумеешь быстро оправиться от удара, тебя только нельзя бить снова в то же место. Мы с тобой в любом случае, это не обсуждается. Братство тренажерки.- он смеется, глядя на меня веселыми глазами. –Мы только помогли тебе сделать первый шаг, дальше сам полезешь! А раз не хочешь, чтобы мы от тебя отстали, так сиди и молчи в тряпочку, ахаха.
-Жека, ты прямо философ,- усмехаюсь я в ответ.
10.
Оплакивать друга по-новому и лезть обратно в депрессию просто глупо, на носу уже август, а дальше – неизвестность и мне не до нытья. Был веселый парень Мотор, Ник Козлов, лучший друг, и нет его, как будто и не было. Глупо как-то все, и течет жизнь мимо меня, тягучая на жаре, как грязная вода Ваграна, в которую скидывают отходы переработки бокситов с заводов. Здесь жизнь еще есть, пусть грязная, неухоженная, заброшенная, как окраина города, уходящая в холмы и скалы, а там, на кладбище тишина, там жизни нет, одни комары, вот где для них раздолье. И друзей нет, тех, с которыми вырос, и тычешься из угла в угол, равнодушный ко всему, сам себя доведший до такого вот нервного истощения, глупость. Глупо было умирать в двадцать один год, наигранно, игрушечно все вокруг, как в сериале «Сверхъестественное», как в мыльной опере. Тупое убийство, у нас же не боевик, у нас тут жизнь или что? Почему так глупо и так несправедливо, и на душе так тошно, и жара эта стала символом моей беспомощности перед болотом, затянувшим нас всех? Дело по убийству закрыто, дело по аварии закрыто, семья Никиты уехала, Алина сбежала, у Геринга родных вообще не было, остался я, да еще парни из тренажерки, но они просто приятели, не друзья, мы с ними не делили душные костры на Вагране, не гоняли вместе по городу на разбитых велосипедах, не списывали  друг у друга напропалую на уроках в школе и парах в универе, получая потом одну четверку на всех. Мы просто вместе ходим на тренажеры, мы просто любим баскетбол, и они вытаскивают меня на свои соревнования. Женьку тоже пришибла смерть Никиты, он теперь чаще молчит, и музыка в качалке включается редко, еще бы, меньше недели прошло. Жизнь меняется, как речной поток, за пару месяцев. Авария была пятого июня, Никиту застрелили двадцать третьего июля, сегодня двадцать восьмое, через три дня август. Нужно опять соскребать себя со стенки, сжиматься в кулак и думать, что дальше? Водка мне не поможет, я, к сожалению, не пью, извини, Мотор, что не могу проводить тебя как следует. Но наш девиз я помню: мы своих не бросаем, мы команда, которая не сдается! Сдаются только квартиры и слабаки. А мы живем, за себя и за того парня, и вот это не глупость!
Все, Виктор Андреевич Неверов, кончай ныть и думай, как выбираться из ямы, в которой ты сидишь! Меня же звали в универе аналитиком, надо поддерживать планку. Что я имею, кроме слепоты и инвалидной карточки, даже без пенсии, я им, видите ли, ни в одну группу не подхожу, так что? Красный диплом дизайнера-технолога промышленных изделий и диплом художественного училища в дополнение по классу графики и черчения. В моей комнате, в углу у стены, в пыли стоит мой мольберт, его туда закинули после аварии, чтобы не мешался под ногами, лезу туда, выуживая его, устанавливаю трехногое чудовище посреди маленькой комнаты, поближе к столу, чтобы иметь ориентир в перемещении. Карандаш и бумага лежат там же, в ящике стола. Но так просто рисовать, как раньше, я не смогу, не видя бумаги, не чувствуя ее границ. Сзади слышу шаги матери.
-Думаешь рисовать? – недоверчиво спрашивает она.
-Не совсем. Слушай, выйди с моего компа в Интернет, у меня там есть закладка по всяким универским конкурсам, открой ее. – я наваливаюсь на стол и делаю вид, что всматриваюсь в экран, мать щелкает мышкой.
-Открыла, дальше что? Тут есть пара свежих объявлений,- она крутит колесико мышки, судя по звуку трения, листает ленту новостей сайта.
-Читай. – сгорая от нетерпения, говорю я. Она перечисляет несколько конкурсов для студентов, это мне неинтересно, прошу читать дальше, она бубнит себе под нос минут пять, потом что-то находит, и уже громче читает.
-Гранты для выпускников, фирма-партнер университета «Альянс». Мы занимаемся разработкой радио-управляемой машины на базе шасси WLToys A979. Максимальная скорость машины – 50 км/ч, поэтому нужно думать о прочности; машина для улицы, так что нужно думать о пыле и влаго-защищенности. Никто не будет ее специально топить, но лужи неизбежны. Нам требуется поддержка дизайнера для разработки кузова машины. Шасси мы будем использовать от WLToys A979 практически в неизменном виде. Так что можно отталкиваясь от него. Информацию по габаритам можно найти у них на сайте www.wlmodel.com/English/S... Наш дизайнер подготовил скетчи в Photoshop. Задача – разработать полноценную 3d модель для печати и последующего изготовления. С инженерной точки зрения мы предоставим все тех-требования, точки стыковки с шасси и будем максимально консультировать человека. Вакансия открыта.
-Дальше, еще несколько объявлений. Нужно будет подать резюме везде. – меня охватывает охотничий азарт, если бы у меня были глаза, они бы жадно загорелись.- Видишь, а ты не верила! Вакансии есть, а там прорвемся!
-Требования: Образование высшее. Ключевые навыки: Разработка внешнего вида изделий радиоэлектроники. Работа в дизайнерских программах. Условия: График работы 5/2 с 8.00 до 17.00 Заработная плата обсуждается по уровню квалификации кандидата Полный соцпакет Полная занятость, полный день. Форма подачи резюме.
-Так, скачивай форму, она у всех стандартная и заполняй, я продиктую, что писать. Скачала? Пиши. Виктор, город Екатеринбург, возраст. Требования к работе, должность: промышленный дизайнер. Опыт работы: студенческая практика, оформление эскизов. Образование: высшее профессиональное, Уральский горный университет, инженерно-экономический факультет. Профессиональные навыки:3D пакеты: CATIA‚ 3D MAX‚ VRay и др.
2D пакеты: Adobe Illustrator‚ Adobe Photoshop‚ Corel Draw. Тут не ошибись в буквах, диктую по слогам, это все дизайнерские программы.
-Погоди, как ты собираешься в них работать, это же безумие? – Мамин здравый смысл на меня не действует, сейчас мне без разницы.
-В каждой из них есть звуковая панель, плюс звуковая клавиатура для слепых – это стандартная компьютерная программа. К тому же я их хорошо знаю, четыре года не вылезал из каждой программы. Только модели сначала придется рисовать на бумаге, для этого я и вытащил мольберт. Пиши дальше.  Иностранные языки: немецкий, уровень средний,- я невольно фыркаю, - очень средний, со словарем. Доп. Информация: нет. Все, можно отсылать, только перепиши мне контакты работодателей. Связи налаживает сам универ, поэтому народу будет много, это минус. Если выиграть грант, это будет стартовым вложением. Ну, как тебе мой тщательно выношенный и спланированный (минут за пять) план?
-Должно сработать,- уверенно говорит мать, - придется поверить.
-А ты в меня не веришь?
-Ой, куда я денусь! – смеется она.- Только вот насчет разработанности плана, по-моему, он был составлен здесь и сейчас.
-Сдаюсь, расколола,- усмехаюсь я,- но жить надо здесь и сейчас, это слоган «Пепси», а я обожаю эту бурду.
Она треплет меня за отросшие боюсь представить до какой длины волосы.
-Ладно уж, обожатель неизвестно чего.
-Слушай, еще тебя дерну,- говорю я,- притащи мне, пожалуйста, из магазина техники за углом доски ДСП и гвозди для них, хотя нет, гвозди еще с прошлого раза остались. Мне нужно сделать опалубку для мольберта, сиречь границу листа отметить, чтобы знать хоть, где рисовать, и решить вопрос с линейкой для модели, спроси, есть ли у них такая, или я потом закажу в интернет-магазине.
-Не страшно тебе? Если проиграешь, - тихо говорит мать, я делано бодро усмехаюсь.
-Страшно было слушать, как другу гроб заколачивали. Я все не решался начать работать, боялся, чуть не опоздал. Теперь уже выбора нет: или я поступаю на работу, причем со свободным днем, чтобы лишний раз не мелькать в офисе с неуверенным видом калеки, прижавшегося к стенке, или ты оформляешь меня на инвалидную пенсию и садишь в коляску и копишь сто тысяч на собаку-поводыря, и мы вместе гнием, пока не сдохнем.  Гугл как-то говорил: ты просыпаешься и будь этим доволен, а я добавлю: при этом, просыпаясь, нужно быть уверенным в завтрашнем дне.
-И не нужно трепаться зря, а выполнять план быстрее,- смеется зараженная мной и моими идеями мама, - я в магазин, резюме отосланы. Если задержусь, холодильник найдешь.
-Само собой! – я возвращаюсь к изучению мольберта, придется прикидывать на глаз, сколько отмерять от цельной доски, а крепления у меня есть, остались еще от каких-то балконных перегородок, пока нам балкон не заколотили.
Мне реально некогда лежать и переживать о конце жизни и об ее смысле, и мечтать о скором воссоединении с друзьями. Жизнь – это спорт, тут нужно брать проблему штурмом и ковать, пока горячо. Если я не выиграю, то, скорее всего, сломаюсь окончательно, сейчас боль утрат нужно запихнуть поглубже в себя и не выпускать, не до нее. Они ушли, жизнь продолжается, а вот не рассмотрит работодатель мое резюме – тогда жизнь точно закончится, я не стану сидеть на мамкиной шее здоровенным инвалидом, который может только кряхтеть, перебираясь от кресла к кровати, мы это уже проходили, спасибо за урок! Набираю по памяти, с помощью звукового набора, телефон Жеки.
-Алло, Жень, не занят? В качалке? Мускулы еще не лопнули?
-Нет, конечно,- ворчит в трубку Жека. – Стас рядом, стоим в очереди, выскочили из качалки за колой, а тут дождь.
-Слушай, можете зайти минут на десять? Адрес знаете. И еще, захватишь ножовку?
-Не вопрос,- с готовностью откликается Жека,- с тебя закуска.
-Без проблем, холодильник к твоим услугам. И посуда грязная тоже.- Жека ржет в трубку и отключается.
Они со Стасом заявляются минут через десять, мать уже вернулась. Мы сидим над мольбертом, колдуя над ним еще минут сорок, врубив для развлечения музыку в чьем-то телефоне. За окном шумит дождь, а у нас тут тепло, правда отбили себе все пальцы молотком, пока подгоняли доски к креплениям. Дня за два я научился водить карандашом вслепую, по своеобразным лекалам – стандартам моделей машин, которые мы из фанеры сбили вместе с Жекой. А дальше их преобразовать это уже полет фантазии,  тут я справлюсь!
11.
Ответы обычно приходят через неделю. Отправил запросы двадцать восьмого июля, уже второе августа, меня колбасит от волнения, но приходится сдерживаться. Мать тоже сама не своя, мы играем, пытаясь обмануть друг друга, и оба проигрываем. Слоняюсь по квартире, как в начале лета, вожу пальцами по стенам, даже аудиокниги надоели, только музыку включаю, и бедный комп надрывается целый день. Август означает грозы, гром и темные ночи, немногим светлее окружающей меня мглы. Наконец-то с улицы веет холодом, окна уже не подержишь открытыми нараспашку, а комаров еще больше. В последний месяц лета они решили отыграться за упущенные возможности. Утром жара, в полдень, часов до четырех, гроза, потом свежий вечер с ярким солнцем и комарами. И тревогой, на карте мое будущее, что дальше? Я не собираюсь терять зря год, хватит мне реабилитации, мне на волю надо! На свободу, в нормальную жизнь, в жизнь без страха, пришибленности и ожидания ворчания по углам, как в маршрутках. У калеки какая жизнь? Нормальная, как у всех. В маршрутках, кстати, ко мне привыкли, кондуктор в семнадцатом автобусе, парень в хрустящей при движении униформе, специально окликает меня и ждет, пока я расплачусь за проезд. На перекрестках в городе каждый сам за себя, я стараюсь не лезть на перекрестки, но если никак не отвертеться, бегу за толпой, в направлении голосов. Голоса для меня объясняют многое, где, например, ухаб или рельс трамвая, о который можно споткнуться и упасть, когда человек бежит второпях через дорогу, он быстрее дышит, в этот момент кто-то обязательно разговаривает, перескакивая рытвину, он невольно повышает голос, и эти новые визгливые ноты можно научиться улавливать, это трудно и неудобно, но вполне осуществимо. В принципе все осуществимо, даже если вокруг тебя темно как в печке. И жизнь похожа на кубик рубика, с одной стороны все складывается, с других – ломается, но если ты поймешь, что к чему, ты сможешь, ты постепенно сможешь собрать неподдающийся кубик целиком. Да, вот только сигналов от шести фирм, куда я направил запросы, нет, и это начинает меня пугать. Неужели опять на диван с костылями и черными очками, которые я терпеть не могу? Лежать и смотреть в потолок и не видеть его, и ждать, как освобождения от всех проблем, пособия по инвалидности, превращаться в растение и висеть на шее матери и друзей? Черт, у меня четвертого числа день рождения, я загадал, что до него все наладится, единственное желание!
Четвертого дождь зарядил с самого утра, сижу за ноутбуком и слушаю аудиокнигу «Варкрафт». Ну не могу я без игр, что поделать, наткнулся на аудиокнигу, чуть в космос не улетел от счастья! Проблема: в игры вслепую не поиграешь, а «Варкрафт» вещь святая!
-С днем рождения! – мама нависает сзади, судя по аромату из коробки, со здоровенным тортом. Торт – ничего больше в жизни не надо, мать знает, как меня обломать, обожает говорить, какой я у нее сладкоежка, что верно то верно. –На столе, на краю стоит бутылка вина, красного, как ты любишь, открывай.
Нашарив бутылку, я ее открываю и на ощупь разливаю вино по бокалам. Мать явно в своем коронном платье, которое я не видел, но она его надевает только по праздникам, купила в начале июня и с тех пор оно не сходит у нее с языка.
-Мама, мне на электронку не приходили оповещения по вакансиям? – спрашиваю, прекрасно зная ответ.
-Нет,- вздыхает она. – Не беспокойся, сам же говорил, прорвемся. Подашь еще резюме, где наша не пропадала!
-Да уж,- неопределенно ухмыляюсь я. В дверь звонят, кого там еще принесло?
-Иди, открывай,- хихикает мать, я недоуменно смотрю на нее.
-Мама, кто там? Я же просил, никаких подарков, суеверие: пока не придет хоть один ответ ничего не праздновать, так нет ведь! Только бы там не стояли мамины родственники, грозившиеся приехать половину лета. Открываю дверь, тут же меня чуть не сбивают с ног, и с воплями «С днем рождения!» к нам залетают Жека, Стас, Тимур и еще кто-то с тренажерного зала. За месяц занятий  я вернул себе форму, ни в чем не отстаю от них. Народ забил наш маленький мирок доверху, Жека суетится со своими кроссовками, они ему малые и жмут, но зато найковские, не будет же он бренд выбрасывать! Стас, стиснув меня в объятиях, наконец размыкает тиски и деловито осведомляется, заказывал ли я вечеринку и есть ли у нас тут еда.
-Стас, для тебя у нас хоть ресторан,- говорю я,- только осторожнее, тут везде веревки. – Мое предупреждение прерывается треском и громким хохотом: Тимур у меня дома впервые, к веревкам для моего передвижения не привык, вот и сорвал добрую половину из них.
-Ну у вас прямо растяжки, - гремит он.- Жека, я не понял, где подарок? Только не говори, что мы его в автобусе забыли!
-Да, прикинь, Витек,- захлебываясь, рассказывает Стас,- как нас сейчас в маршрутке замели, в жизнь не додумаешь! Едем мы, значит, никого не трогаем…
-Зайцами едем, естественно,- бурчит Жека себе под нос,- потому что Тим забыл деньги. Стас делает вид, что не слышит, это ясно по тому, что он не сбивает ритм голоса и продолжает.
-Едем и тут бац – контролер. Куча людей в автобусе, продохнуть негде, а он возле нас выныривает. Ну, гоните деньги, мы отпираемся, нам одну остановку ехать, так он с ума сошел, грозился ментам звонить! Тут автобус останавливается, двери открываются, он орет, чтобы мы оставались на местах, мы валим как можем, только шум стоял. А он кричал вслед, что запомнил нас в лицо.
-Короче,- подводит итог Женька,- не ездить нам на семнадцатом номере.
-Да ладно,- удивляюсь я,- там контролер нормальный парень, он мне скидки делает. Иногда. Очень иногда. Ну. Вообще никогда.
-Он псих, реально. Ну его, Стас, доставай!- Парни выуживают какой-то хрустящий пакет, что-то скрипит, вроде воздушные шары. Они радостно вопят, стискивая нас с матерью заново.
-Значит так,- объясняет Жека,- тут двадцать два шара, я лично надувал.
-Мы это запомним,- усмехается моя мама, он распаляется и увлекается.
-И еще там в шаре пожелания от нас, на листиках.
-На рваных листиках,- заговорщически шипит сбоку Стас, - очень рваных, это я рвал.
-Стас, заткнись! – орет Женька, - не порти мне интригу. Пожелания чтоб прочитал, тетя Лида, ни одного не пропустите, мы вчера над ними мозги себе сломали. Нам Интернет самую-самую малость помог, только форму для подарка найти. Но это еще не все. – он пихает мне пакет. Догадываюсь, что сейчас он обводит всех собравшихся гордым взглядом.- С днюхой, Витек. Прими от нас эти электронные часы со звуковым оповещением и не опаздывай больше в тренажерку! А то мы уже устали объяснять вахтерше, что еще не все собрались.
Я ощупываю гладкие, довольно большие наручные часы с лакированным пластмассовым циферблатом. Внутри них что-то пищит и мне прямо в ухо выдает тонким голосом: два часа пятнадцать минут. Жека ржет над  вторым ухом, Стас дышит в лицо, ожидая моей реакции.
-Реально супер! – выношу я вердикт, наигравшись с часами вдоволь.- Где вы их взяли?
-Секрет фирмы! – грохочут те хором.- Да, кстати, а где угощение? Мы голодны, угостите несчастных,- это Тимур-то несчастный, его в два обхвата не обнимешь, еще хлеще Геринга! – мы промокли под дождем.
-Давай, Вить, разливай еще бокалы,- говорит мать,- и поскорее, а то нас самих съедят.
-Ну вы что, тетя Лида,- меломан Стас  лезет с претензиями на галантность, наверняка не вынув из ушей наушники с «Рамштайном».- такую хорошую женщину как вы мы не съедим ни за что!
От его комплимента наша компания сползает под стол в конвульсиях, Стаса просят заткнуться, он упирается и требует удовлетворения. Интересно, какая рок-группа поет про дуэли? Мы сидим почти до самого вечера, хором читая адресованные мне пожелания из воздушного шарика, прикольные прилагательные и неологизмы. Мама сидит вместе с нами, незаметно войдя в нашу команду, она по умолчанию признана своей. Жека включает телевизор, как раз идет чемпионат мира по футболу, игра третьей группы, мы рассаживаемся по креслам, стульям и полу, и напряженно вникаем в ход  игры, Стас оживленно растолковывает мне, что происходит на экране, Жека орет «Го-о-ол!», непонятно кому и кем заброшенный, но гол остается голом и мы отмечаем его, визжа во все глотки. Нет, лучше спорта нет ничего! Потом я прошу мать проверить мою электронку, секунду спустя она вылетает из комнаты, реально вылетает, Стас даже присвистывает.
-Все, Вить, дело выиграно! – она чуть ли не танцует со мной.- Три оповещения от трех фирм с предложениями занять вакансию в их штатах! –Я, забыв обо всем, дико ору и обнимаю всех подряд, Жека со Стасом таскают со стола оставшуюся еду, Тимур громогласно предлагает отметить мою победу.
-Так, - говорит он,- Парни, за Витька и его успехи в дизайнерском деле! Витек, ты не забудь нам смоделировать крутые автомобили и продать по дешевке!
-Не забуду,- ухмыляюсь я.
-Ловим на слове! – кричит Жека, - все, мне феррари красную, чтобы разгон до 300 км в час.
-Ага, и самолет еще, личный, - прикалываюсь я в ответ.- Стойте, парни, тост неверный. Раз пить, то за нас всех, за вас! Далеко бы я без вас точно не уехал бы, с костылем да полным минусом по зрению! За вас!
-За нас! – гремят пять голосов и звонко стучат друг о друга пять тонких бокалов. Победа полная! Теперь дела пойдут в гору, можно не сомневаться!

Эпилог.
Дела – полный улет! Все-таки договорился я с работодателем о свободном рабочем дне, умный оказался мужик. Проработал на него полных два года, моделировали радиоуправляемые машины, миникары для мелюзги. Мелюзга в восторге, Женька рассказывал, что его двоюродному брату такой купили, так его самого завидки брали. Говорит, там целый «Запорожец», хоть угоняй у шкета. А потом мы с Женькой и Стасом, которые устроились в энергетическую фирму вместе( технари не отстой, надо признать), решили открывать бизнес в родном городе. Магазин техники, и в дальнейшем, если раскрутимся, будет маленькая сеть магазинов. Женька хочет дойти до Москвы, мы пытаемся остудить его больную голову, получается плохо.  Сейчас бегаем по куче инстанций, оформляем вагон с документами. Хотим открыть маленькое товарищество, но, судя по объему документов, Стас решил расширяться и открывать целый торговый центр. Стартовый капитал копили еще с взятого мной гранта универа, теперь его должно хватить на первое время.
Я несколько раз пытался заставить Крымова снова возбудить оба дела, никак. Решили подавать два иска в суд округа, как ходатайства о повторном возбуждении. Три дня назад пришел ответ: оба дела возобновлены. Теперь у меня есть возможность прижать ту шайку и найти виноватых. Только так можно будет избавиться от груза вины перед друзьями, за которых  я не могу отплатить. Я не забуду вас, мои лучшие друзья, друзья с самого детства, я всегда помню нашу компанию с одного двора на Виноградной улице, в двух шагах от Ваграна. Славка, Сашка, Никита, вы не снитесь мне теперь каждую ночь, но уже второй год я вырываюсь летом из Екатеринбурга на пару дней, чтобы сходить к вам в гости, и сейчас приду, не сомневайтесь! Мы же своих не бросаем. Мать я тоже увез к себе, в Екатеринбург, квартиру пока мы снимаем втроем с Женькой и Стасом, Тимур загорает на своих югах, мы постоянно переписываемся, он ездил к нам на Новый Год, у него там у родственников целая ферма, зовет к себе.
Зрение мне вернуть невозможно, но меня вполне устраивает и жизнь без него. Прорвемся, где наша не пропадала, мы же вместе, наша команда парней с тренажерки. Среди мужчин надо быть мужчиной.  А в спорте только так: что бы не случалось, не падай. Не хочу даже думать, что было бы, не окажись у меня таких друзей, точно бы гнил на скамейке своего подъезда, в компании стариков и старух. А так, жизнь летит в небеса, на скорости феррари, 340 км в час.
Кстати, чуть не забыл, Женька первым из нас женился(все, пропал парень!), у его жены, Светы, куча сестер и братьев, и теперь наш молодожен усиленно сватает их нам со Стасом. Точно, сосватает мне на голову какого-нибудь крокодила, что я делать потом буду? Ну и ладно, думаю я, сбегая с его смотрин, зачем мне Светкины родственницы? Я себе еще круче найду, парни закачаются! А Стас вообще не хочет жениться, говорит, одни проблемы на голову вешать. По случаю Женькиного дня рождения у него дома была вечеринка, мы со Стасом ушли на кухню, взять еще пива, а Женька с женой остались. Она меня впервые видела, иду я обратно, пока Стас нарезает колбасы( мороженой, чертов Жека забыл ее вынуть изо льда, там зубы обломать можно) и слышу.
-Слушай, а почему ты не сказал мне, что у тебя друг слепой? – осторожно говорит Светка приглушенным голосом. Ну у меня-то слух острый, пришлось развивать.
-А это для тебя так важно? – удивленно спрашивает Жека. – Мне лично без разницы. Давай лучше положи мне свой салат, я его обожаю.- Черт, такие друзья дают мне надежду, а это дорогого стоит.
В Екатеринбурге сейчас жара, хоть тай на солнышке! Середина мая, а у нас уже тридцать градусов в тени, асфальт плавится. И, кстати, я до сих пор обожаю бегать в кинотеатр с друзьями, хоть мы не часто это делаем. Премьеры подходящей нет, а так – хоть сию минуту!
Мы с друзьями обещали друг другу быть всегда вместе и всегда возвращаться друг к другу, где бы судьба нас не носила. А в это я верю: если нас ждут, мы вернемся откуда угодно, хоть с того света. Если у нас есть дом, мы обязательно вернемся. И теперь я возвращаюсь домой!