Школа. Учители

 

Сейчас у нас у всех разные страны, разные профессии, разные судьбы.  Но одна планета и, рискну утверждать, - одна школа. И, если честно, она готовила нас к жизни в НЕ будущем мире. Да и мы, в общем, учились для школы, а не для жизни.    
          Все, что я изучал в школе, по жизни мне сгодилось мало. Кроме, конечно, любви к литературе, азов счета, письма, языка, общения и дружбы. Умение сохранять энергию и передавать тепло давалось не на уроках физики. Химию, к которой я питал органическое и неорганическое отвращение, я вспоминал лишь при смешивании спирта с водой. Математика так и не научила меня считать деньги. Анатомию и астрономию, (звездное небо и состояние невесомости), я постигал на скамейке с девушкой, пению и сочинению баллад я учился с ней же. На уроках труда я привыкал держать молоток и рубанок, но купать сына меня наставляла соседка, а пеленать его и стирать пеленки я научился сам. Домоводство преподавали только девчонкам, но кулинарствую я сейчас не хуже многих из них. «Основы жизнедеятельности», даже если бы они у нас были, умению работать локтями меня бы не научили. Скорее – их кусать. Географию я познавал в поездах, в стройотрядах, отпусках,  командировках. Литераторствовать меня в школе тоже не учили, и читать я начал задолго до нее.  Историю своей жизни я писал сам.
         Жизнь – сборник задач, но заглянуть в его конец, где есть готовые ответы, или списать у соседа, не дано никому. «Завтра» списать невозможно. И домашнее задание можно сделать только самому. Жизнь – диктант, в котором нельзя исправить все свои ошибки;  она – урок чистописания,  который  переписать набело, подтерев кляксы, не дано никому. В жизненном аттестате зрелости есть одна большая графа.  В ней – уроки мужества и гордости, сочинения по поведению, семинары искренности, факультативы доброты, лекции по скромности, экзамены дружбы и любви, (продленка по нежности была бы не лишней),  «лабы» по счастью, «хвосты» и переэкзаменовки по совести и порядочности, зачеты по здоровью, контрольные по супружеству и отцовству, практика  души, сессии и каникулы сердца…
      А еще никто не готовил нас к уходу. А этому должны учить в школе. Вместо этого учителя заставляли нас зубрить, что в прямоугольном треугольнике квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов и изучать строение инфузории-туфельки. Я пол столетия таскаю эту чепуху в голове и так и не нашел ей применения. Они заставляли нас учить английский, немецкий, французский алфавит, а не как  спросить дорогу к церкви. Я дожил до шестидесяти лет, и мне ни разу не понадобилось спрашивать дорогу к церкви, тем более, по-французски. Но они и словом не заикались о том, ЧТО я буду чувствовать, когда умрет кто-нибудь из моих близких, когда б;льшая часть жизни будет называться «ПРОШЛОЕ». А это обязательно случится с каждым.
       Исключают из школы жизни так же, как из любой другой. Только навсегда. Но не только за неуспеваемость или плохое поведение. Ставят тебе оценки и подписывают твой дневник  - люди, а выпускной экзамен примет ночной сторож Смерть.
     Переэкзаменовка на осень – это вряд ли. Остаться  на «второй год» тоже не удастся. Даже если ты по жизни круглый отличник и попросишь об этом у самого Директора школы.
     И все же. Прошло уже полвека, как я ушел из школы, но школа  не  ушла  из  меня.  До  сих  пор  мне снятся  сны  и вспоминаются разные эпизоды школьной жизни от начальных классов до последнего звонка. Я абсолютно точно помню прозвища моих одноклассников и имена моих учителей.
     Тогда я этого не умел, не смог сказать им. Теперь от всей души и сердца с огромным благоговением говорю, –
   
     Дорогие наши! Сегодня всех вас, работавших в то время,  нет в живых и только памятью своей, словами этими я и мои друзья-товарищи тех лет можем выразить свою любовь и благодарность за всё, что вы для нас делали.
          Среди вас были мастера-ремесленники «от сих до сих» и новаторы-энтузиасты, были понукатели, (а как иначе!), и дарители свободы; были «Делай, как я сказал!»,  и «Делай, как я!»,   столяры  и  краснодеревщики,  сеятели  и  ловцы, работяги-землекопы и садоводы-генетики, старательные музыканты и вольные композиторы. Но все Вы, мудрые и  терпеливые, честно и с любовью делали свое дело, - учили безграмотных созданий уму-разуму, вправляли мозги и выпрямляли осанку, отесывали нас, чурбанов, воспламеняли и вовремя окатывали холодным   душем. Вы готовили, настраивали нас   к   полифонии жизни. И если случались на поленьях сучки и задоринки, если из молодого семени прорастал    бурьян,   если   клавиша   на   инструменте западала, а струна, оборвавшись, хлестала Вас по глазам, по щекам, впивалась в сердце, - не Ваша вина.
           Вы делали нас, нашу жизнь,  получая дежурные букеты, коробки конфет, вазы к датам и, не войдя в Историю, ушли в нашу память. В Вечность. Простите нас, и еще раз спасибо, дорогие Люди, Учителя, Мастера, Наставники! Низкий Вам поклон!

Здравствуйте, Учитель, Вера Моисеевна!
Пишет окончательно отбившийся от рук,
сочинитель грез, мюнхгаузен рассеянный,
живший на «камчатке» часто, П. Скорук.

Парт случилась тьма, уроков – не измерено,
и оценку в жизни получил я не одну,
но теперь, как школьник, руку неуверенно
с парты деревянной, первой, в небо к Вам тяну.

Как Вы там, Учитель? Жизнь была  не плавная,
летом ветер северный насвистывал псалмы,
диктовала жизнь, но оказалось главное
то, что диктовали мне на уроках Вы.

Годы опадали листьями-страницами.
Пушкин, Чехов,  Гоголь, Лермонтов и Блок…
Звонкий и глухой, и твердый я сторицею
воздаю, Учитель, Вам за Ваш урок.

Поздно понимаем правду, что учительство,
словно материнство. То, что нацарапал мел,
наскрипели перья, как ни удивительно,
выучил теперь я, лишь под старость одолел.

Извини нас, Вера, так вот «на перерві» мы
звали Вас по-свойски! Школьный затихает гам,
но чем дальше школа наша номер первая,
тем она роднее и все ближе к нам.
 
Исполать, Учитель, Вера Моисеевна,
Вам за мудрость теплую, за искорку огня
в прищуре лукавом  и за то, что верили
Вы все-таки в меня!