Покаянное курлы

Родник был переполнен жаждой жизни. Вырываясь из тесных недр земли, он рассыпался брызгами, словно встряхивался, отфыркивался, и, собрав свои воды чуть ниже истока, мчался неведомо куда, то теряясь в высоких травах пролеска, то выныривая где-нибудь на песчаной промоине. «Куда несешься так, дуралей? – тихо засмеялся Егор. – Неведомо тебе, сколько всякой трухи и сора запорошат в пути твою прозрачную чистоту. На что ты будешь годен там, в чужой стороне? Разве что какой-нибудь грибник или охотник походя омоет в неглубокой канавке свои сапоги». Он подставил просоленные морем ладони под журчащую струю, плеснул в давно не бритое лицо холодной ключевой воды. Капли застряли в бороде – низко опустив глаза, он видел их, отражающих закатное солнце. И опять засмеялся, но теперь уже грустно, как будто увидел собственные слёзы.
– Ну, бывай, ещё встретимся, – сказал вслух, подхватил с пенька свою походную сумку, перекинул через плечо и зашагал к дороге.
Дорога привела его к погосту, за которым виднелся кусок свекольного поля, а там, дальше, начиналась деревня Хлебники. Верней, там жили её люди, а начиналась деревня как раз тут, у погоста. Вот и указатель со стрелкой вбит древком в землю. Буквы наполовину стёрлись, а стрелка – жирная, ей хоть бы что, видать, краски не пожалели. Егор сошёл на обочину и остановился перед калиткой с крестом на верхушке. Может быть, всего пару шагов отделяло его от последнего приюта матери. Наверное, даже сейчас, в уже опускающихся на землю редких сумерках, он сумел бы найти её могилу, хотя и не видел ни разу. Но он не открыл калитку: в памяти всплыло где-то когда-то услышанное: на закате дня нельзя тревожить покой умерших. А главное – не хотел он являться к матери утомлённым, пропитанным запахами дальнего поезда и пыльной дороги, обросшим бородой и с этой котомкой вместо цветов.
– Я здесь, мама, я рядом, – сказал он за ограду и постучал по калитке ладонью.
На душе стало как будто легче. Егор быстро зашагал вдоль поля, стараясь проскочить этот короткий путь, пока не встретился кто-нибудь из сельчан. Вряд ли его признают с первого взгляда – хотя как сказать: на нового человека взгляд у них цепкий и ум догадливый. Не так он хотел бы вернуться сюда, не так...
Отчий дом – вот он, с самого края деревни. На подворье трава по колено, лишь узкая бетонированная дорожка указывает направление до крыльца. Дом как-то поник, нахохлился, стекло в одном из окон разбито, а дыра заткнута тряпкой. Не прошло и года, как хозяйка его обрела новое пристанище, вечное, а уже то, на что положена была вся её жизнь, съедала разруха.
Егор постоял немного, сглатывая ком и унимая растревоженное сердце, потом нащупал под притолокой ключ и открыл дверь в сени. Пахнуло затхлостью – видимо, гнили от сырости ветхие мамины одёжки, в которых она работала в поле и ухаживала за домашней скотиной. Эти фартуки, ватники, кофты она не вносила в дом, вешала на гвозди в сенях.
Почему-то сначала он завернул в кухню, здесь всегда вкусно пахло, когда он приезжал. Может, не давая себе отчёта, он искал то, чего уже никогда не найдёт? Кухонное окно выходило на запад, и полкруга оседавшего за горизонт солнца было достаточно, чтобы не зажигать света. Егор огляделся. Сумка медленно сползла с его плеча и шлёпнулась на пол. Не надо трудов, чтоб догадаться: в доме кто-то живёт. Кто-то неряшливый и чужой. Свой не стал бы резать хлеб или овощи на столешнице, когда рядом на стене висит разделочная доска. Объедки были не убраны, над ними вились сонные осенние мухи. Едва сдерживая тошноту, Егор сгреб остатки чьей-то пищи в мусорное ведро, нашёл мыло и тряпку, водой из чайника дочиста вымыл стол. В голове зазвучал зуммер – первый признак надвигающейся боли. Егор крепко сжал челюсти – иногда это помогало не впустить боль, отсрочить на время её атаку. Ещё важно – отвлечься, забыть о том, что она рядом, заняться чем-нибудь посторонним. Он приоткрыл окно. Где-то замычали коровы, послышался женский оклик:
– Лыска, Лыска, опять мимо двора направилась окаянная!
Их корову звали Мелинда. Наверное, мама придумала, кто ж ещё. Мама была городская – пусть из райцентра, а всё же... Как её отыскал отец, Егор не помнил, хотя наверняка в детстве спрашивал. Он и отца уже плохо помнил. Мал был ещё, когда тот уехал на заработки – поднимать целину. Там и сгинул – «пропал без вести» числится. «Пропал без вести» – всё же не «умер». Может быть, жив, может, ему там где-то лучше. Когда думаешь так, обида не позволяет сильно скорбеть.
По бетонной дорожке зашаркали чьи-то шаги. Открылась дверь. Егор выглянул в сени. На пороге, окутанное полумраком, стояло несусветное чучело. В одной руке у него была толстая кривая палка, в другой – авоська с провизией.
– З-здр-асте, – испуганно сказало чучело. – Вы кто?
– Хозяин. А ты кто?
– Ж-жилец...
– Слава Богу – жилец, а я подумал, что домовой наяву мне явился.
– Не, я Федюнька, пастух тутошний, ну... по найму.
– И я тутошний... был, – старался Егор попасть в стиль общения. – Уехал когда-то, как ты, по найму, да и осел там, в приморье.
– А-а, так вы тётки Натальи сын? – почему-то обрадовался Федюнька. – Тот, что моряк?
– Скорее, рыбак. Давай, заходи, коли жилец, принимай гостя. – Егор щелкнул выключателем и опять изумился – ну и типаж...
Федюнька уже суетился – выкладывал на вымытый стол овощи, хлеб, поставил литровую банку молока, вытащил из тряпицы кусок просоленного сала. Егор тоже порылся в своей сумке, достал консервы и бутылку водки.
– Помянем «тетку Наталью», как думаешь?
Федюнька тоненько захихикал, глазёнки на морщинистом загорелом лице заблестели.
– А как же, как же... Беспременно помянуть нужно, по-людски чтоб... беспременно... – пытался он выражаться по-городскому.
– Знаешь что, друг мой ситный, пойдём-ка к колодцу, помоемся, мы же оба с дороги...
По первой пили не чокаясь. Закуска была отменная, Егор только теперь понял, как проголодался.
– Откуда у тебя, брат, такое богатство? – спросил. – Вроде, не пашешь, не сеешь, где попало ютишься, в лохмотьях с чужого плеча ходишь, а еда у тебя что надо, здоровая.
Федюнька ухмыльнулся, налил по второй. Но, прежде чем выпить, ответил:
– А люди на что? Я же коров пасу, денег за то не беру – зачем они мне? – кормят домами, по очереди.
– И много таких домов есть в деревне?
– Не-а, – тряхнул головой Федюнька и занюхал выпитое кулаком. – Колхоз вконец развалился, молодые в город сбежали, мужики от пьянки повымерли, а старухам корову держать, сам знаешь, не по силам. Кто сено косить будет? Тётка Наталья – мамка твоя – тоже свою Мелинду на козу Дашку сменяла, Марья, соседка ваша, сейчас её управляет.
– Всё ты, погляжу, знаешь, хоть и не местный. Родом-то сам откуда?
Федюнька не дал налить третью, прикрыл свою рюмку кривыми пальцами: нельзя, завтра вставать на заре. А вопрос не забыл, в прищуре выцветших глаз хитринка мерцала.
– Роду-племени я не знаю, потому не скажу, врать не буду. А говорят, будто маманька моя – перекати-поле – присела под стожком, вскрикнула разок и освободилась. Видал когда-нибудь, как непутёвая курица яйцо теряет? Присядет вниз хвостом, где приспичит, кудахнет, отряхнётся – и пошла, не оборачиваясь. А яйцо потом люди подберут, только языком поцокают. Так что мать моя – волюшка, а отец – белый свет. Федюньке везде найдётся и кусок хлеба, и лежанка на ночь. Вона сколько пустых изб по деревням, заколоченных, в бурьянах стоит.
– Что ж не снесут, территорию не расчистят – или власти на селе нет?
– А твою почему не снесли? Вот спалили б – а тут ты... хозяин. Захочешь – и меня вышвырнешь. Я не обижусь, потому как всё по закону.
– Мудрец... Сколько годов землю топчешь?
– А все мои. Может, сорок, может, все пятьдесят – кто считал?
– Тоже немало, как и мне. Пора бы и Фёдором называться, а ты сам себя принижаешь. Зачем?
– Фёдоров много, а Федюнька один на всю округу. Любого спроси – укажут.
– Ишь ты, пиарщик. Что ж, Федюнька, пора нам спать. Ты где себе место пригрел?
– Здеся я, на диванчике. В покои твои не заглядывал, можешь проверить – ни одной вещи пальцем не тронул.
– Мог бы и тронуть, – сказал, поднимаясь из-за стола, Егор. – Кому всё это теперь нужно? Тут и моего барахла полно, приоделся бы, ходишь как пугало.
– Ничего, – обиделся вдруг Федюнька, – коровы меня и так узнают, а людям до меня дела нет.
– Не дуйся, старик, – хлопнул его по плечу Егор, – я ж не со зла.
– А ты молодой? Ты посмотри на себя – сутулишься, бородища пегая клочками торчит. Супостат, прости Господи, тьфу.
Помириться не удалось, так и разошлись: один – бурча, другой – посмеиваясь.

~~~

Проснулся Егор от ощущения непонятной тревоги. Не качало. Не шумело за иллюминатором море. Не стучали колёса поезда. В теле была необыкновенная лёгкость. И совсем не болела голова... Может, он умер? Может, душа его, освободившись, летает сейчас в прохладной и вольной выси? Он даже чувствует поток свежего воздуха. А тишина какая! Разве бывает на свете такая ошеломительная тишина? В ней бы жить, жить...
Он открыл глаза. Из утренней мглы стали выступать и проявляться отдельные предметы. Старый шифоньер с открытой дверцей – внутри одежда на плечиках, он узнал рукав своей старой куртки, торчащий наружу, словно желающий поздороваться с хозяином. Мама ни за что не хотела менять свою мебель на более современную, сколько ни предлагал. «Сейчас делают из опилок, – выдвигала довод, – а это цельное дерево, века прослужит». Вот загадка: человек знает, что смертен, а заглядывает вперёд на века. Тумбочка, а на ней – нет, не может этого быть! – живая и даже цветущая герань. В углу небольшой телевизор – под иконами, он и раньше этому удивлялся, но молчал, чтобы не обидеть маму. Она чтила Бога и не чуралась мирского, это не мешало ей быть в ладу и с тем, и с другим.
Окно было открыто настежь – он вспомнил, что сам открыл, перед тем как лечь спать. Утро хмурилось тучами, они были клочковаты, как его борода, и не висели на месте, а неслись куда-то, перекатываясь и меняя рисунок. Лето, уже истратившее себя, всё ещё сопротивлялось осени, из последних сил гнало её в другие приделы. Природа цепляется за жизнь, как и человек, неважно, какова эта жизнь – горькая, вялая или цветущая. Но, увы, уступить придётся – так лучше сделать это достойно, без истерик и паники, никого не мучая и не ущемляя, оставив о себе память лёгкую и светлую.
Егор нашел в тумбочке острые ножницы, встал перед зеркалом, вделанным в среднюю створку шифоньера. Из-за туч пробился-таки лучик солнца, в комнате посветлело, и он ясно увидел своё лицо, отшатнулся. Не зря они подсмеивались друг над другом в рейсе. Изолированные от внешнего мира и от женщин на несколько месяцев кряду, мужики позволяли себе поблажку: кто вовсе не брился, чтобы дать коже отдых, а кто наоборот – брил «под нуль» голову, сохраняя таким образом будущую шевелюру, чтобы не пострадала от солёной воды. Зато перед прибытием судна в свой порт каждый крутился у зеркала не меньше любой девицы. Но в этот раз для Егора сложилась ситуация экстренная, повергшая его в шок, и было не до красоты.
Несколькими точными движениями ножниц он отхватил пегие клочья, потом тщательно подравнял всю растительность, придавая ей аккуратную, продуманную форму. Теперь не стыдно было и на улицу выйти. В деревне бороду не носили даже старики, он знал это. Но если побриться наголо, лицо будет в пятнах: там загорело, тут нет.
Федюньки дома уже не было, его пастушья палка тоже отсутствовала. Егор умылся во дворе под рукомойником, зачерпнул эмалированной кружкой воды из ведра, почистил зубы. Продрог. Росная трава мигом пропитала влагой войлочные тапочки, а сверху уже сеялся мелкий дождь. Вспомнилось заученное в школе: «Коси, коса, пока роса...» Он зашел в чулан – маленькую комнатку в левой части сеней, с крохотным оконцем, уже заплетённым паутиной. Тяжёлый кованый сундук с облупившейся краской и почти начисто стёртым узором стоял на прежнем месте. Егор поднял крышку. Здесь, среди маминых рушников, хранилась и его старая  одежда, сложенная шовчик к шовчику и сдобренная нафталином. Всякий раз, уезжая от матери в конце своего отпуска, он оставлял ношенную одежду, а сумку набивал банками с вареньем, свёртками с домашней колбасой, бело-розовым салом, вяленым окороком. Он тоже привозил маме деликатесы, в основном рыбные, она смаковала кусочек, одобрительно кивала головой, щедро угощала соседей. Предлагал он и деньги, но деньги мать не брала: «Вы молодые, вам нужнее, а у меня всё своё». Он спрашивал в недоумении: «Зачем ты моё барахло хранишь? Новое привезу». Она ж уносила охапку в чулан, приговаривая: «Дальше положишь – ближе найдешь. Пусть, кушать не просит». Теперь пригодилось, облачился – кум королю.
В сарае нашёл и косу, и брусок точильный – никто не позарился на чужое. Прежде не удивлялся бы – такой закон был и на судах: в голову не пришло бы запереть каюту на ключ. Старые моряки, профессионалы, блюли свою честь превыше всего, слово «вор» было страшнее слова «проказа». Всё минуло, перевернулось с ног на голову. Рыболовецкий флот в одночасье был разорён и прихвачен ушлыми ребятушками. Теперь новые хозяйчики формируют команду, набирая в неё молодых да сильных. И наглых. Сметут всё, что плохо лежит, в мгновение ока. А пикнешь – запомнят, не поздоровится. Поздно «качать права», когда по морскому стажу ты одной ногой уже на пенсии. Но где взять терпения, чтобы с таким беспределом смириться?
Егор со всего размаху шваркнул косой по траве – и пошёл, пошёл по подворью, стараясь не сбиться с ритма. Только по углам да у забора сбавлял размах, захватывал носиком непослушные стебли и острой пятой косы срезал их, отбрасывал на рядок. Руки помнят, ничего не забыли. Покосы ложились ровно, сгребать будет легко. Егор водил бруском по лезвию косы, оглядывал двор. Он словно раздвинулся, стал просторнее, а дом – дом помолодел и как будто подрос. Только заткнутая тряпкой дыра в окне портила вид. Но и это поправимое дело. Успеть бы... Эх...
Закончив работу, Егор наскоро попил вчерашнего молока с хлебом, нарвал в палисаднике осенних цветов, выуживая каждый стебель из зарослей сорняка, нашёл глиняный кувшин и наполнил его водой. От дома до кладбища – метров триста-четыреста: недалече мама переселилась, в свою землю легла. И ему тут будет место – тут, не на чужбине.
Могилу он нашёл сразу – по деревянному кресту, ещё не успевшему потемнеть; да и шёл целенаправленно – туда, где сгрудились небогатые плиты с повторяющейся надписью: Рудаков... Вся его родня тут – и дальняя, и ближняя. Некуда больше тесниться, но если придётся – и его примут, не обидятся.
Фотографии на кресте не было, только надпись на чёрной табличке. Это немного смягчило первый удар – если б сейчас глянули на него «оттуда» мамины глаза, он бы не выдержал. Надо было что-то сказать, подать голос, чтобы мама услышала своего сына, но обычное «здравствуй» здесь неуместно, а другие слова не приходили на ум. И он заплакал; слёзы сами полились по щекам, смешиваясь с каплями дождя и теряясь в подстриженной бороде.
– Прости, мама, – прошептал Егор и обнял крест, как обнимал прежде худенькие плечи матери. – Прости, что не был с тобой в твой последний час, не проводил, не бросил в твою вечность горсть нашей земли...
Он произнёс это как молитву, рождённую в душе, долго таимую там и теперь отпущенную в это отрешённое от всего безмолвие. В груди стало легко от пустоты, так легко, что он не почуял под ногами опоры и сел в мокрую траву возле могилы. На холмике стояла стеклянная ваза, и в ней торчал пучок восковых цветов. Егор обрадовался, что рукам нашлось дело, воткнул пучок в рыхлую землю, налил воды в вазу и поставил свой яркий букетик. Никогда прежде он не дарил маме цветов – их в палисаднике была пропасть. Зато жене своей, Полине, дарил часто – не то чтобы из любви, а просто так принято: женщине почему-то нужно время от времени преподносить розы. Неважно, что ты её содержишь, балуешь, исполняешь её капризы, потакаешь причудам, важно, что ты при этом не забываешь приносить ей цветы.
Он удивился, что сейчас, сидя у могилы матери, способен размышлять. Знает ли мама, почему её сын не приехал на похороны? Может быть, улетающая душа видит с высоты всё происходящее на земле? Может, ей дано хоть напоследок проникнуть в суть земных событий, подивиться суетности и мелочности живых и здоровых людей? Если бы так...
– И Полину, мама, прости. Хоть ты прости, я – не могу.

~~~

Он хорошо помнит тот приход из рейса. Полина встретила его в порту с букетом фиалок. Весна, красивая женщина и эти фиалки на фоне её светлого кардигана – все было как сказка, как сбывшийся сон, как предвестие чего-то радостного, предназначенного судьбой только ему, возможно, в награду за изнурительный рейс. Они еле допыхтели до порта на старой развалине, истрёпанной донельзя северными штормами. Несладко было всем, но им, механикам, досталось по первое число. Одно хорошо – в машинном отделении было жарко не только от работы, им завидовали матросы с палубы. Пароход часа два шмонали таможенники, но Егор знал, что Полина его дождётся. Ему удавалось время от времени увидеть её – пусть мельком, пусть издали – в толпе встречающих женщин. Он легко находил взглядом её фигуру – песочные часы на ножках, – потому что красивая женщина в толпе не теряется.
Собственно, встречи всегда им удавались. За долгие месяцы разлуки притуплялось всё негативное, что успели они накопить по отношению друг к другу. Полина была в том возрасте, когда «баба ягодка опять», – и опять, и опять он ревновал её. Впрочем, ревновал он и раньше, был уверен, что не без оснований. Доказательств у него не имелось, но это уже детали: измену, как и любовь, ощущаешь нутром. Были бы у них дети – всё бы шло по-иному. В своё время они хотели детей, но не получалось. Врачи говорили, что так бывает: оба здоровы, а не происходит. Выход есть: сменить партнёров, то есть – они поняли – развестись. Такие намёки со стороны они оба с возмущением друг перед другом отвергли, и осталась Полина его вечной любовницей. А как ещё воспринять не рожающую женщину? Но любовница, как известно, с годами приедается; конечно, любовник тоже, – да вот условия у них не равны. Пока он качается на волнах, она качается в чьей-то постели. Встречает его холёная самка, сытая той женской сытостью, которую по глазам прочтёшь. Но к его приходу стол был накрыт, в доме порядок, жена весела и понятлива. А там – адаптироваться не успеешь – опять в море. Он привык жить с этим паразитом в груди – ревностью, которая кислотой разъедает остатки их былой любви. Полина не дура, она тоже чувствовала перемену, но причиной считала его эгоизм и расшатанные нервы. Иногда ему казалось, что они не живут, а дотягивают жизнь друг подле друга, как дотягиваешь, сжав зубы, до конца какое-нибудь трудное дело.
Если бы она сообщила ему сразу, что произошло, он, в конце концов, простил бы её. Но сказала она на второй день, после застолья, после ночи утех – после того, как всё лучшее, что могла извлечь из их встречи, уже получила. Он сидел на диване, сжимая руками взорвавшуюся вдруг голову, и повторял: «Как ты посмела... Как ты посмела скрыть...»
– Но, Егор, ты не успел бы на похороны, пойми! Даже я не успела, приехала уже к свежей могиле. Ты бы мучился все эти месяцы, и Бог знает, что с тобой сталось бы.
– Идиотка! – закричал он от бессилия втолковать ей такие простые вещи. – Это же мама, моя мама! Она лежала в гробу, а я в это время, может быть, травил анекдоты! И вообще, почему ты всегда всё за меня решаешь? Что ты знаешь о моей работе, о моих возможностях, обо мне самом, наконец? Сидишь в своей лаборатории, за студентами колбы полощешь – не успела она. Я бы успел, я бы всё бросил. Есть самолёты, меня бы отправили, там люди – люди, а не жлобы... – Он задыхался, подбирая слова побольнее, и сам верил в то, что говорит. – Я знаю, ты этого и боялась... ты боялась, что я сорву свой рейс и не получу бабки. Всё тебе мало, всё тебе надо...
Полина молча смотрела на него, лицо у неё было страшное, искажённое презрением и ненавистью. Это был конец. Несколько дней они жили по разным комнатам, не общаясь, не выказывая даже намёка на примирение. А потом Егор ушёл в спаренный рейс – подфартило.

~~~

– Прости нас, мама, – повторил Егор и поднялся с влажной земли. – Я буду часто приходить к тебе, оставайся с миром.
Он сполоснул руки остатками воды из кувшина и, обходя могилы, выбрался с кладбища. Ему не хотелось возвращаться в пустой дом, только теперь он начинал верить, что мама покинула его навсегда. В раздумье он постоял на дороге и, сунув кувшин под мышку, направился к роднику.
– Ну, здравствуй, вот и я, – с легкостью сказал он живому существу, и поток откликнулся быстрым, ликующим говором. Казалось, вот-вот разберёшь слова и познаешь что-то очень для себя важное.
Егор вспомнил вдруг, что купил на перроне, перед самым отходом поезда, у долговязого молодого разносчика первую попавшуюся книжку – скоротать время. Книжка оказалась не то медицинская, не то философская, но местами весьма занятная. Вот таким же ликующим, упоённым слогом там описывалось воздействие на организм человека одной маленькой капли природной чистой воды. Двигаясь по организму, она собирает информацию о всех его неполадках и отдаёт свою, целебную, вобравшую всю силу и мудрость Космоса. Он почему-то поверил автору, но дочитать не смог: от напряжения глаз при тусклом освещении вагона закололо в висках, нарывом запульсировало в правой стороне черепа. Егор испугался, что накатит в дороге, бросил книгу на багажную полку, да и забыл там. А жаль. Но главное он всё же запомнил. Что проще? Он подставил кувшин под струю, наполнил его до краёв и отхлебнул глоток. Остальное взял с собой, дня на три хватит. А можно и ежедневно прогулки делать, по крайней мере, будет определённая цель. И вообще, надо ж сопротивляться, что это он – опустил руки, раскис, как барышня. Конечно, то, что сказал судовой врач, страшно, но это ещё не окончательный приговор. Теперь, когда боли не повторялись, поверить в ошибочность предварительного диагноза было реальнее. А тогда он здорово сдрейфил, чуть с ума не сошёл от такой перспективы.
 
~~~

Они ловили кальмара в южных широтах. Промысел шёл успешно, но Егора это не радовало. Не отдохнувший после прошлого рейса, да ещё получивший такую нервную встряску дома, он чувствовал в себе липкую слабость. Одолела бессонница. Чтобы не вертеться ночь на узкой койке в каюте, он добровольно брал на себя «собачьи вахты», когда сон валит с ног здорового мужика. Потом начались не проходящие головные боли. Егор выпросил у судового врача Головатько целую упаковку анальгина. После таблетки боль на короткое время стихала, но вскоре наверстывала своё. А однажды, едва сдав свою вахту сменщику, он грохнулся в обморок прямо в машинном отделении.
Оказалось, что Головатько давно наблюдал за ним. Когда Егор окончательно пришёл в чувство, доктор сказал без обиняков:
– Вот что, старик, такими вещами не шутят. Тебе надо срочно пройти обследование. Снимайся с рейса – и чем скорее, тем лучше.
– Рехнулся, доктор? Из-за головной боли? Меня экипаж на смех поднимет! Надеюсь, капитану ты такого не ляпнул?
– Ещё нет, но ляпну. Это моя обязанность – понимаешь? Ты о своей работе печёшься, я о своей. Загнёшься тут – меня по судам затаскают.
– Слушай-ка, Головатько, так твою-перетак, что ты меня страшилками пугаешь? Можешь конкретно сказать – говори, а не можешь – отлипни, без тебя тошно.
– Конкретно – без аппаратуры не могу, а предположительно... Видишь ли, парень, такие синдромы бывают при опухоли мозга. Кстати, как у тебя с памятью – сбоев не замечал?
– «Все, что было не со мной, помню», – еще хорохорился Егор, а сердце уже замирало от паники.
Через пару недель в район лова пришёл наш танкер с дизельным топливом. Судно ошвартовалось в иностранном порту для дозаправки. Капитан вошёл в положение – выдал Егору трёхмесячную зарплату – и на танкере отправил домой.
Чего только он не передумал за время пути! В итоге пришёл к трём главным выводам. Во-первых: ни за что не ложиться в онкологию; будь как будет, по Божьему промыслу, не зря, видимо, говорят: врачи лечат, и только Бог исцеляет. Во-вторых: ни при каких обстоятельствах не пасть на руки Полине, не дать ей возможности такого реванша. И в третьих: если суждено лечь в землю в его пятьдесят три года, то – рядом с мамой. Всё. Заклеено и запечатано.
По прибытии он даже не заглянул в свою квартиру – взял билет на поезд и помчался навстречу предрешённой судьбе.


~~~
Когда Егор подходил к дому, дождь припустил вовсю. Поднялся ветер, срывал с деревьев успевшие пожелтеть листья, и они – не кружась, а сразу плашмя – прилипали к земле, к забору, к телеграфным столбам. Осень вступала в свою полную власть.
В сенях Егор снял мокрую одежду, надел сухую. Заодно подобрал кое-что для Федюньки – вернётся промоченным до костей. Из кухни всё время доносился какой-то странный звук – словно капало из неплотно завёрнутого крана. Но в доме нет водопровода, мама считала, что хватит колодца и нечего зря тратить такие деньжищи. «Вы всё равно здесь жить не согласитесь, а я привыкла». Хорошо, что Егор настоял провести газ. Потом мама благодарила его и не понимала, как могла обходиться без газовой плиты раньше.
Он вошёл в кухню. Капало с потолка, и капли падали – Егор расхохотался – точным прицелом в банку из-под молока. Однако смешного мало – придётся чинить крышу. Неизвестно, сколько ему здесь жить, а Федюньке точно – здесь зимовать.
То ли он продрог под дождём, то ли дом отсырел, но Егору было зябко даже в свитере. Зря не спросил у Головатько, даёт ли опухоль в голове температуру в теле. Скорей всего – да, как всякий воспалительный процесс. Только бы не ослабнуть сейчас, когда ещё не сделано самое важное, последнее, что он обязан сделать для мамы.
Егор принёс из сарая дров, растопил печку, уселся перед огнём на низкой скамеечке – мама ставила на неё ноги, когда шила или лепила пельмени. Дрова были сухие, горели пламенем. От весело пляшущих языков, беспрестанно меняющих форму и оттенки цвета, нельзя было оторвать взгляда. Он вспомнил, как мальчишкой любил смотреть на пожар после удара молнии. Местность была здесь болотистая – это потом осушили, погубив тем самым и речку за селом, – грозы не проходили мимо, не послав стрелу в дерево, сарай, а то и в жилой дом. Каждый раз после взрывного удара сельчане выскакивали на улицу, вглядывались, где горит. И вот что странно: никогда не било дважды или трижды. Метнув разряд в определённую цель, туча тяжело поворачивала в сторону и уползала прочь, унося за собой струи спасительного дождя. На пожар со всей округи сбегались люди – с вёдрами, лопатами, баграми. А быстрей всех неслась детвора – успеть насмотреться на это «ух ты!», пока не затушили. Жажда зрелища была для них, пацанов, сильнее ощущения чьей-то беды. И лишь когда вместо жилища оставались дымящие головешки, нечто похожее на чувство стыда утихомиривало их, и потом они уже не делились впечатлениями, старались вообще не вспоминать о пожаре. До следующего раза.
Звуки тяжелых мужских шагов по бетонированной дорожке двора вывели Егора из оцепенения. Шаги были не Федюнькины – тот шаркает стёртыми башмаками с чужой ноги. Стукнула дверь в сенях, кто-то нашаривал ручку двери, ведущей сюда, в закуток, где горела печка. Егор встал, помог открыть – и лоб в лоб столкнулся с высоким пожилым мужчиной в клеёнчатой куртке, по которой стекали капли дождя.
– Егор, ты? – первым узнал гость. Переступил порог, протянул руку: – С приездом, что ли?
– Здоров, Степан, проходи, – признал и Егор. – Рад тебя видеть в здравии. Снимай дождевик, сушись вон у печки.
– Наслежу тут, – глянул Степан на свои заляпанные грязью кирзачи. – Подай сюда табурет. Ничего, ничего, мне здесь удобно. – Он сел у порога, поскреб пальцами седую щетину. – А я вижу – дым из трубы валит, а Федюнька-то ещё на выпасе. Как бы, думаю, чужой не залез, много тут и чужих ходит, нащупывают дешёвый участок для дачи. Поубегали, значит, из сёл в города, а теперь ищут природу, тишину, воздух. Я не про тебя, не про тебя, не обижайся. Тебе и природы хватает, и воздуха, разве что земли под ногами недостает. Тоже не сахар, по правде сказать, работёнка. – Он приподнялся, повесил дождевик на крючок. – Знал бы, что ты, прихватил бы с собой нашей, ржаной, за встречу.
– У нас там с Федюнькой осталось немного со вчерашнего вечера. Будешь? Только с закуской туго – сало да ломоть хлеба.
– Х-ха, чего лучше...
Они перешли на кухню. В банку всё ещё плюхалась вода.
– У тебя что, с потолка самогон капает? – пошутил Степан.
– Если бы. Крыша, видать, прохудилась. Дождь кончится – посмотрю.
– Что ж мы, два лба здоровых, под эту музыку будем водку пить? Грош нам цена, значит. Давай-ка, тащи из сарая стремянку, слазаю на чердак, заткну чем-нибудь.
Степан был лет на семь старше Егора, а по внешнему виду – так и на все, пожалуй, семнадцать, но ещё крепок и деловит, как прежде. За его хозяйскую хватку, за то, что не попустительствует в работе вчерашним своим собутыльникам, сельчане выбрали его когда-то бригадиром колхоза. Руководящая жилка, похоже, и сейчас билась в нём.
– Ну вот, – сказал Степан, спускаясь по шаткой стремянке, – пока постоит. Там надо лист шифера поменять, раскололся. Возьмёшь у меня – есть, кажется, среди прочего. У меня, брат, в загашнике много чего есть. Как стали колхоз рушить, кое-что подобрал – всё равно, думаю, прахом пойдёт. Мне даже коня оставили бригадирского, никто не хватился. Без коня в хозяйстве никак: ни вспахать, ни дров привезти – ничего. Всю деревню обслуживает, я даю. Не бесплатно, конечно, сам понимаешь...
 Сели за стол. Степан ребром ладони провёл за воротом фланелевой рубахи, словно проверил, не жмёт ли, удобно ли будет запрокинуть голову. Выпили. Пожевали сала с хлебом.
– Да-а, – вздохнул Степан, – когда-то у твоей матери и лучок в огороде рос, и редиска, и всё другое. Хорошая была женщина, работящая, спокойная, ни с кем свару не затевала, а вот же, значит, износила сердце – и всё, конец. Царствие ей небесное.
Помянули. Степан помолчал для порядка. Но язык уже развязался, просился в работу. Егор знал за Степаном эту черту: говорить – и чтобы внимательно слушали, учились у него уму-разуму.
– Так я о чем... В города, значит, поубегали, а чуть что – дай, отец, помоги, трудно. Берут без зазрения совести – и дети, и зятья, и невестки. Вот Алёна моя... Помнишь дочку мою – Алёну? Вышла за такого хмыря – лишь бы в город. Ну, вышла и вышла – живи, детей уже двое, не сироти. А хмырь, не будь дураком, сел мне на шею. Да так хитро сел, что Алёне и на ум не придёт. Вот, значит, пишет мне: папа, разводимся, загулял, дома не ночует. А кому бы он был нужен? Но ей этого не скажешь, вышла – живи. Папа, значит, вытряхает кубышку и едет в город, мирить. И вот же, скажу тебе, нутром чует, чёрт плешивый, когда у меня кубышка пополнится. Это как понимать, а?
– Может, зря ты Алёну к такому, как выражаешься, хмырю насильно пристегиваешь?
– А куда я её пристегну с ребёнками? К себе? Я не вечный. И Зося моя уже едва ноги таскает, ревматизмом который год мучается. Пока могу – буду давать, ничего не попишешь. Слава Богу, что конь есть да телега, всё ж не на себе работу волочь. А и его кормить нужно, дороже коровы обходится. Вот я гляжу, значит, ты двор окосил, трава под ногами валяется. А я бы забрал, коли позволишь. Трава жёсткая, не на корм – на подстил сгодится. А я тебе шиферу дам. И окно у тебя онучей заткнуто, стекло дам.
– Степан, ты сдурел, что ли? Торгуешься, как на базаре.
– Э-э, то ещё не торговля, – прищурил Степан хитрый глаз. – Это я тебя только прощупывал. Неизвестно, кого из тебя город сделал. Видел я твою кралю, приезжала. Такой бабе под каблук попадёшь – червяком, брат, закрутишься.
– Брось, не разговор это. Прощупал? Выкладывай, к чему клонишь. Или давай выпьем, по-простому, тут ещё чуть осталось.
Выпили. Вышли подышать на крыльцо. Дождь кончился, в лужах лопались последние пузырьки.
– Ты к нам надолго или как? – спросил Степан словно бы между прочим.
– Как получится, – уклончиво ответил Егор. – Памятник на могилу надо поставить. Не подскажешь, где заказать можно?
– В райцентр надо ехать. Найдёшь быстро: выйдешь на автовокзале, а там за углом – помнишь, Дом пионеров стоял? – там теперь чего только нет, мастер на мастере – авто-мото-вело-фото, я называю.
– От райцентра я пешком шёл, через лес.
– Ну и зря. Кое-что у нас ещё сохранилось. Автобус трижды в день курсирует: утром, в обед и вечером. Так что поспеешь... А земля у тебя тут за год выгуляла, отдохнула, хороший урожай принесёт. Сколько здесь – соток двадцать пять-тридцать, наверно, будет?
– Слушай, Степан, не крутись ты вокруг да около, я не красна девица – обихаживать. Говори, что хотел. Свои же люди, в конце концов.
– Вижу теперь, что свои. – Степан засунул в ухо мизинец, покрутил там, вытер палец о брюки. – Так вот, значит: не против будешь, если я на твоём участке овёс посею? А взамен – чем скажешь: работой или деньгами...
– Ещё раз услышу...
– Понял, понял, спасибо. – Он хлопнул Егора по плечу.
– Только, боюсь, что не моё уже это, – продолжил Егор. – Более полугода прошло, я о наследстве не заявлял, потерял, наверное, право.
Степан повернул голову, удивлённо вгляделся в Егора.
– Твоя ж в нашу управу ходила, заявление там оставила – в море, мол, и всё такое. Твоей конторой заверено. Как вы там живёте, в своих городах, в лицо хоть друг друга узнаёте, муж да жена?
Егор смутился.
– Ладно, меня это не касается, – сказал Степан. – Где там мой дождевик? – Уходя обернулся: – А с Федюнькой я картошки пришлю ведро, капусты, огурчиков бочковых. Сегодня моя очередь его кормить.
Дрова в печке прогорели, и в жарком зеве мерцали, то вспыхивая, то угасая, красные угли. Так же неровно пульсировали мысли в голове Егора. С одной стороны, Полина поступила разумно, обеспечив ему право наследства, а с другой – не для того ли только она и поехала, заранее зная, что к похоронам не успеет? Документ справить успела, побеспокоилась... Нет, лучше не думать, обида ещё не прогорела, как эти дрова.
Притащился Федюнька. Мокрый, усталый, злой. Принёс продукты.
– Переоденься, кормилец. Я тебе сухое тут приготовил. – Егор протянул свою одежду, которую носил ещё в молодости. – Бери, по плечам тебе не слишком велико будет, а длинновато – так закатаешь.
– Лучше бы ты кипятку приготовил, – пробубнил Федюнька. – Пора уже коров на зимовку ставить, какой из этой жухлой травы корм, только скотину мучить. – Злился, но одежду принял, пошёл в угол переодеться.
– Сварим в мундирах, не возражаешь? – спросил Егор, принимаясь за картошку.
– Ты хозяин, тебе и решать.
Егор с укоризной качнул головой, но промолчал – ещё и с Федюнькой спорить?
Ужинали с аппетитом. Федюнька чистил картоху ногтями, нисколько не обжигаясь. Мял её ложкой в тарелке и ел, запивая огуречным рассолом.
– Я воды принёс из родника – хочешь?
– Водой не насытишься. Вона сколько её на мне было.
– А я выпью.
Федюнька ел аккуратно, стараясь не запачкать новые брюки. Лицо его понемногу светлело, уже не было на нём прежней угрюмости. Взглянул на Егора чуть виновато, не зная, как смягчить свою недавнюю неприветливость.
– Бороду, вижу, подправил. Тебе идёт, – нашёл, наконец, зацепку.
– Ты тоже красив. Ещё бы патлы остричь.
– Сгодится и так. Зимой теплей будет.
– Нам с тобой, Федюнька, к зиме нужно дом подготовить. В четыре руки мы быстро справимся. И дыры залатаем, и лоск наведём. Будем жить, как короли, во дворце.
– Во дворце, думаешь, счастье жить?
– А что – нет? Какой же дом тебе нравится? Ты их много повидал, наверное?
Федюнька отряхнул руки от налипшей кожуры, улыбнулся щербатым ртом:
– Я люблю, чтобы окна – со ставнями, а на ставнях – резные узоры: белое с голубым.
– Без вопросов. Будут тебе резные ставни, я обещаю.
Федюнька опомнился:
– Да это я так... Ты спросил – я ответил. Лучше расскажи, как день прожил. Небось, в ящик пялился да стрелялки смотрел?
Егор поднял руки над головой, потянулся – аж в костях хрустнуло.
– Я, не поверишь, никогда ещё так подробно не жил.
Федюнька застенчиво опустил взгляд. Он понял!.. Он понял то, что сказал, но сам ещё толком не осознал Егор.

~~~

Степан был прав – «авто-мото-вело-фото» Егор нашёл быстро. В одну дверь вошёл – заказал ставни резные, в другую – надгробный памятник из мраморной крошки. Взгляд тянулся к дорогим монолитным плитам, но Егор понимал, что в деревне этого не одобрят. Мама была простой женщиной, как все, жила без шика, и смерть её украшать – неприлично.
До автобуса ещё оставалось время, и Егор отправился побродить по городку. Райцентр жил своей будничной жизнью и был скучен. По улицам с рёвом и лязгом проносились грузовики; там что-то разгружалось, тут рыли котлован под фундамент какой-то стройки; звучал матерок рабочих, спешили по своим делам озабоченные прохожие. Егор со своей праздностью был здесь неуместен и одинок. На пути попалось почтовое отделение с переговорным пунктом, и его вдруг озарила идея. Он удивился, как эта мысль не пришла в голову раньше.
Главный бухгалтер Татьяна Васильевна Ковалева трубку взяла сразу, как будто его только и дожидалась там, в своём кабинете с обилием кактусов. Сколько шоколадок и коньяков перетаскал он за годы в этот кактусовый кабинет! Зачем – сам не знал, так было принято: главбуху – конфеты, кассиру – остаток от круглой суммы. Моряку сгребать себе мелочь в окошке кассы считалось зазорным.
– Алло, я слушаю, говорите.
– Татьяна Васильевна, добрый день. Это Рудаков беспокоит, механик списанный, – взял он шутливый тон, чтобы расположить к себе женщину.
– А, Егор Дмитриевич, слыхала, слыхала. Вы где, в больнице?
– Нет, я в деревне, надо сперва мамину могилку до ума довести, а потом уже о своей думать.
– Тьфу-тьфу, что вы такое говорите! У вас, мужчин, чуть где кольнёт – уже конец света. Держитесь, а главное – лечитесь. Всё обойдётся.
– Спасибо на добром слове. Но я к вам, Татьяна Васильевна, не за этим. Я расчёт за предыдущий рейс не успел получить...
– Знаю, знаю. Не беспокойтесь, он на депоненте, никуда не денется.
– Мне деньги сейчас нужны, Татьяна Васильевна, я матери памятник заказал, то да сё. Нельзя ли сюда переслать? Я продиктую адрес.
Трубка молчала, потрескивая. Он ждал ответа, как приговора: главбух была дамой капризной и своенравной, с мужчинами не церемонилась.
– Ты сознаёшь, Рудаков, – услышал он свойское обращение, – сколько теряешь за пересылку по почте?
– Сознаю. Это не имеет значения. Мне хватит.
– Ну-ну... – Татьяна Васильевна не терпела небрежного отношения к деньгам. – А заявление? Нужно письменное заявление, заверенное нотариусом. Слова к делу не пришьёшь.
– Я вышлю, вышлю, – обрадовался Егор. – Буду вечным у вас должником...
Ему показалось, что в трубке хмыкнули. Он понял, какую сморозил глупость. Там уже знали, что его век недолог. Быть может, последняя воля – значит,  деньги пришлют, не посмеют ему отказать.
Вот и он влился в суету города, не выглядел больше белой вороной. Носился чуть не бегом от почты к нотариусу и обратно. Успел, всё успел, даже продуктов закупил, сколько в сумку вместилось. Хватит перебиваться Федюнькиными подачками, теперь они заживут...
Когда приехал в деревню, уже смеркалось. И всё же, едва открыв калитку, он заметил перемены. Трава со двора была убрана, вместо тряпицы вставлено целое стекло, а под окном приткнулись к стене два листа шифера.
Федюнька нелепым, жалким комочком ютился в углу дивана, кемарил. Егор включил свет.
– Сумерничаешь, коровий начальник?
– Тебя дожидаюсь. Картохи остыли, поди.
– Отставить картохи. Мы с тобой, друг, отныне пируем. На-ка, разбирай сумку, а я умоюсь пока.
Рукомойник был полон воды – постарался Федюнька, ждал. Егор тряхнул головой, отгоняя накатившую вдруг сентиментальность, – так и себя скоро жалеть начнёшь. Когда вернулся с полотенцем в руках, стол был завален провизией, а Федюнька стоял и хлопал глазами, как будто увидел что-то диковинное.
– Я тебе ещё ставни резные заказал, месяца через два будут готовы, – подбавил чудес Егор.
Федюнька  с удивлением уставился на него.
– Мне? – решил, что ослышался.
–Тебе, тебе. Мне они вряд ли понадобятся. – Поняв, что окончательно запутал этого наивного человечка, Егор сказал напрямую: – Ты, Федюнька, живи тут, всегда живи. Может, мне когда стакан воды подашь. А помру – запомни, Федюнька, крепко запомни – рядом с моей мамой могилку выкопаешь. Я на тебя рассчитываю и надеюсь.
Федюнька, уже совсем сбитый с толку, ткнул пальцем в кусок сырого мяса:
– И что с этим делать? Пропадёт же, ещё не зима.
– Постой, у мамы был холодильник – где он?
– А я знаю? Может, у Марьи, она за тёткой Натальей ходила, варила ей и стирала, а та отдала. Где ж ещё?
– Стоп, – осенило Егора, – о какой Марье речь? Это та конопатая девушка, дочка тётки Настасьи, подруги маминой?
– Ну да, Марья рябая, старая дева.
– Так уж и старая...
– Сама по себе-то не старая, а старая дева, потому как замуж никто не взял.
– Отчего же никто не взял?
– Так ить рябая, вся в ряботинье, как меченая, – выходил из себя Федюнька, не умея объяснить то, что для деревни было просто и ясно.
– Ну ладно, ладно, давай перекусим, я знаю, что с этим делать. – Егор сгрёб лишнее на край стола.
После ужина он уложил часть купленного в пакет и отправился со двора. У соседей в окнах ветхого дома горел свет. На стук железной калитки отодвинулась занавеска, и женское лицо расплющилось на стекле. По городской привычке Егор постучал в дверь, но тут же опомнился и открыл её.
– Не пугайтесь, – спешно сказал с порога, – свои.
На голос первой вышла старуха, опираясь на самодельную клюку. Вгляделась подслеповато, признала:
– Егор!.. Марья, это ж Егор приехал! А я не поверила, что в селе бают. Думаю, приехал бы – так зашёл. Марья, иди, привечай гостя!
Марья выплыла из горницы боком, смущённо улыбнулась, прикрывая рожком платка рот.
– Чего ты стесняешься, Маша? – подбодрил Егор. – Мы же с тобой в школу вместе ходили.
– Так уж и вместе, – фыркнула Марья. – Я в первый класс, а вы в последний.
– Да, да, – поспешил он загладить свой казус, – ты намного моложе, я помню. Спасибо тебе за маму. И за телеграмму спасибо. Но я был в море тогда, не смог...
– Надолго пожаловал? – строго спросила старуха, клюкой пододвинув ему табурет. – Садись, в ногах правды нет.
– А где есть, тётя Настасья? – спросил он, присаживаясь. В чём, по-вашему, правда жизни? Может, её вообще нет?
Старуха оперлась обеими руками на клюку, как солдат на винтовку. Смотрела на Егора, соображала что-то.
– Ан, есть правда, – решила наконец, – есть. Тебя что сюда привело, парень? Матери уже не докличешься. Жить здесь тебе не с руки. А примчался, что-то тебя притянуло.
– Тоска, тётя Настасья, тоска.
– То-то. Бывало народ скажет: «Журавли за море летают, а всё одно курлы». Ты по своей земле твердо, небось, ходишь, а твоя приезжала – будто из милости туфелькой до травки дотрагивалась. Вот и правда тебе, сынок.
Марья стояла в сторонке, скрестив руки под грудью и светясь круглым, как тарелка, лицом. «Экая тарелка в горошинку», – сам себе улыбнулся Егор.
– Что стоишь столбом? – стукнула клюкой об пол старуха. – Неси угощение гостю.
– Нет, нет, – жестом остановил Марью Егор. – Я сыт. Мы с Федюнькой уже поужинали. Был в городе сегодня, мяса купил, колбас – а девать некуда. Забирайте, нам столько не осилить. – Он протянул Марье пакет.
– Знамо, как вы с Федюнькой поужинали, сухомятку жуёте. Щей горячих поешь. Марья, разогрей там...
Он снова остановил хлебосольных женщин. Согласился лишь на стакан козьего молока – слышал, что полезное очень.
– Все хвори излечивает, – подтвердила старуха. – Пей, коза ваша, приходи и пей. А тушуешься – Марья приносить будет. Ваша коза, и холодильник ваш, пользуйся. Нам чужого не надо, можешь забрать.
Егор испугался, что чем-то обидел старуху. Пришёл благодетелем, а нужно было – просителем. Бедные – люди гордые, ранимые. Ты запросто, от души, а им кажется, что подачка.
– Тётя Настасья, я ведь к вам с челобитной, не откажите.
– Не барыня – челом предо мной бить. Надобно – говори.
– Мы с Федюнькой, действительно, сухомяткой давимся. Кулинары из нас никакие. Давайте договоримся: мои продукты – ваша стряпня. Что сами едите, то и нам плеснёте в тарелку. А за труды я вам отдельно платить буду, деньги у меня есть.
– На кой ляд нам твои деньги, – грозно сказала старуха. – На посмешище людям выставить хочешь? Это ль работа – щей наварить? Марья приносить будет, не желаю, чтобы Федюнька тут что ни день топтался.
Егор посмотрел на кроткую Марью и понял – она согласна. Быт, кажется, налаживался как нельзя лучше.

     ~~~

Шли дни. Жизнь в деревне приобретала для Егора более-менее чёткую систему. С утра он шёл на прогулку. Маршрут был всегда один и тот же: к роднику, с попутным заходом на кладбище, и обратно. Потом он завтракал и намечал себе какую-нибудь работу. Залатал крышу, вставил в окна двойные рамы, смазал скрипучие двери, навёл порядок в сарае. Чем больше делал, тем больше новой работы видел. Дров на зиму, пожалуй, не хватит, надобно позаботиться. Дорожка возле крыльца утопталась, и сюда собиралась дождевая вода со всего двора. Колодец стоял без крышки, в него залетали дружно опадающие с деревьев листья. Надо было ещё оформить права на наследство, но для этого предстояло топать в дальнее село, в Комаринку, а взявшаяся за дело осень размыла, развезла дороги, и он откладывал со дня на день. В обед приходила Марья, приносила горячую пищу и козье молоко. Она уже немного освоилась, не закрывалась платком, но была тихой по природе своей, Егор почти не замечал её присутствия. Федюнька бездельничал. Выстрогал себе дудочку из прута и пиликал что-то одному ему известное. Коров на выпас уже не выгоняли, у Федюньки был заслуженный отдых.
Однажды почтальонша принесла Егору денежный перевод. Она взглядывала то на Егора, то на бумажку с немыслимой для её понимания цифрой, и руки у неё тряслись, как у пьяницы. Егор сунул ей в карман куртки несколько купюр и проводил до калитки. Она ещё долго оглядывалась на дом, словно там поселилась чума, а непослушные ноги никак не уносят её от опасности.
Вечером вдруг приковыляла тетка Настасья, постучала клюкой в калитку. Егор вышел, боясь услышать что-то недоброе. Жизнь его устоялась, и он не хотел ничего в ней менять. Даже мелкие неприятности – например, заболела Марья – уже бы выбили его из этого блаженно-сонного состояния. Старуха войти отказалась – каждый шаг ей давался с трудом.
– Ты вот что, – сказала, отдыхиваясь, – ты поехал бы с Марьей на мельницу. У нас тут жита мешков шесть собрано, надо смолоть, свинье подмешивать нечем. Попроси у Степана коня с телегой да помоги Марье, сама не управится.
– А она не могла мне сказать об этом? Надо было вас посылать?
Старуха махнула рукой – мол, что с неё взять.
– Соромится, – пояснила. – Непутёха, прости меня Господи.
– Далеко ехать? – спросил Егор, скрывая досаду.
– Верст пять будет, в Комаринку, там ещё мелют, люди сказывали.
Оказия сама шла в руки. Егор принял это за добрый знак.
Пока собирались, пока ждали повозку, грузились, время подкралось к полудню. Тучи раздвинулись, давая возможность солнцу глянуть на сырую, озябшую землю.
– Может, и не будет дождя, – сказала, вглядываясь из-под руки в небо, тётка Настасья. – А клеёнку всё же возьмите, намокнет мука – пропадёт. Да Марье вожжи отдай, не гонобенься. Леском езжайте, леском, по обочине – Марья знает, там не застрянете, – напутствовала старуха.
Наконец, выехали. Когда выбрались на колею, Егор перехватил поводья: неловко мужику, что баба правит. Марья не возражала, сидела прямая, серьёзная, и что у неё творилось в душе, Егор догадывался. Много ли надо для простого женского счастья? – Чувствовать себя под защитой надёжной мужской силы. Так было, так есть и так всегда будет, во всех слоях общества – от крестьянки до королевы.
Пока мололи, Егор уладил свои дела в местной «управе». Там даже обрадовались его появлению – нерешённый вопрос тяготил местных чиновников, не шибко владеющих тонкостями ситуации.
Марья ждала его возле мельницы, как условились. Егор закинул мешки с мукой на повозку, подсадил Марью, сам пристроился рядом, дернул за вожжи – поехали.
День быстро склонился к вечеру, казалось, в одно мгновенье. Вот было ещё видно дорогу, а свернули в лесок – и уже только умный конь чувствовал колею.
– Озябла? – спросил Егор.
Марья молчала. Он повернул к ней голову и наткнулся на её взгляд, блестящий, полный преданной благодарности. Егора словно кнутом огрели. Это он был обязан этой добросердечной женщине, безропотно принявшей на себя заботы сначала о его матери, а теперь о нём самом. Это он должен смотреть на неё благодарным взглядом – он, а не она... Видимо, он слишком резко натянул поводья, потому что повозка остановилась. Марья понукнула коня, ловко намотала длинные вожжи на слегу повозки:
– Иди сам, дорогу домой знаешь.
Егор принял её действия за намек. Он обернулся, подправил мешки, сделав подобие изголовья, медленно, готовый в любой момент отступить, уложил Марью на спину. Всё ещё не веря в её согласие, скатал в жгут подол её юбки и опять подождал. В сумраке белели её крепкие бедра, а ниже колен ноги были темные – загорелые. Рука потянулась туда, к белизне. Теперь уже никакая сила не остановила бы его – он хотел этой плоти, он жаждал её до гула в ушах. И всё же у него достало терпения не напугать женщину своим неистовством. Она и без того была как замороженная, оцепенев от собственного греха. Он сам раздвинул её ноги. Слившись в единый силуэт на фоне серых мешков, они лежали, почти не шевелясь, а повозка покачивала их, как лодка на волнах, и каждая колдобина, в которую попадало колесо, доставляла неимоверное, безумное, почти животное наслаждение...
Федюнька, подобравшись комком в уголке дивана, блаженно пиликал на своей дудке.
– Не надоело? – спросил Егор, шумно отряхивая с одежды налёт муки. – Вставай, готовь рюмки, пьянствовать будем.
– С чего ты такой весёлый? – поинтересовался Федюнька. – Говорят, миллионщиком стал – правда?
– Уже знаешь. Откуда?
– Деревня всё знает. Спит, а видит. В деревне каждый забор с глазами, а каждая баба с языком – во! – Он показал руками, с каким.
– Ещё повод есть – я дом на себя оформил. Документ мне пока не выдали, подписи какие-то собрать нужно у ваших начальников, но дело уже на мази. Давай, давай, бока не отлёживай.
Федюнька спустил на пол босые ноги, покрытые цыпками. Егор отвернулся – перед глазами ещё мелькала картинка куда приглядней.
В этот вечер Егор напился. Федюнька доволок его до кровати и бросил, он сам едва стоял на ногах. Егору всю ночь мерещились глазастые заборы, и тошнило от цыпок на Федюнькиных заскорузлых ногах. Под утро видения исчезли, и он провалился в сон.
Похмелье было тяжёлым. Егор попробовал шевельнуть рукой, но она пластом лежала на одеяле. Тело было чужое, непослушное. Он испугался – неужели инсульт? Хотел позвать Федюньку – голос только сипел сквозь спёкшиеся губы. Егор откашлялся, облизнул губы шершавым языком, набрал воздуха в лёгкие и закричал:
– Федюнька, чёрт!.. Воды!..
Это усилие словно разорвало опутавшие тело верёвки. Егор попытался подняться, но боль пронзила голову – аж в глазах заискрило. И всё же это была похмельная боль – никакая иная, он достаточно опытен, чтобы определить. Дурацкий организм никогда не давал ему напиться без последствий. Хорошо – не нагадил вокруг себя, хоть и тошнило. Он снова позвал Федюньку, и снова тот не откликнулся. «Тоже немало употребил, человеческий заморыш. Может, сгорел на фиг или сердце не выдержало?» Пришлось кое-как встать, сжимая руками голову. Федюньки не было ни в кухне, ни во дворе, ни в туалете за сараем.
Егор плюхнул в лицо горсть воды из рукомойника, отряхнул брюки от катышек одеяла, набросил на плечи куртку и поплёлся к Степану.
– Дай мне кружку рассола, – сказал с порога, – Богом прошу.
– Хорош, – посмеиваясь, оглядел его Степан. – С кем ты так кумовался?
– С Федюнькой, с кем же ещё. Пропал, заморыш. По всему двору искал – не нашёл.
– И не найдёшь. Он ещё затемно из деревни ушлёпал.
– Куда? – удивился Егор.
– Известно куда – налёживать новое место. Федюнька нигде больше сезона не задерживается, чтобы не привыкали. Всю жизнь в одной деревне кормить не будут. Раз тут живёшь – уже не наймит, а свой, обживайся как хочешь.
– Куда же он под зиму? Пропадёт! Я ему весь дом предоставил – живи. Вот дурачок.
– Зачем ему дом, да ещё при хозяине? Он вольная пташка. А зиму пересидеть – угол всегда найдёт какой-никакой. Федюнька твой – не простая голь, а голь перекатная, на одном месте его никаким калачом не удержишь.
Егор выпил бочкового рассола, пожевал огурец, а от опохмелки наотрез отказался – даже думать об этом было противно. Степану он поверил – и не поверил. Федюнька, конечно, чудак малохольный, но добровольно отправиться в ад из рая – значит, совсем ума не иметь. У него ж только подаренные Егором одёжки и ни гроша в кармане. А вдруг... «Говорят, миллионщиком стал...» – вспомнил Егор. Горячей вспышкой полыхнуло в груди, и он почти побежал по деревне к своему дому.
У ворот стояла крытая грузовая машина с надписью на брезенте: «Ритуальные услуги населению». Возле неё топтались два мужика, ещё не старых, но тусклых, как этот осенний день.
– Не подскажете, Рудаков здесь проживает?
– Я Рудаков, – ответил Егор.
– Принимайте заказ. Устанавливать сами будете или договоримся?
– Договоримся, – сообразил Егор. – Минутку, я только деньги возьму.
Он забежал в дом, открыл тумбочку, на которой стояла и всё ещё цвела герань, известно, чьими руками обихоженная… Деньги были на месте, он даже пересчитывать не стал, видно – никто сюда не лазил.
Через пару часов на маминой могиле уже стоял в оградке стандартный надгробный памятник. Егору казалось, что именно теперь мама навсегда удалилась из этого мира, обрела обустроенный приют и не желает, чтобы её беспокоили. Егор до глубины души почувствовал себя осиротевшим, никому на свете не нужным. Всё потеряло смысл. Почему он так испугался напророченной Головатько болезни? По сути, своё предназначение на земле он исполнил, большего ему не дано.
Он не пошёл к роднику, поплёлся сразу домой. Марья принесла обед, Егор пожаловался ей на Федюньку, предположил:
– Думаю, он вернётся. Как прихватит мороз пятки, бегом прибежит.
Марья неопределённо покачала головой. Федюнька её не интересовал.
– Садись, пообедаем вместе, составь мне компанию, одному – кусок в горло не лезет.
Она не возразила, но ела мало, стесняясь лишний раз поднести ложку ко рту. Егор подумал, что надо бы выказать ей какой-то особый знак внимания после того, что случилось в повозке, как и положено после первой близости с женщиной. Что ж это он, ей-богу...
– Завтра поеду в город. Напишешь мне список, что нужно купить?
Она кивнула.
– А тебе лично что привезти? – Он старался говорить ласково.
– Мне?.. Ничего. У меня всего достаточно.
– Но я хочу. – Он взял её за руку. – Может, вместе поедем? Купим тебе платье или сапожки.
– Ой, что вы! И без того по деревне уже толки идут... Будто мы... Ну, понимаете.
– Почему «будто», мы не «будто», мы на самом деле. Ты боишься?
– Нет, нет, – торопливо сказала она.
– Ну-ка, давай проверим... – Он подхватил её на руки и отнес на Федюнькин диван в углу кухни...

~~~

После побега Федюньки Егору пришлось заново создавать систему своей деревенской жизни. Теперь он по утрам долго валялся в постели, потом выпивал стакан козьего молока. Иногда заходил к Степану. Кое-что спустя рукава подправлял во дворе или в доме. Обедал, лениво забавлялся с Марьей, получая от их неспешной возни гораздо больше удовольствия, чем прежде от жарких постельных баталий. Сейчас он ничего никому не доказывал, и ему не лгало податливое, послушное женское тело. Никто не хлопал его по набирающему объём рыхлому животу, не разглядывал глубину залысин на голове, никто не совал в рот жевательную резинку, освежающую дыхание. Иногда по вечерам он включал телевизор, сквозь рябь смотрел «Новости», убеждался, что войны нет, страна как-то живёт, и им друг до друга нет никакого дела. Он опускался, опускался всё ниже на илистое, мягкое и тёплое дно обывательства, страшился этого, давал себе слово встряхнуться и не видел в том надобности. Один раз в неделю он ездил автобусом в город, закупал продукты, отдавал их Марье, а больше от него ничего и не требовалось.
В какой-то из дней ему привезли ставни – он и забыл об этом заказе. По ярко-голубому фону были прорисованы белые узоры – всё, как хотел Федюнька. Сейчас это выглядело смешно, нелепо, он отказался от установки, забросил эти лубочные картинки в сарай. «Вот вернется дуралей-путешественник – вместе поразвлечемся».
Егор заплывал жиром, дряхлел. А Марья, напротив, становилась бойчей, энергичней, лицо её сияло, озаряя веснушки каким-то глубинным, внутренним светом. Он ревновал её к жизни, но ревновал так же лениво, как потом подчинял себе.
– Ты изменилась, Маша, – сказал он однажды, лёжа на спине и разглядывая потолок. – Что с тобой происходит?
– Ребёночка жду, – заалела лицом Марья.
Он дёрнулся, словно сквозь тело пропустили электрический ток, приподнялся, вгляделся в неё – не сочиняет?
– Как – ребёночка? Я ж помирать приехал! – вырвалось само по себе.
– Помирай, – за шутку приняла Марья, – я ребёночка для себя жду...
Внешне казалось, что жизнь его и дальше катится прежним порядком. Он и сам так считал. Но внутренняя работа уже бродила в нём, не выдавая, однако, никакого практического результата. Голова постоянно была наполнена мыслями, но ни одну он не мог ухватить разумом. Так длилось до конца ноября. Земля подмёрзла, в воздухе кружились мелкие редкие снежинки – зима проводила опробование своих арсеналов. От неё теперь не сбежишь в южные широты, как прежде бывало. Впрочем, пароход, с которого его так бессмысленно списали, сейчас – если по графику – на переходе в свой порт. Недели через две у причала соберутся жёны – кто ждал и кто не очень, будут махать руками, приветствуя своих тружеников моря и терпеливо топтаться на месте, пока таможня не даст добро. Возможно, придёт и Полина, будет выискивать взглядом на палубе силуэт мужа. А может, она уже знает, что на судне его нет? В таком случае знала бы и то, что он смертельно болен, кинулась бы искать. Деньги ему высылали сюда – найти просто. Нет, не знает она, ждёт. Все недоразумения, которые возникли между ними, давно быльём поросли, не впервые. Что же он делает здесь, в этой глуши, где днём воет ветер, а ночью собаки – и сам готов взвыть вместе с ними? Он ест, пьёт, тупо спит с Марьей – и кто даст гарантию, что ребёнок точно от него? Почему не Полина, почему Марья? Он стар, ему уже пора нянчить внуков... «А ты ещё и подлец, Рудаков. Мало что трус – ещё и подлец».
– Маша, – позвал он с Федюнькиного дивана, где отдыхал после обеда.
Она мыла посуду в пластмассовом тазу, но казалось, что вглядывается не в таз, а внутрь себя, поглощённая своими новыми ощущениями.
– Маша, а как твоя фамилия? Я забыл.
– Калюжина. Мария Игнатьевна.
– Что за фамилия, – скривился Егор. Бульканье, а не фамилия. Ребёнку дадим мою.
– Нет, – твердо сказала Марья, – мою.
– Посмотрим, – не стал он спорить. – А как ты думаешь, будет девочка или мальчик?
– Мальчик, – эхом отозвалась Марья. – На девочку сильно тошнит, а я хорошо хожу.
– Маша, – опять позвал он, – у тебя велосипед есть?
– В деревне у всех есть. Как без велосипеда?
– Дашь покататься?..
Наутро он уложил в сумку бутылку коньяка и коробку конфет, которую как-то купил на случай, взял у Марьи велосипед и покатил в Комаринку.
– Хочу переписать свой дом на Калюжину Марию Игнатьевну, – сказал пышнотелой деревенской красавице, которая в прошлый раз оформляла ему документ. – Это для вас – презент, – выложил перед женщиной коньяк и конфеты.
Та покраснела, скосила взгляд на уткнувшихся в бумаги сотрудниц.
– Причём здесь презент? Ваше право. Вы можете оформить дарственную. Согласны?
– И причём как можно быстрее... пожалуйста. Мне надо идти в рейс.
– Что ж вы так долго раздумывали, если торопитесь?
Егор не ответил – её это не касается. Главное, он теперь знал, что надо делать.
Но, оказалось, главное не это. Самым трудным было сообщить Марье, что он уезжает. Изо дня в день откладывал разговор, наконец, твердо решил: завтра. Вечером затеял уборку – надо было вымести за собой весь мусор. Вытер пыль с подоконников, полил герань, намотал мокрую тряпку на швабру и поелозил под кроватью. Вместе с комками пыли выкатилось что-то твердое, продолговатое. Это была Федюнькина дудка. Егор обтёр её краем рубахи, прикрыл боковую дырочку, дунул. Дудка издала противный мышиный писк. Последний привет от Федюньки. Всё, что имел. И вдруг он увидел выход – Федюнька ему подсказал.
Егор заторопился, стал собирать вещи, хотя собирать было не многим больше, чем у Федюньки. Сумку он спрятал за печкой, чтобы Марья до поры не углядела.
В эту ночь он был с ней особенно нежен, не отпускал до рассвета. А когда затихли её шаги за окном, включил свет, нашёл в чулане кусок старых обоев, завернул в них приготовленные с вечера деньги и дарственный документ на дом, перевязал шпагатом, положил на кухонный стол. Подумал – и вывел карандашом по обоям: «Я вас не оставлю».
Через полчаса за погостом его подобрала попутная легковушка.