В гармонии с душой

               
«Ну вот и добрались!», - облегченно, и уже не озираясь по сторонам, проговорил Алексей Николаевич, снимая с телеги сначала жену свою с царственным именем Марго, а затем и их троих ребятишек. «Красиво, не так ли?»,-продолжил он, показывая на дремавший под снежным пологом суровый таежный лес.
«ПапА! А здесь Вы тоже доктором будете?», - спросила его старшая дочь Алька. Алексей Николаевич тяжело вздохнул. И все потому, что был он родом из «недобитых», с самого детства жил под фамилией и отчеством отчима, даже дорогая его сердцу Марго узнала об этом только тогда, когда покатилась страшная, все и вся пожирающая на своем пути, вторая волна сталинских репрессий. Именно в то жуткое время, чтобы уберечь свою семью от «нечаянного поклёпа», погрузил Алексей Николаевич все самое необходимое на телегу, да и двинул в далекое староверческое поселение с необычным названием Сизим.     «Сизим, открой дверь!»,-пошутила Маргарита, стараясь разогнать то тяжелое чувство черных туч, сгустившихся над их жизнью.
В село это редко ступала нога «чужака». Староверы селились так, что даже в самые лихие годы советской власти сложно было их сыскать – они и в ту временную жуть оставались кусочками допетровской Руси. Среди дремучей тайги уютно смотрелись старинные лиственничные избы с узорными наличниками, суровые мужики с окладистыми бородами, женщины в туго повязанных, сползающих на лоб, платках, все - в стёганках и телогрейках.  Величали друг друга исключительно по имени-отчеству. Почта в тот таежный уголок не приходила, от пенсий старообрядцы и вовсе отказались. Даже на образ хозяйствования суровая таежная природа наложила свой порядок. Лето в этих местах короткое, а зима приходит с крепкими морозами. Пахотные земли с большим трудом отвоевываются у леса, в долинах по берегам реки. Поселенцы выращивали хлеб, сажали огороды. И тайга всегда прокормит: охота, кедровые орехи, грибы, ягода. А в реке и хариус, и таймень. Единственные люди, которых государство не смогло загнать в свою матрицу, «руссейшие из русских», чутко оберегали свой быт, свой мир. Сами старообрядцы называли свой уголок Беловодьем. 
И жил в этом миру, по одному ему известным причинам, давний друг отчима Алексея Николаевича, в прошлом известный земский врач, светило стоматологии, хотя на селе все его величали просто фельдшером Кузьмичом. Именно по совету Кузьмича, который нет-нет да и наведывался в райцентр, решился Алексей Николаевич на такую жизненную перемену.     Время было позднее. Таежные сумерки быстро сгущались. Сначала приветливо заскрипела калитка, впускающая во двор, а затем и незапертые двери, ведущие в сумеречь сеней и в горенку, где стоял большой деревянный стол, две длинные скамьи по обе стороны от стола, странной формы умывальник в углу и огромный бак с водой. Основную часть комнаты занимала огромная печь, где ярко пылали поленья – Кузьмич постарался, ждал сына своего друга, готовился. На печи дымился чугунок с картошкой, а на столе в мисках были разложены грузди, брусника, соленые помидоры и огурцы, моченые яблоки и янтарного цвета запашистый таежный мед, в который младший Котька сразу же запустил свою руку.
Алексей Николаевич с Кузьмичем вышли из избы и присели на жалобно зароптавшее под ними высокое крыльцо. «Ну и ладненько, вот и добрались», - каким-то бережным и успокаивающим голосом проговорил Кузьмич. «Сюда-то уж точно ни один сельсоветчик не отважится наведаться. Давно понимают, что к добру это не приведет. А я для сизимцев свой, и ты таким станешь, будем надеяться…». Совсем скоро, под поговорку Кузьмича «Нет перины, нет кровати, да мягки у нас полати», все трое ребятишек сладко засопели на печи. Алексей Николаевич, испробовав черничной наливочки, собственноручно приготовленной Кузьмичом, понимая, что врачебной практики в полном ее понимании быть в этом, забытом всеми уголке, быть не может, крепко задумался над вопросом: «А чем же здесь заниматься?»  Всем троим одновременно в голову пришла идея – Школа! Ребятишек в староверческих семьях всегда много. А вот школы в Сизиме в то время не было совсем.  Да и староверы не очень-то торопились отправлять своих детей на учебу к «кому попало». У них были свои правила и свои догмы.
Большая изба «о пяти комнат» трудами Алексея Николаевича, Маргариты и Кузьмича превратилась в школу. И все бы было хорошо, если бы были хоть какие-нибудь учебники… Дорога из Сизима до ближайшего райцентра не позволяла даже крепкой телеге проехать. Нужно было иметь запасные колеса со специальными ободами или ждать зимы. Выдумка – нередко мать необходимости: и бабушка предложила сделать свои самодельные учебники. Тёмными вечерами, под свет лучины, выписывали Алексей Николаевич с Маргаритой печатным шрифтом Азбуку. В восемнадцати экземплярах! А затем раздобыли старую печатную машинку, с еще дореволюционным шрифтом. Кузьмич, с помощью стоматологических инструментов, переделал шрифт: рука пречиста всё причистит. И вот тогда Маргарита напечатала более пятидесяти учебников по основным предметам начальной школы, которые создавали и придумывали вместе с супругом.
В силу особенностей веры и культуры, исторически всегда гонимые, жители таежного села не сразу пошли на контакт. Сложно было растопить лед недоверия, ведь жили-то по своему уставу, да и школа у них считалась «диавольским» местом, а знания в виде сводов правил старого, дониконовского Писания дети получали у смотрителя монашеской кельи отца Панфила на специальной заимке. С Панфила и начали. А когда все-таки удалось убедить Панфила в необходимости хотя бы первичного образования, с предложением ввести свод правил в образовательную программу, то школа заработала.
Истинная жизнь человека – та, о которой он даже не подозревает. Почти четыре года прожил Алексей Николаевич со своей семьей в этом селе.
Приняли их старообрядцы в свою общину. Вместе сеяли для собственных нужд рожь, пшеницу, ячмень, овес. Вместе убирали серпами урожай. Марго научилась ткать и вязать из тряпочек дорожки и коврики, шить лоскутные одеяла.
Старообрядцы отличались своим отношением к некоторым обычаям традиционного календаря. Так, на Масленку, как и прочие русские сибиряки, катались с песнями на конях, съезжали с гор на санках, пекли блины. В Вербное воскресение собирали веточки верб, освящали их в моленной «кадили»,  но, в отличие от «никоньян», не стукали ими ни людей, ни скот. В Страстную неделю хозяйственными делами не занимались, а духовно готовились встретить Пасху: молились, читали душеполезную литературу. А чтили свои традиции свято, в гармонии с душой…
В семье Алексея Николаевича прочно и надолго прижились слова «мамонька и батюшка».
 До самой кончины вспоминала Марго, как недоверчивые поначалу староверы, с грустью провожали их в «большой мир», снабдив в дорогу гостинцами, которых хватило еще на несколько месяцев вперед.
Это были сильные и самостоятельные, добродушные и трудолюбивые люди, счастье которых в любви к Богу, своим детям и природе.
В путь благословил и отец Панфил: «Бес нас стращает, а Господь хранит и призывает к осторожности…»
И долго еще стояли селяне у дороги, неотрывно глядя в след удаляющейся телеге, шевелили губами и творили напутственные молитвы. А мои дед с бабушкой с грустью понимали, что вряд ли когда еще увидят они этих, ставших дорогими их сердцу, людей.
И пела Марго своим внукам колыбельную на старообрядческий мотив:
«Трепетные рученьки к голове закинуты, в две широких стороны, словно крылья вскинуты. Дорогая деточка, золотая веточка…»