Осветитель

   Когда я был маленьким, мы с родителями жили в подмосковном Болшево, в коммунальной квартире на первом этаже кирпичной пятиэтажки, на берегу живописной реки. Соседнюю с нами комнату занимал одинокий мужчина лет пятидесяти. Звали его Николай Васильевич Пожиткин. Дядя Коля, как я его называл, жизнь вёл тихую и непритязательную, всецело отдаваясь единственному своему делу — работе. Жена его, заурядная актриса второсортных фильмов, лет пятнадцать назад ушла от дяди Коли к какому-то большому начальника из «Внешторга», забрав с собой их единственного сына. Дядя Коля часто рассказывал о нём моему отцу, называя его ласково: «Мой орлёнок», и очень гордился его успехами: сын уже вырос и учился в Петербурге на военного переводчика. Я никогда не видел, чтобы сын к нему приезжал: все новости сухо докладывала дяде Коле бывшая жена, которая раз в месяц заявлялась за квартплатой: комната была её, и дядя Коля платил ей за проживание. Своего жилья у него не было: квартиру родителей он давно продал, чтобы купить семье дачу, которую после развода оставил бывшей супруге. Через неё дядя Коля передавал сыну подарки: книги, грампластинки, билеты в кино и узкие голубые конверты — наверное, с деньгами.
   Я часто допоздна засиживался у дяди Коли. Он был добрым, любил меня и часто дарил мне всякие мелочи и конфеты — правда, по ошибке называя иногда Сашей: именем сына. А я любил рассказы дяди Коли о съёмках кино, и этот мир всё больше привлекал меня своей загадочной иллюзорностью. Как-то раз он обмолвился, что здесь, в Болшево, совсем рядом с нами, есть дом творчества кинематографистов, куда приезжают отдыхать и работать самые известные режиссёры, писатели и актёры. «В стенах этого старинного особняка, — рассказывал дядя Коля, — написаны сценарии многих великих советских лент».
   Дядя Коля с шестнадцати лет работал ассистентом оператора на «Мосфильме»: отстукивал хлопушкой дубли, вёл учёт израсходованной плёнки, заполнял съёмочные листы. На киностудии он был на хорошем счету, но из-за того, что рано женился и должен был обеспечивать семью, образования получить так и не смог. Пока дядя Коля был женат, исправно брал отпуск: две недели летом — съездить с семьёй на юг, и две зимой — помочь по хозяйству старенькой маме. Потом жена его бросила, мать умерла, и отпуска стали не нужны. «На работе отдыхаю», — говорил он моему отцу, когда они по вечерам пили чай на нашей маленькой кухне. И мечтательно вздыхал: «В кино всё интересно, но нужнее всего — работа осветителя. Очень жалею, что так и не удалось этому выучиться. Свет — это главное. Без него не получится никакая картинка. И хлопушка моя, бедолага сердешная, никому уже не будет нужна».
   Однажды, пасмурным зимним днём, родители ушли по делам в город, а я остался один: с утра у меня сильно болело горло, а к обеду начался кашель, и мать строго-настрого запретила мне вылезать из постели. Сначала я покорно лежал под одеялом, тщетно пытаясь заснуть, но скоро мне стало скучно. Я встал, оделся и пошёл к дяде Коле.
   Увидев меня, дядя Коля обрадовался. Он как раз собирался на улицу и сказал:
   — Иди спроси у родителей, отпустят ли они нас с тобой на прогулку. Приведу тебя обратно через пару часов. —  Он, видимо, только что приехал с работы и не знал, что никого, кроме нас с ним, нет дома.
   Погулять с дядей Колей мне очень хотелось — я всегда чувствовал, что он живёт какой-то особенной жизнью и ему открыт другой, неведомый ни мне, ни моим заводчанам-родителям мир, способный преображать человека, даже такого грустного и одинокого.  А вот спрашивать разрешения было не у кого. Войдя в нашу с родителями комнату, я с минуту постоял в нерешительности, потом надел куртку, намотал на холодную шею шарф и стал обуваться.
   На улице валил сильный снег и дул ветер. За стеной метели не было видно даже реки, которая мутно серела всего в нескольких десятках метров от нас. Я закашлялся.
   Дядя Коля с тревогой посмотрел на меня:
   — Мама точно тебя отпустила? Может, вернёшься домой?
Но я, сдержав приступ кашля, замотал головой:
   — Дядь Коль, я в порядке. Пойдём.

   Когда мы вернулись, родители уже были дома. Отец молча наградил меня крепким, увесистым подзатыльником — и, схватив дядю Колю за воротник его худенького пальто, стал кричать:
   — Чтобы духу твоего больше не было возле сына! Своего упустил — так теперь нашему портишь жизнь?! Из-за твоих лекций парень хочет не математикой заниматься, а каким-то сопливым актёрством! И до чего ведь дошло — повёл его на улицу без разрешения! Ты что, не видел, что у ребёнка жар?! Тоже мне, киношник! Осветитель… Серость ты, моль бесцветная! — И, втолкнув дядю Колю в его комнату, он захлопнул перед ним дверь.
   Отец был очень вспыльчивым, но отходил всегда быстро. Я знал, что уже завтра он раскается в своём поведении, поэтому тихо сидел и думал не о дяде Коле и не о своём малодушии и вранье, а об увиденном мною сегодня прекрасном особняке с белыми колоннами и огромными, светлыми окнами, где собираются величайшие деятели киноискусства и куда дядя Коля никогда уже не попадёт — а я, может быть, очень даже сумею…
   Всю ночь я ворочался от нетерпения — как только родители уйдут, побегу к дяде Коле: узнавать, какие взять в библиотеке книжки, чтобы уже сейчас начать готовиться к поступлению. Судьба моя была решена: я понял, что пойду во ВГИК на режиссёрский. И когда-нибудь стану таким всемогущим, что помогу дяде Коле устроиться работать осветителем безо всякого образования…
   Проснулся я от того, что в комнате разговаривали. Открыв глаза, я увидел отца. Он сидел у стола в свитере и куртке и был очень бледен. Мама держала его за руку и повторяла:
   — Петя, перестань, не вини себя. Он простит и тебя, и Валерку, и снова вернётся. В конце концов, ему ведь некуда больше идти — сын его уже и не помнит. Да и на «Мосфильме» тебе ответили то же самое…
   Мы никогда больше не видели дядю Колю. Поиски, которые мы с отцом вели много лет, не принесли результатов: жена ничего не знала о том, что случилось — а может, старательно делала вид, что не знает. Я очень надеюсь, что он всё-таки уехал в Ленинград, к сыну, который принял его и дал ему кров. И только одно обстоятельство до сих пор пугает меня до дрожи: через пару недель после случившегося, в конце февраля, на берегу посветлевшей, вздувшейся от весеннего ледохода Клязьме, прямо рядом с домом творчества кинематографистов, нашли вмёрзшую в лёд пыжиковую шапку, очень похожую на ту, в которой много лет ходил наш сосед.
   А я посвятил свой первый фильм Николаю Васильевичу Пожиткину. Если бы не этот родной человек, я, возможно, не снял бы в своей жизни ни одного дубля, и моя сердечная хлопушка билась бы без радости и вхолостую.

2016