Волчья ягода

Волчья ягода













Часть первая.
1.
Квартира небольшая, но уютная, обставленная цветами и похожая на крохотные джунгли. Обои в  комнате темно-фиолетовые, расчерченные выпуклыми серебряными цветами, тускло отсвечивающими в свете белой энергосберегающей лампы в матовом абажуре. На полу ковер с напечатанными геометрическими фигурами,  черными квадратами, белыми треугольниками, желтоватыми полосами по периметру. Ковер покрывает почти всю поверхность пола, стулья оставили на нем отпечатки ножек. У окна, рядом с финиковым деревом в горшке, тумба с черным, жидкокристаллическим телевизором. Тумба зеркальная, телевизор отражается на ее темной крышке и вибрирует, если мимо него слишком быстро идти. Телевизор велик для комнаты, где вмещается еще только диван и маленький журнальный столик. На столике аккуратно расставлена еда: пара салатов, конфеты, небольшая бутылка  холодного ликера, закуска. Аккуратно, чуть ли не по линейке. Около стола нервно крутится невысокая женщина, изогнувшись, она пытается заглянуть себе за спину, чтобы застегнуть молнию на плотно облегающем тело темно-синем платье, она торопится, потные пальцы соскальзывают с замочка, женщина нервничает еще больше, украдкой поглядывая на часы. Хлопает входная дверь, она вздрагивает и резко оборачивается в сторону звука, делает пару шагов вперед и останавливается, устало прижавшись лбом к дверному косяку.
-Сереж, что так пугаешь? – недовольно спрашивает она, возвращаясь к столу и включая телевизор. На всю квартиру слышна сводка вечерних новостей, отблеск мерцающего экрана пляшет на бледном лице женщины так, что видны маленькие мазки тонального крема.
В комнату, прямо в уличных ботинках, зашел мальчик лет пятнадцати-шестнадцати, сын женщины. Он подчеркнуто недовольно уставился на накрытый стол, сел на середину дивана, вытянув длинные худые ноги в форменных брюках. Женщина почувствовала нарастающее раздражение.
-Опять в грязной обуви? Уже семь часов, где ты шляешься после школы? Я же волнуюсь, неужели не доходит?
Парень картинно закатил глаза и посмотрел на мать, как на надоедливый предмет мебели.
-Не доходит, - раздельно выговаривая слоги, протянул он скучным тоном.- Чего орешь одно и то же? Я сто раз тебе говорил: мы с пацанами на секции, выматываемся до половины седьмого, плюс оттуда по грязи сюда плестись. А ты опять хахаля своего ждешь. – отрешенно добавил он, констатируя факт. Лицо женщины невольно дернулось, она стояла над ним, подавляя желание обнять парня или ударить его, и не могла решиться ни на то, ни на другое.
-Ты же не против? – почти умоляюще произнесла она, торопливо отрезая тупым ножом кусок колбасы и протягивая сыну.- на вот, поешь, вечно не находишь времени. И иди к себе, делай уроки, хорошо? Мы…., он здесь ненадолго, мы скоро уйдем,  тогда поешь нормально. – она засуетилась,- посуду вымой и музыку громко не включай. Так, что еще? В холодильнике суп стоит, разогреешь, если захочешь.
-Спасибо за объедки с барского стола,- парень поднялся и склонился в поклоне.-  Еще указания будут?
-Не паясничай! – взвизгнула женщина.- И ни звука, понял? –она осеклась, услышав стук в дверь и быстро вытолкнула сына в его комнату.- Тебя здесь нет!
-И никогда не было.- сквозь зубы прошептал парень, невольно усмехаясь. Войдя к себе, он привычно тихо притворил дверь, скинул школьную форму, выудив откуда-то из завалов комнаты футболку и раскрыл перед собой  красный учебник алгебры. До него доносились голоса из соседней комнаты, пришлось заткнуть пальцами уши, но тише звуки не стали.
В квартиру, немного смущаясь, зашел высокий мужчина. Он привычно поцеловал женщину, проведя рукой по ее уложенным волосам до определенной точки, скинул с себя меховую куртку и бросив ей, оставшись в форме, с погонами капитана ракетных войск.  Затем он прошел в зал, где довольно прищурился при виде ждавшего его стола. Женщина семенила за ним, доверчиво поглаживая по спине.
-Сергей дома? – немного глуховатым голосом спросил гость, рассаживаясь на диване в ожидании, пока женщина положит в его тарелку салат.
-Нет.- сухо ответила она, - на секции пропадает.
-Ясно. Выключи телевизор, там одну муру передают. – скомандовал он, она, почти пулей выхватив пульт, нажала на кнопку отключения со всей силы, вдавив ее в корпус аппарата, испугавшись, нажала снова, телевизор замолчал, она удовлетворенно вздохнула.
-Как дела на службе? – буднично осведомилась она, он фыркнул, поглощая угощение.
-Тебе-то какая разница, все равно ничего не понимаешь? Нормально все, майор опять заставлял бумажки писать полдня. Чертова бюрократия, сил нет оформлять один отчет четвертый раз, потому что в штабе ошиблись с регистрационной формой. Идиот Алехин, сколько раз я говорил!
Она закивала, понятия не имея об Алехине, но по опыту зная, что лучше во всем соглашаться, и обняла капитана за плечи так, чтобы он почувствовал легкий аромат ее новых, только сегодня  купленных в сетевом магазине духов. Несколько раз кокетливо поправила рукой блестящие от лака волосы, привлекая его внимание. Он откупорил бутылку ликера и разлил темную жидкость в два бокала.
-Я вижу твои ухищрения,- ворчливо проговорил он, ловя ее за руку и осторожно целуя.- очень красивое платье. И духи новые.
Она просияла.
-Да? Знакомая продавщица отложила, платье из новой коллекции, только привезли. Она мне скидку сделала, мы еще так поболтали хорошо.- она мечтательно улыбнулась, села рядом с ним, не желая отпускать. –Правда нравится?
-Правда, правда,- кивнул он, втайне желая, чтобы она отстала и заткнулась, но продолжая улыбаться. –Давай выпьем, у меня сегодня был скверный день. – звякнули маленькие рюмки, проглотив ликер она слегка поморщилась с непривычки. Он притянул ее к себе и поцеловал между лопаток, там, где был вырез платья, она вздрогнула и приятные мурашки растеклись по телу. –Я сегодня устал, взбодри меня,- требовательно проговорил он, расстегивая молнию, так до конца и не застегнутую ей. –Давай, не медли!
Она захихикала, дрожа от возбуждения. У себя в комнате ее сын приник к двери, жадно улавливая каждый звук, доносившийся снаружи. Иногда ему приходилось резко вдыхать в себя воздух, чтобы унять стук сердца, отдававшийся в голове. Он слушал каждое слово, потом он тихо приоткрыл дверь. Маленький коридор был темен, за окном сгустились сумерки ноября, из большой комнаты в коридор падала узкая полоска света, он встал там, уйдя в тень, привалившись всем телом к двери, мечтая слиться с ней. Каждый вечер, много дней подряд, он вставал здесь, скрупулезно следя за происходящим в комнате, наблюдая, как мать привычно отдается чужому мужчине. Ее сын шарахнулся в тень, чтобы его не заметили, и так же бесшумно вернулся к себе, осторожно улегся на койку и уставился в темноте глазами в белый потолок.
Женщина торопливо одевалась, искоса поглядывая на капитана, от которого несло запахом ликера. Она любила ликер, поэтому он покупал его для нее, выражая свое внимание. Ей было лень надевать платье, она принесла из ванной свой халат.
-Может останешься? – неуверенно предложила она, по привычке, по ежевечернему ритуалу. Он отрицательно мотнул головой.
-Ты же знаешь, я занят на службе, мне сегодня дежурить, я должен быть собран.- он сухо поцеловал ее в щеку, вдохнув аромат духов.- Завтра приду еще позднее, позвоню только вечером. Приготовь мне нормальный ужин, я уже устал от твоих салатов.
-Да, да,- затараторила она, помогая ему одеться.- Ты только не волнуйся.- она попыталась напроситься на поцелуй, но он только отмахнулся, потрепав ее по волосам.
-Оля, - уже у самого порога он все-таки прижался к ней губами. Она целовала его, зажмурившись и пытаясь забыть, что вдыхает удушливый запах ликера. Своего любимого ликера. – выходные мы проведем вместе, поняла? Обещаю. – он ушел, она минуты две стояла, всматриваясь в темноту лестничной площадки, потом собралась с духом и резко захлопнула дверь.
Когда она вернулась, ее сын уже торопливо уплетал остатки салатов, не глядя на нее. Она села рядом на диван, еще хранящий тепло тела капитана.
-Снова подсматривал?  -устало спросила она.- Лучше бы в комнате у себя убрался.- он проигнорировал ее замечание, продолжая есть. Она дотронулась до его плеча, его передернуло.
-Не трогай меня, мать.- отрывисто проговорил он.- Дай поесть спокойно.
-Ты меня ненавидишь? – сдерживая легко выступавшие на накрашенных глазах слезы, спросила она, он громко вздохнул, отмахиваясь от нее.
-Мать, не начинай, я тебя умоляю. Мне твои высокопарные вздохи уже поперек горла стоят. Тебе надо – спи хоть с собаками, мне плевать.
Она ударила его по щеке наотмашь, он криво усмехнулся.
-И это все, на что ты способна? – презрительно улыбнулся он.- Любовь по расписанию, пять минут в день, пятнадцать минут на еду и служба! Педант твой Игорь, однако. Скоро тапки ему приносить начнешь!
-Заткнись! – прошипела она.- Ты еще мал для таких разговоров.
-Скажи что-нибудь пооригинальнее,- устало протянул он.- И избавь меня от своего плача, при нем же ты держишься. Я тоже сегодня устал, у меня экзамены через полгода, а сегодня был пробный тест, первый из трех. Мне весьма приятно каждый вечер видеть бесплатное кино с тобой в главной роли, но и самое лучшее приедается, тебе не кажется?!
Она задохнулась от злости, но ничего не могла ответить на его цинизм. Она рухнула на диван и разрыдалась, сын неприязненно смотрел, как по ее лицу расползается тушь  и тени.
-За что ты так? – всхлипывала она.- Что я такого тебе сделала?! У нас же все хорошо в жизни!
-Да,- с готовностью отозвался он.- Пара пустяков: отец погиб и мать легла под чужого мужика, а так все нормально.
Она дернулась и подошла к нему.
-Ребенок,- дрожащим голосом сказала она,- ты….тебе хочется поговорить об этом? Ну прости, ну не могла я по-другому, нас бы выперли отсюда, а нам ехать некуда. Тебя же поднимать надо,- горячо шептала она,- ты же не можешь без отца расти. А Игорь хороший, ты потом поймешь. Он мне предложение сделает, скоро-скоро. И мы будем счастливы. Я тебя в хороший университет оформлю, мы здесь останемся, в казенной квартире, ее не отнимут и не выкинут нас. Ты же знаешь, здесь имеют право жить только родственники офицеров, а твой отец мертв. Я же только ради тебя, ты понимаешь?! Чтобы на тебя не косились, как на выродка, ниже их, чтобы ты жил в хорошей полноценной семье. Сережа, потерпи еще совсем чуть-чуть, я скоро выйду замуж и этот кошмар кончится, мы не будем видеться урывками, мы будем все вместе! Я устрою твое будущее!
-Я об этом не просил! – тонко выкрикнул он.- Мне не нужен спектакль в честь лучшей жизни, мне ничего от тебя не нужно! Дай мне только дожить в этой квартире до восемнадцати, я тебя не побеспокою больше, дай мне школу закончить нормально!
Он убежал к себе и врубил музыку на полную громкость. Она плакала в подушку полночи, включив телевизор, чтобы сын не слышал.
2.
Ноябрь превратил Северо-Западную улицу в грязевую канаву, расчерченную глубокими колеями автомобилей, в потоки черной расползшейся земли, наваливающиеся друг на друга. Серое низкое небо, проткнутое тонкими острыми стволами голых мокрых берез и тополей, практически единственных деревьев в этом районе, скаты крыш одноэтажных домов по соседству с типовыми пятиэтажками и девятиэтажками, узкая трамвайная колея, соединяющая горстку домов с центром, две автобусных остановки, отмеченные фанерными коробками с грязными скамейками. И торопливо бегущие по тронутой льдом дороге люди, сталкивающиеся друг с другом, вяло ругающиеся, ворчливые и располневшие, скрытые за одинаковыми куртками и пальто, скрытые за промозглым пронзительным ветром поздней осени, медленно переходящей в зиму.  Уже несколько раз вместе с дождем с неба мелкой крупой сыпался снег, почти сразу же тая, и добавляя грязи в месиво на тротуаре. Те из вялой толпы, ко был оттиснут к дороге, нервно шарахались от проезжающих в сантиметре бурых от мокрой пыли машин, проваливающихся колесами в рытвины на дороге и окатывающих зазевавшихся потоками мутной жижи. Ольга быстрым шагом шла по краю тротуара, лавируя между так же спешащими людьми. Она жила в этом районе почти восемнадцать лет, но до сих пор не знала никого из соседей, сейчас окружавших ее. Ей не было до них дела, как и им было плевать на нее, она неслась по грязи, ругая сапоги на тонкой промокшей подошве, проваливающиеся в бурую клоаку по щиколотку, пальто, цепляющее мусор длинными полами, и саму себя, вынужденную бежать на работу в половине седьмого утра. Можно было срезать и доехать на трамвае, но при мысли, что придется минут пятнадцать ждать дребезжащий транспорт и еще несколько остановок трястись в переполненном замкнутом пространстве, ее передергивало.  Утром она терпеть не могла людей и не только, ее бесил даже  медленно намокающий в кипятке чашки чайный пакетик.  Ольга, кутаясь в наспех повязанный шарф, утешала себя, воображая, как сейчас сорвет злобу на подчиненных и наконец-то выговорится. Она работала начальником отдела маркетинга в строительной фирме и могла себе это позволить. В конце концов, люди реально ее раздражают. Особенно непробиваемый во всех отношениях сын. Ему доставляет неприкрытое удовольствие закатывать скандалы с утра, он хуже любой девчонки. Она была без ума от радости, когда только его родила, готова была носиться с ним, как с любимой игрушкой. А теперь он сделал своей игрушкой ее, нет, он просто издевается! С самого утра он доводит ее до белого каления, не вникая в ее чувства.
Она вспомнила, как пятнадцать минут назад возилась на кухне, разогревая купленный вчера в сетевике плов. Он вошел, одетый, как бомж, в своей ненаглядной черной майке и такой же куртке, в джинсах и ботинках, заляпанных грязью. Прислонился к двери, руки в карманах, наглый взгляд уперся в нее. Она швырнула приготовленные вилки и ложки на пол, они разлетелись с жутким звоном по голому полу.
-Ты идиот, так наряжаться в лицей?! – прошипела она, наклоняясь и сгребая приборы, и затем бросая их на стол. –Ты ставишь меня в неловкое положение! – она овладела собой, ее голос мгновенно отвердел. –Немедленно иди и переоденься в форму.
А вот голос ее любимого сыночка был ледяным. Он расселся на табуретке, ковыряя вилкой в пустой еще тарелке.
-Я имею право одеваться, как мне захочется, и ты мне не помешаешь.- нагло выпалил он, в упор глядя на нее.- Все равно тебе всегда неловко из-за меня, еще один раз переживешь.
-Не хами мне!
Он притворно удивленно вскинул на нее невинные черные глаза.
-А я всем хамлю,- развязно ответил он.- не умрешь. 
-Одежда тебе предлог, да? Лишний раз меня довести? – в ее голосе зазвенели слезы.- Как же ты меня достал, Сергей!  Хоть бы раз пожалел, я же на тебя горбачусь, как лошадь, чтобы ты одет был как следует. Я же себе во всем отказываю, а ты меня унижаешь своими выходками. – она уже умоляла его, насилуя свою гордость.- ну пожалуйста, иди и переоденься.
-На себя ты горбатишься,- сухо отозвался он, натягивая куртку поглубже. –Я есть не буду, заскочу в столовку. Пока, мать.
Он так хлопнул дверью, что в кухне зазвенели стекла. Придурок! Она проглотила обиду и спокойно позавтракала. Он не добьется своей цели, он не сведет ее с ума! Она еле устроила его в привилегированный лицей, дав на лапу даже консьержу, и он ей не помешает! Она независимая обеспеченная женщина, которая скоро выйдет замуж! Ольга достала из сумки початую бутылку вчерашнего ликера и сделала пару щедрых глотков. По животу растеклось приятное тепло.
Сергей ездил до лицея на автобусе, шесть остановок. Занятия начинались в восемь, но он предпочитал сбегать из дома пораньше и слоняться с половины седьмого перед бежевым пятиэтажным корпусом в ожидании сторожа и первых учеников. Жизнь дома он искренне считал пустым дешевым фарсом и рад был бы не возвращаться, но другого места просто не было. Несколько раз он ночевал у приятелей, тогда мать поднимала на уши местную полицию, где его уже знали и торопливо препровождали в теплые материнские объятия. Она его бесила. Пока был жив отец, она еще сдерживалась, но он разбился три года назад. После ссоры уехал, напился в баре и врезался в строительную насыпь, причем работы проводила материнская фирма. Мать подала в суд на свое начальство и проиграла, удержавшись на работе благодаря взяткам, подсунутым ее новым любовником Игорем. Он приходит к ней каждый вечер, третий год подряд, по одному сценарию, как скверный актер. На его деньги она сделала ремонт, купила себе шубу, его деньгами оплачивается обучение любимого сына в престижном лицее. Она теперь не жена офицера, она просто содержанка капитана ракетных войск, каждый день ездящего к ней за полсотни километров и преподносящего эти ежедневные расходы как вечную любовь. Они не говорят об отце, они вообще не разговаривают, только грызутся. Как же он ее ненавидит, как он устал ее терпеть! Бесконечные придирки, стоны по поводу лучшего будущего, глупая экономия на каждой копейке, когда сквозь твои руки проходят полмиллиона в год! И это только явные доходы. Она даже своему Игорю не говорит, сколько получает, боится, что он обидится. И через день ругается с лицейскими учителями, выбивая сыну индивидуальную программу обучения, строя из него гения.  Сергей приглушенно вздохнул и вынырнул из задумчивости, ловя объявление своей остановки. 
Войдя в офис, Ольга скинула  мокрое пальто на руки своему секретарю Виталику, тот молча подхватил подачку и аккуратно повесил на вешалку. Она внимательно следила за его действиями, потом прошла в кабинет, оставляя грязные следы на сверкающем белом плиточном полу.
-Опять пила с утра?- к Виталику прильнула одна из сотрудниц, он раздраженно подвинулся и кивнул.
-Сейчас вызовет меня и начнет орать, что я кофе неправильно сделал,- тихо пожаловался он, зная о прекрасной слышимости в кабинете происходящего в приемной. Селектор на его столе неприятно завизжал. Виталик шумно вздохнул и нацепил на лицо приветливую улыбку.
-Да, Ольга Станиславовна? – он просунул голову в дверь.
-Я дождусь от тебя квартального отчета?! – отчеканила она, сопровождая каждое слово ударом ручки по столу. Секретарь вжал голову в плечи.- Ты знаешь, что меня достали твои выходки и твои посиделки с сотрудницами? Ты можешь спать с кем угодно, но не в рабочее время. Я так много требую? – в ее голосе зазвенел металл.- Я прошу от своих подчиненных аккуратно выполненной работы, без недочетов и расхождений в сметах. Ты должен был еще вчера предоставить мне список материалов на заказ от «Альфы», где он? Не смей меня перебивать! Ты уволен, понял?! Вали отсюда!- она ударила по столу с такой силой, что ручка переломилась в ее руке. Виталик испарился  из кабинета.
-Ну что?- спросила девушка в приемной, он отмахнулся.
-Пошла она! Стерва. Она меня уволила, уволила в ноябре, без выходного и без рекомендаций, тварь пьяная! От нее перегаром за километр, ее саму выгонять пора!- Виталик разошелся, не заметил, как Ольга вышла на шум из кабинета и внимательно его слушала.
-Все сказал? – прошипела она.- Вон! Вера,- ее голос хлестнул сотрудницу, как плеть,- зайди ко мне сейчас же! Оформить документы, проваленные этим выродком до завтра!
-Я и в суд подать могу за оскорбление.- проговорил Виталик. Ольга покосилась на него.
-Ты еще здесь? Подавай куда хочешь, я тебя зарою, крыса канцелярская! –Она скрылась в кабинете, проклиная себя за то, что опустилась до базарной перебранки с подчиненным. Злость была сорвана, но легче не стало. Она потянулась к сигаретам в ящике стола. Втайне она обожала свой тщательно созданный имидж деловой женщины  в строгом черном брючном костюме, белой шелковой рубашке, дорогими часами на левой руке, строгой прической заколотых в пучок темно-русых волос, с пронзительным взглядом скрытых под контактными линзами черных глаз. Акула, так она себя иногда называла, как и сейчас, затягиваясь крепкой сигаретой. Виталик будет стерт в порошок, она позвонит своему адвокату, мальчишку даже дворником, даже сторожем на свалку не возьмут! Она откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза, пытаясь расслабиться. Через пару секунд дернулась и раздраженно ударила кулаком по столу, обдирая украшенные красным маникюром ногти. Ей тридцать пять лет, и ее бесит собственное существование. Нужно следовать давнему, четко намеченному плану, и в этом плане нет места для Игоря. Она напряженно повела плечами. Глупая любовь захватила полностью, как наркотик, ей нужно сопротивляться. Денег от Игоря она получила достаточно, сын устроен, бизнес идет в гору, начальство довольно. В ее ежедневнике обведена красным маркером дата свадьбы.  Для окончательной иллюзии успешной и счастливой женщины не хватает только штампа в паспорте и избавления от надоевшего клейма вдовы.
Сергей сидел в учебнике алгебры, мало вникая в происходящее в классе. Шел урок литературы, факультатив в лицее с естественным уклоном, и его он терпеть не мог. По литературе его средней оценкой была тройка, к концу семестра он вылезал на пятерки, делая над собой усилие и выучивая несданные за полтора месяца стихи, в которых мало разбирался. Тема в учебнике закончилась, он поднял голову, возвращаясь на урок. Учительница,  плотно сложенная женщина сорока лет, нудно диктовала описание образа  героини в  чеховской пьесе «Вишневый сад». Он читал пьесу и никакой героини там не нашел, только трех непонятных героев, строящих утопические планы всеобщей справедливости. Интереснее было смотреть на саму училку, редко отрывающуюся от стула. Училка была беременна, пока еще не слишком заметно, но об этом знал весь лицей, и наверно, весь квартал.  Тетка жила одна, имела дочь от первого брака, еле сводила концы с концами в некоторые месяцы, жила только на зарплату в лицее, на факультативах. Недавно встретила мужчину, завела быстрый роман, хахаль скрылся, сделав ей ребенка, она не выходила на работу две недели, теперь появилась, неделю назад, с выпирающим из-под светло-бежевого платья животом. Ходила она медленно, столь явно демонстрируя свою беспомощность, что смотреть было противно.  Неухоженные темные волосы, отстриженные до плеч, лезли, тонкими темными полосками поблескивая у нее на плечах. Сергей напрягся, внешне оставаясь спокойным: шанс выплеснуть скопившуюся злобу подвернулся как нельзя более кстати.  Он скосил глаза на соседа по парте, Сашка медленно кивнул, лихорадочно горящими глазами сверля выпуклый живот учительницы. Ленка Ракитина сзади них глухо кашлянула. Кашель прошелся по рядам. Димка Хвостов ухмыльнулся, услышав сигнал.
-В своей пьесе Чехов пытается показать нам образ новой России, вышедшей из среды лавочников и разночинцев, людей, сделавших себя самостоятельно, не опираясь на старые дворянские привилегии..- монотонно диктовала учительница, не отрывая взгляда от учебника.
-Елизавета Алексеевна, не слишком ли Антон Павлович сгущает краски? – громко сказал с места Сергей. Учительница невольно вздрогнула от неожиданности, литература не интересовала в классе никого, на уроках они обычно молчали либо бесились. Пятнадцать минут тишины начала урока кончились, она сдавленно вздохнула и перевела взгляд на Сергея. Тот нагло смотрел сквозь нее, слегка улыбаясь. –Где он нашел новых русских в 19 веке, ведь до них никто себя сам не делал?
-Ты несешь чушь, Агеев,- спокойно сказала она, под столом хватаясь за постоянно и глухо ноющий живот.- Разночинцы не связаны с новыми русскими, Чехов пытается показать их отличие от старых гниющих дворянских семей, так же как этим же вопросом задается Тургенев. Символом рассыпающейся старины выступает срубленный в конце пьесы вишневый сад.
-Чехов не прав, как и вы, Елизавета Алексеевна,- гордо возразил Сергей, уязвленный тем, что его слова обозвали чушью.- Вы оба не понимаете сути термина: сделать себя. Купить на торгах сто раз задолженное поместье и срубить и без того никому не нужный сад под никому не нужные же дачи – это глупость, это не предпринимательство.  Лопахин разорился бы через год, в маленьком пространстве слухи расходятся быстро, никто не купит дачи, построенные на чужих костях. Он не сделал себе карьеру, он подорвал к себе доверие. Вы, забеременев в сорок лет, сделали себе кучу проблем и так же подорвали к себе доверие. Кому нужна учительница легкого поведения?!
Он щелкнул под столом пальцами, по классу прокатился смешок, моментально переросший в громкий хохот. Елизавета Алексеевна позеленела от боли и обиды.
-Тихо! – попыталась она перекричать учеников, но те на партах лежали от смеха, покатываясь истерично и наигранно, выводя ее из себя еще больше.- Замолчите! – взмолилась она. Училка слишком быстро  сдалась, мольба в ее голосе стала красной тряпкой для Сергея, он кивнул Сашке, тот начал свистеть, ряд подхватил. Через секунду новый взрыв смеха потряс класс. Серей торопливо начертил в тетрадке рисунок учительницы с непомерно громадным животом и тупым воловьим взглядом, вырвал его и пустил по рядам. Учительница вскочила со своего места, рванулась  к парте Сергея, не видя листка, но догадываясь, что там изображено. Димка, еще один приятель Сергея, сидевший на втором ряду, извернулся, подставив подножку учительнице, она зацепилась за его кроссовок тонким высоким каблуком и с грохотом свалилась на пол, лицом вниз. Жертва была заарканена. Сергей ухмыльнулся, наслаждаясь угодливым хихиканьем девчонок у себя за спиной.
-Завтра об этом будет знать полгорода, ее уволят через неделю. – проговорил он, искоса поглядывая на скорчившуюся в проходе между партами и держащуюся за живот учительницу. Ее светло-бежевое платье смялось, она нелепо поджимала под себя ноги в капроновых колготках так, что весь класс видел ее заляпанные уличной грязью туфли. Она скулила и всхлипывала, как побитая собака, и неожиданно взвыла, скрючившись в три погибели и вцепившись руками в живот. Сквозь платье быстро проступала темно-красная кровь, женщина громко стонала, издавая нечленораздельные звуки. Сергей почувствовал внутри себя страх, Сашка озадаченно дергал его за плечо, девчонка сзади испуганно взвизгнула.
-Что ж вы сделали, гады? – она зарыдала, упав на парту.- Это ты во всем виноват, она же сдохнет, а нас посадят всех!
-Заткнись! – ледяным тоном оборвал ее Сергей.- Сашка, беги в учительскую, скажи, на уроке литературы у училки выкидыш. Я позвоню в «Скорую».
Сашка сорвался с места, явно довольный, что вырвался с урока. Сергей нагнулся к учительнице, смотревшей на него телячьими слезящимися глазами. Он неожиданно сильно сжал ей руку похолодевшими пальцами.
-Потерпите немного, Елизавета Алексеевна, «Скорая» уже едет, все будет хорошо.- он запнулся, глядя на растекающееся по дощатому крашеному полу пятно крови.  Из последних сил женщина оттолкнула его, похоже, потеряв сознание.
3.
Учительницу увезли в больницу, урок был сорван. После окончания занятий 9 «А» собрался в полном составе в кабинете литературы. Девчонки и пацаны развалились на партах, положив перед собой сумки и портфели, изображая полную незаинтересованность в происходящем. Аня Бессонова, первая красавица класса, длинноногая блондинка с кукольными серыми глазами и огромными ресницами примостилась на коленях Петьки Нестерова, невинно глядя на Сашку Черенкова, сидящего на учительском стуле. Классного руководителя здесь в расчет не принимали, он уже ушел, понятия не имея о сегодняшнем собрании.
-Где он? – недовольно спросила Ленка Ракитина, староста, рисуя в дневнике кресты и треугольники. – Его предупредили?
-Не придет,- протянул Нестеров,- не дурак же. Отделается тем, что, типа, не знал.
-А мы Сашка прижмем,- отозвалась Ракитина.- Сашок, где твой дружок? – томно спросила она в рифму, класс содрогнулся от смеха. Сашка пожал плечами.
-Откуда я знаю, чего вы ко мне прикопались?
В класс зашел Сергей, держа в руках только что купленную сосиску в тесте. Он молча прошел к своему месту на первом ряду, сел рядом с Сашкой и, чуть усмехаясь, продемонстрировал собравшимся испачканный черной краской или тушью листок.
-Ну, я слушаю,- спокойно проговорил он.- Ракитина начиталась Стивенсона и послала своего прислужку Нестерова ко мне с черной меткой? До нового года еще далеко, а маскарад в разгаре?
-Сергей, обвинения будешь предъявлять нам потом.- невозмутимо отрезала Бессонова.- Люди, сегодня, 21 ноября 1996 года, мы собрались на разбирательство сегодняшнего инцидента на уроке литературы.
-Комсомольщину вспомнила,- протянул Сашка.- Чокнутая, мы домой хотим. Я с утра ничего не жрал, еще тут торчать.
-И поторчишь, дверь заперта.- рявкнула староста. -Продолжай, Аня.
-Актив класса выступает против шайки возмутителей спокойствия, а именно Черенкова, Хвостова, Агеева, сегодня сорвавших в очередной раз литературу, доведших учительницу до выкидыша и нервного срыва. Староста предлагает не обращаться к учителям, решить дело своими силами. Главарю шайки, Агееву, предъявлена черная метка( Сергей закатил глаза, фыркая от смеха). Это означает, что в его отношении предполагается высшая мера.
-Ракитина, ты где вчера бухала? – прошипел Сергей.- Расстрелять меня собралась? Какой актив, стая? Какой совет, в дерьме нынче все твои советы, и ты с ними. Мы не шайка, мы такие же, как вы, просто не изображаем из себя тихушников и паинек. Бессонова, ты на травке давно сидишь? Вместе с Нестеровым, по-моему с того года спите, какое ты право имеешь собирать вот этот театр и выдвигать против меня свои обвинения? Ракитина, ты годом ошиблась, самоуправление закончено, лавры пионерии покоя не дают? Кто сегодня на литературе ржал громче всех, и свистел так, что в ушах закладывало, а? Вроде как ты, сидящая позади меня, через парту. Я вам сигнал подал, что же никто против не выступил, а? Кишка тонка? А крашеные листики мне подсовывать не страшно?
-Заткнись! –Староста вскочила с места,  позади нее молча вырос телохранитель, верзила Нестеров. Димка Хвостов угодливо захихикал, поглядывая на Агеева. –Ты мне не указ. Предлагаю бойкот Агееву лично, его люди переходят к нам. Против высказываний не имеется, Серега, все уже решено, поздравляю с новым статусом! Собрание закрыто.
-Да ладно? – усмехнулся Агеев. –Опять бойкот, как в старые добрые времена?- он хищно прищурился, все еще улыбаясь.- Когда мамаша только запихала меня сюда, в пятый класс, помнится, меня избили в первый день. Я в ответ изрезал ножницами куртки Сашки и Петьки, меня избили снова. Я втерся в доверие к учителям, и заявил им о травле в отношении себя, вас лишили  некоторых льгот. Сашка добровольно пошел ко мне, мы столкнулись на одной секции. Вы выбираете, кого из учителей травить, кто слабее, мы отыгрываемся на них. А теперь, Ракитиной надоело сидеть в тени, решила вылезти на солнышко, спихнув оттуда меня. Опять пошлешь кого-нибудь меня избивать? Не те времена, Ленка, чтобы ко мне лезть. Мне ваш бойкот по барабану, но так просто я не остановлюсь. Вот теперь собрание закрыто.
Агеев не имел четкого плана действий, но примерную схему в голове держал. Он спустился на третий этаж и вежливо, но настойчиво забарабанил в дверь директора лицея.
-Да, войдите.- он осторожно приоткрыл дверь. Директор, Аркадий Васильевич, коренастый мужчина лет пятидесяти, сидел в слишком широком для себя месте. Он работал здесь с сентября, был назначен советом попечителей, и учеников знал еще довольно плохо. Директора тоже бывают новенькими. Это было на руку Агееву.
-Аркадий Васильевич, у вас есть свободная минута? – директор кивнул.
-Что ты хотел? – он старательно пытался припомнить стоящего перед ним ученика. Директор работал в старших классах, преподавал физику, и в лицо этого высокого крепкого парня не знал точно.
-Я по поводу сегодняшнего сорванного урока литературы.- проговорил Сергей.- Это я сегодня довел до нервного срыва Елизавету Алексеевну.
Директор побледнел. Такой открытой наглости он не предполагал в природе существующей.
-Хорошо, твои личные данные, я позвоню в милицию, чтобы тебя поставили на учет. Будет заседание совета,  я поставлю вопрос о твоем исключении.
-В таком случае,- угрюмо возразил внутренне ошарашенный таким поворотом дел Сергей.- вам придется исключать весь класс. Мы работаем в стае, где есть свои охотники, свои загонщики, и свои вожаки.
Директор усмехнулся.
-Решил сдать своих? Кажется, стая такого не прощает.
-Теперь открыто угрожают мне, и я имею право просить вашей защиты. – Агеев выложил перед директором измазанный листок.- Они называют это черной меткой, знаком объявления бойкота. Мне уже объявляли его, когда я только пришел сюда. Тогда это были два года противостояния, потом я стал их охотником. Староста класса выбирает жертву, учителя или лузера-ученика, дает знак охотникам, мы выводим жертву из себя и направляем к загонщикам. Загонщики распаляют объект до точки, жертва срывается, значит она показывает свою слабость. Дальше, если это ученик, начинается избиение или игнорирование, если учитель – следует буза на уроках, отсутствие дисциплины, жалобы со стороны родителей, вплоть до увольнения, если очень повезет. И еще, Аркадий Васильевич, из этого лицея не исключают,- он горько усмехнулся,- мы здесь все слишком привилегированные, детки директоров и профессоров, нас не трогают, а мы борзеем.  Учительницу литературы доводили по тому же плану, что и всех остальных.
-Учителя постоянно жалуются на девятые классы,- щелкнул пальцами директор.- Значит, ты боишься, что тебя забьют и готов выдать нам всех зачинщиков для постановки на учет в детской комнате милиции в обмен на твою безопасность?
-Я не трус,- гордо вскинул голову Агеев. – И сам смогу обеспечить себе безопасность. Мне тупо надоело работать по чужому плану и выслуживаться перед старостой. Своими силами мы там дело не решим.
-Хорошо, пиши имена и фамилии. – Агеев быстро написал практически весь список 9 «А» класса и протянул листок директору. Тот пробежал его глазами. Напротив каждой фамилии Сергей указал место в группе- охотник, жертва, загонщик, вожак. Так же спокойно он вписал туда и себя, с указанием места – охотник. Директор посмотрел на стоящего перед ним ученика с невольным, хоть и брезгливым, уважением. Агеев вышел, закрыв за собой дверь. Директор позвонил секретарю, велев учителям собраться на педсовет.
Сергей поймал Ленку Ракитину в раздевалке, она подчеркнуто прошла мимо, под руку с таким же молчаливым Нестеровым. Он сухо проговорил им в спины.
-Я заложил вас всех директору, сейчас идет педсовет по поводу нашего поведения. По поводу моей безопасности: если кто-то из ваших прихвостней поднимет на меня руку, я привлеку пацанов с района и натравлю их на вас. Они с радостью согласятся размять мускулы на богатеньких сынках. Это мой ответ вашему бойкоту, поздравляю с новыми социальными статусами!
Спина Ракитиной судорожно дернулась. Когда они скрылись в дверях лицея, Сергей устало прислонился к косяку двери раздевалки. Он презирал себя сейчас, его колотило, как от сильного холода. Как он не хотел, он все же не был машиной без чувств и души. И без страха. Его не пугали одноклассники по отдельности, но вместе это была хорошо вымуштрованная свора, подминающая под себя любого. Его самого подмяли три года назад, заставив плясать под свою дудку. Он вздрогнул, вспомнив, что было тогда, только-только после смерти отца. Те же самые Димка и Сашка тогда при всем классе загнали его за лицейские гаражи, избили, а потом мочились на него, пока он корчился в пыли. Агеев старательно гнал от себя это воспоминание, не желая ни думать, ни говорить о нем, захлопнув дверь в старую комнату ужасов. Тогда он отомстил, а теперь? Он ревностно оберегал свой статус одиночки, отгоняя от себя друзей и потенциальных приятелей, он никого не знал на своем районе, обидные фразы вслед старым врагам были чистой воды блефом. Один раз он завоевал себе свободу в этом классе, сегодня его опять окунули мордой в дерьмо, сносить насмешки снова и снова идти под покровительство Ракитиной и Нестерова он не собирался.  Оставалось исходить из расчета трусости актива класса: поодиночке они не нападут.
Педсовет гудел, как растревоженный улей. Сообщение директора и пущенный по рядам листок потрясли всех. Завуч, Зоя Андреевна, раздраженно барабанила пальцами по  учительскому столу кабинета черчения, где они собрались. Строгий костюм,  блеклые волосы, собранные на затылке в хвост, делали ее классическим образцом учительницы из 60-х, властной и неумолимой. Прозвище среди учеников она носила не менее классическое – мымра.
-Если это правда, то нужно выставлять на совет попечителей приказы об отчислении и идти на нарушение устава лицея. Таких учеников нам не нужно! – резко проговорила она. Физик Олег Леонидович криво усмехнулся.
-Зоя Андреевна, вам нужны проблемы со спонсорами? Сейчас во всем городе работает в лучшем случае треть учебных заведений, забастовки по стране, нам третий месяц не платят зарплату, а тут еще и дети с цепи сорвались. Давайте не преувеличивать хоть эту проблему, Агеев представил нам свой класс, как стаю волков, но они в первую очередь все же дети, и относиться к ним нужно, как к детям.
-Елизавета Андреевна лежит в городской больнице с выкидышем и нервным срывом, - язвительно заметила Алеся Витальевна, хозяйка кабинета черчения, сверкнув на физика обведенными черной подводкой серыми глазами, - и это сделали ваши дети, причем во главе с Агеевым, строящим из себя не то героя, не то предателя. Я работаю в 9 «А», класс психованный, разболтанный и непредсказуемый, но я лично не замечала там такой слаженной схемы.
-А какой резон Агееву врать? – возразил директор, разминая потные пальцы. – Слишком развернутая идея для утки, по-моему. И где вообще их классный?
-Иван Александрович уже ушел,- отозвалась завуч,- он на сокращенном дне, подрабатывает на заводе в ночную смену. В своем классе он ведет химию, они его в упор не видят. Кстати, Агеев по химии с самого начала ходит в отличниках и любимцах.
-Может они ему завидуют и избивают, а он срывает злобу на учителях, а нам преподносит потом ужастик про детей, живущих по волчьим законам? – устало пробормотал физик. Завуч шумно вздохнула.
-Не надо сваливать вину на Агеева и его одноклассников, господа. Дело и в нас. Похоже, мы действительно воспитали у себя в лицее волчью свору. Как мы допустили такое положение в классе, что дети распределились между собой по иерархии стаи? Нет, винить надо нас, мы не уберегли от обычных детей нашу сотрудницу. Считаю лишним выносить это на совет попечителей, это личное дело лицея.
-Только не поднимайте вечные вопросы, Зоя Андреевна,- недовольно протянул директор.- Если бы да кабы, во рту грибы бы выросли.  Факт остается фактом, и его будет решать только лицей, без попечителей, здесь я с вами согласен. Что насчет семьи Агеева? Тоже из богатеев?
-Отец у него был офицером, старшим лейтенантом ракетных войск, дивизия стояла и стоит в Сибирском, закрытое образование за сорок километров отсюда. Переехали из поселка четыре года назад, отец подал в отставку, через год разбился в ДТП. Мать работает в строительной фирме, еле-еле оформила сына сюда. Скандалы через раз, пыталась даже заплатить прежнему директору смехотворные деньги, оставшиеся от мужа. Деньги ушли на суды после аварии, суд проиграли, парня устроили в лицей по протекции сослуживца мужа, Игоря Госсена. Сам Агеев парень трудный, даже тяжелый, несдержанный и наглый. Кажется, дома у него какие-то проблемы.
-В том и дело, что кажется,- директор вздохнул.- А реально мы ничего не знаем.
4.
Никого не исключили, дело ограничилось выговорами и парой двоек. Совет попечителей остался в неведении, прессу в закрытый лицей не допускали. Учительницу уволили на следующий день, пока она лежала в больнице, уволили за некомпетентность.  Она пыталась подать в суд, ей звонили, угрожали, она вынуждена была пойти в одну из городских школ уборщицей, места учителей литературы были заняты.
Новый год прошел незамеченным. Мать Сергея, Ольга, вышла замуж в январе. Агеев в день свадьбы демонстративно не пошел на материнское торжество, сел в трамвай и ехал почти до конечной. За проезд отвечал компостер, кондуктора не было, полтрамвая ехало зайцами. Он ехал на сиденье у окна, игнорируя нависшую над собой женщину, явно ждавшую, что он уступит место, ехал, прижавшись лбом к вибрирующему и чуть дребезжащему стеклу и холодно смотрел на проползающий мимо заснеженный серый город короткого зимнего дня. Утром была метель, ее продолжение вечером обещали нависшие над площадью, где застрял трамвай, снеговые тучи, молочно-серого оттенка. Ветер прохватывал даже в трамвае, едва открывалась дверь, впуская в и без того ледяной салон добавочную порцию холода. Люди в одинаковых пальто бежали по переходу, над которым тускло смаргивал с себя снег светофор, темнея выбитым проемом там, где должен находиться желтый фонарь. Серей тупо смотрел на светофор с фингалом, почему-то он в его сознании ассоциировался с уволенной училкой литературы. Вынырнув из своих мыслей, он обнаружил, что трамвай стоит возле 158 школы, почти на самом краю города, за двадцать две остановки от его дома. Кажется, именно туда ушла Елизавета Андреевна. Как только двери с шумом сжимающегося пневмонасоса распахнулись, Серей легко спрыгнул с подножки на вяло скрипнувший снег. Школа была открыта, сейчас должен был идти седьмой урок. Агеев вошел внутрь, его взгляд почти сразу же уперся в узкий стол охранника и сидевшую рядом на стуле сотрудницу техперсонала, в которой угадывалась их бывшая литераторша. Похудевшая и бледная после больницы, она сидела, уткнувшись в дешевый тонкий роман, купленный в ларьке за углом, и куталась в мешковатую серую вязаную шаль, покрытую сетью катышков. Она невольно оглянулась, услышав звук открываемой двери, близоруко всмотрелась в Агеева, вздрогнула и зарылась в шаль поглубже. Агеев осторожно подошел ближе. Хамить ему не хотелось.
-Поглумиться пришел, мразь,- угрюмо проговорила бывшая учительница, не глядя на него. – Нравится зрелище?
-Нет,- холодно ответил Сергей, ковыряя носком ботинка кадку с каким-то высоким растением. От малейшего сотрясения с цветка опадали листья и цветы, за пару секунд упало штук двенадцать серо-зеленых сухих листочков. Женщина усмехнулась.
-Оставь клен в покое. – Серей покорно поднял на нее глаза.- Зачем ты здесь? Только не говори, что просить прощения, тебе верить мне незачем.
-Я знаю. - отозвался он.- Вам больше нельзя иметь детей?
Очевидно этот вопрос был тяжелым для уборщицы, она побледнела, но сдержала выступившие на глазах слезы.
-Нельзя. –она облизнула сухие губы.- Дочка расстроилась, братика хотела. Теперь мне за квартиру платить нечем, хозяин говорит, я подорвала к себе доверие, провалявшись полтора месяца в больнице. Позавчера выгнал, я ушла сюда, тут каморку дают при складе. Место есть для дочки, только не топят, нужно буржуйку где-то добыть. – она говорила в сторону, глядя в стену, похоже, каморка была именно за ней, за облезшей зеленой, как в больнице, стеной. – Зачем я это тебе рассказываю? Сама не знаю.
-Я не смогу вам ничем помочь,- глухо проговорил он, она неожиданно жестко рассмеялась.
-Ты уже помог. Хотя, что мне тебя винить, сама виновата. Ты же ребенок, что с тебя взять? Я и сама знала, что рискую, какой сейчас второй ребенок, когда первых на улицы выгоняют. И все же, зачем ты здесь?
Он подошел к окну и водил по замерзшему стеклу пальцем, рисуя на снежных узорах мокрые линии. Лед таял под теплом руки, и пальцы постепенно немели.
-Идти некуда.- просто ответил он.- И достало все. Мутно, тягомотно, глухо. Не знаю, как объяснить, реально больше не к кому пойти, только к человеку, который должен, едва меня увидев, заявить в милицию.  А я вот пришел.
-К мамке иди, - усмехнулась Елизавета Андреевна. – пусть она тебя утешает.
Сергей засмеялся, почти сразу же закашлявшись.
-У ней свадьба сегодня. Сейчас. Она выходит замуж за капитана ракетной дивизии,- почему-то оживленно сообщил он,- ног не чует от счастья.
-Поздравляю.- вяло откликнулась уборщица. – Поговори с ней, не видишь, я гоню тебя отсюда?
-Вижу. Только мы с ней не разговариваем. Я ее тоже достал, как и вас, как и всех.- Он поднес сжатые ладони к лицу и стал дуть на них, пытаясь согреть. Женщина безучастно смотрела на него. Под глазом у него темнел большой синяк, губа тоже была рассечена и распухла.- Домой придешь, хоть дохни на месте. Мать либо на работе, либо кувыркается с этим…- он запнулся, но быстро выровнялся.- либо орет, как сломанная кукла-пупс, которую заклинило на одном слове «Мама!». А мою заклинило на «Придурок». Секция кончается в семь вечера, сегодня тренировку отменили, накрылась легкая атлетика медным тазом. Неохота домой переться, а уйди –она всех ментов поднимет, а потом запрется у себя и плачет. Есть вечно нечего, бежишь в кафешку за углом и сидишь там до закрытия, до десяти. Потому что в это время мать занята- жестко сказал он.- а теперь будет занята постоянно. Как папу закопали, она взбесилась, и я тоже. Нашла себе мужика, ей-то хорошо, хоть есть переспать с кем. А я срываюсь в лицее. На вас срывался. Допрыгался.
-А синяк откуда? – он вздрогнул, совсем забыв о женщине. Потом недоуменно посмотрел на нее.
-Синяк? – он дотронулся до щеки.- А…Подрался там, с Сашкой и Димкой. – он ухмыльнулся.- Свои напали. Вчера лебезили, сегодня долбят за гаражами. Бойкот объявили, опять. Я привык, мне без разницы, - упорно повторил он.- Пофиг. Против них дрался пять лет, под их дудку плясал, а все равно к себе не берут. Я же не сын какого-нибудь там жирного завмагазином или прокурора, и одеваюсь не так, и учусь лучше них. Хотя, - он посмотрел на нее,- терпеть не могу гуманитарщину, органически не перевариваю. В химии все проще, там не надо выяснять чужие мнения и смотреть на образы, там ничего не меняется. Атом останется атомом. А я был и останусь приблудком, чужаком, сыном пьяницы, влетевшего в огороженную со всех сторон насыпь. Не мне, вам надо мной глумиться надо. А нет, не надо, вы же благородная, как ваша Раневская или как там ее. Вишневый сад рубят, а она молча смотрит и тихо плачет в углу. А я так не могу, а как –не знаю. Еще уроки срываю, по нескольку в день, можно уже начинать гордиться статусом профессионального наглеца. Нужно драть нервы – могу, умею, практикую – он засмеялся в открытую. – Они постоянно капают мне на мозги отчислением, пусть отчисляют, я только спасибо скажу!  Мне еще два года мотать на этой зоне, я ж на золотую медаль иду, мать спит и видит меня на доске почета. Достало изображать из себя держиморду, а по-другому не умею. Дам слабину, они на меня, как на вас тогда накинутся, им все равно, кого драть, лишь бы не спалиться. Я их не боюсь, я их даже ненавидеть не могу, сам такой же. Не благородный, не чуткий, не пай-мальчик, обычная тварь с ледяным сердцем. И мне нравится. Что вы меня слушаете, гнали бы и все. –Он снова засмеялся, как машина, громко и глупо, почти всхлипывая, но в глазах у него не было ни слезинки, он научился их сдерживать и дико гордился этим.
-Ботинки у тебя тонкие, и так совсем простуженный ходишь,- проговорила уборщица.- Зайди ко мне, если хочешь, там возле склада батарея, согреешься немного.
Он неподвижным взглядом смотрел на нее, высокий, худой, нескладный, похожий на грача-переростка в уродливом перешитом пальто слишком большого размера, без шапки в начале января, с совершенно мокрыми от снега засаленными черными волосами и потухшими в пятнадцать лет, и уже холодными черными глазами, смотрел пару секунд, словно не веря в предложение помощи. Не веря, что настолько обиженная женщина может предлагать хоть мимолетную помощь, сам он был не способен на такое, прекрасно это знал. А потом резко, неожиданно схватил ее за шаль, сполз на колени, уткнувшись лицом ей в пояс и зарыдал, заплакал по-идиотски, ругая себя сквозь слезы последними словами, всхлипывая, как девчонка, не в состоянии остановиться. Елизавета Андреевна ошарашено смотрела на парня, полтора месяца назад склонившегося над ней, корчившейся в муках на полу школьного класса, пронзавшего ее тогда ледяным взглядом смотрящего на добычу зверя, и теперь плакавшего перед ней на коленях. Она не могла его понять и не хотела даже пытаться, он не извинялся, не молил о прощении, он знал, что ей плевать на его проблемы, как ему на ее, он просто не смог сдержать себя, на пару секунд расслабившись.
Агеев резко вскочил, буркнул про себя что-то, отдаленно напоминающее извинение за  девчачьи сопли и выбежал из здания школы, поскользнувшись на обледенелом крыльце и упав на левую ногу. Она в окно смотрела, как он, хромая, бежит к остановке, словно увидел здесь привидение, отчаянно пытаясь не выказать ни перед кем свою слабость, но столь явно ее демонстрируя, что тошно было смотреть. Бывшая учительница невольно улыбнулась, то же самое  наверняка ощущал сам Агеев, готовясь напасть на нее на том злополучном уроке литературы, лишившем ее будущего, а его –настоящего.
Мать с Игорем гуляли, пили и смеялись до поздней ночи. Сергей почти до утра валялся на своей койке, прислушиваясь к звукам из-за стенки и тщетно стараясь вникнуть в химию благородных газов. Строгое постоянство химических формул не могло остановить хаос в его голове и унять безумную неестественную тоску в сердце. Ему казалось странным, что у него вообще еще осталось сердце. Наверно, такую тоску чувствуют волки, когда воют на холодную зимнюю луну. Он не волк, но с какой бы радостью он им стал. Не псиной в своем классе, а настоящим зверем, из крови и шерсти. Он убежал бы подальше от людей, о да.
Сергей резко одернул себя, он не любил тратить время на бесполезные мечты и постройку несуществующих воздушных замков. В прошлом у него была смерть отца, окрики матери, вопли собак его своры. В настоящем – жизнь с матерью и ненужным отчимом, воздвигнутая им самим стена отчуждения, даже шавки шарахнулись от него, когда Петька перед классом объявил его предателем их интересов. В будущем была серая рутина и медленное гниение. Смутно осознавая причины своей тоски, как зверь, на уровне инстинкта, он понимал, что безумно скучает по той жизни, которая могла бы у него быть. Живой отец, пусть и часто приходивший домой навеселе и бивший мать в пылу ссоры, мать, хоть иногда обращающая на него внимание не только как на предмет мебели, нормальные друзья и нормальная школа. Не зная такой жизни, он воображал ее совершенством, а оно, как известно, нереально. Получался замкнутый круг, из которого он не мог выбраться.
5.
С марта мать резко переменилась. Бросила курить, заедая тягу к сигаретам конфетами, задвинула подальше бутылку с вином. Они с Игорем гуляли теперь каждый вечер, когда она возвращалась с работы, он с ног сбивался, выпрашивая себе увольнительные в город. Она упорно не соглашалась переехать обратно в Сибирский, говорила, что не хочет возвращения старых неприятностей. А он не мог уехать в город, служа не отпускала, в отставку он подавать не собирался, и твердил, как заведенный, что мать не бросит. Лучше, мол, мотаться на два угла, чем сидеть в казарме в одиночестве. Раз они шли, мать оступилась и упала в сугроб, хохоча в голос, а Игорь позеленел от страха и подхватил ее на руки, как хрустальную. Притащил домой, она все просила, чтобы он поставил ее на пол, а он не хотел отпускать, пока Сергей, привлеченный шумом, не вышел в коридор и не потребовал тишины.
-Можно вам заткнуться? – недовольно проворчал он,- мне пробный экзамен через неделю писать, а я врубиться ни в одну формулу не могу.
Игорь напрягся.
-Не врубаешься, твое дело, к нам не лезь.- спокойно проговорил он, становясь перед сидящей на стуле в коридоре  матерью, как бы защищая ее.- И не ори на мать.
-Я на нее даже не смотрю,- отозвался моментально вспыхнувший Сергей,- а вам вообще следует молчать, когда мы разбираемся.
-Сергей, замолчи! – взвизгнула мать.- Не порти мне настроение. Иди к себе в комнату, мы потом поговорим.
-Опять гонишь? – ехидно отозвался ее сын.- А что не сейчас? Не терпится в постельку с отчимом, а? Так тебе ж нельзя, ты же вроде беременная ходишь!
-Откуда ты знаешь? – удивилась мать, Агеев неприятно заржал.
-Я слепой, что ли? Сделал свое дело, старый козел,- обратился он к остолбеневшему Игорю,- доволен теперь? Хорошо хоть я не слышу тупых вопросов, кого бы я хотел: братика или сестричку.
-Заткнись! – прошипел Игорь.
-Она же не девочка, идиот,- в тон ему отозвался Сергей,- она и сдохнуть может при родах, ты об этом думал, когда спал с ней?! –против его воли в его голосе прозвучали некоторые нотки страха.- Тебе хорошо,  не надо орать в роддоме, все просто!
Игорь, сильный, быстрый мужчина, побагровев, рванулся вперед, нависнув как скала над щуплым, хоть и высоким подростком, занеся руку для удара. Сергей молниеносно перехватил тяжелые пальцы отчима в сантиметре от своего лица и прошипел, глядя тому в глаза.
-Если с ней из-за тебя что-то случится, я тебя зарежу, ты понял?! Мне плевать, пусть она ходит с тобой, пусть игнорит меня, пусть орет хоть по часам, но если ей будет плохо, ты мне заплатишь! – Он дернулся и отскочил в сторону, захлопнув дверь своей комнаты у Игоря перед носом.
Сергей сам был удивлен своей вспышкой практически на пустом месте. Иногда он ощущал в себе двух людей, бешеного неадекватного подростка и холодного рассудительного взрослого человека, теперь он взрослый удивлялся себе, ребенку. Зачем он набросился на отчима, они друг для друга пустое место, и обоих такое положение вполне устраивало? Или нет? Он естественно терпеть не мог Игоря, не мог смириться с присутствием еще одного человека, еще одного мужчины на его территории, в его квартире. Мать в расчет не принималась. Ему действительно было плевать, обращает она на него внимание или нет, он прекрасно обошелся бы и без нее. Или нет? Или он врет даже себе, прикрываясь маской эгоиста? Он невольно вспомнил свое посещение униженной им учительницы, его передернуло при мысли, как жалко и слабо он тогда выглядел, изливая свои проблемы чужой женщине, практически первой встречной. А он не мог допустить проявлений слабости у себя, это хуже всего. Он говорил бывшей литераторше, что его бесит, что мать только и может, что орать на него, а потом рыдать у себя в спальне или, забыв о нем, кувыркаться с отчимом, его бесит, что она проводит время не с ним, со своим сыном. И сейчас он вдалбливает себе, что плевать он хотел на нее и отчима, горите синим пламенем, только ко мне не лезьте. Противоречит сам себе, это ли не слабость?! После всего, что она ему сделала, он ее еще любит, он может кого-то любить? Она нашла себе мужчину через два месяца после смерти отца! Каким бы он не был, тяжелым, часто пьяным, вечно кричащим на нее, но он был его отцом. Сергей не забывал, как в отцовские увольнительные они катались по большому тракту в служебной машине, как отец возил его в горы, как мечтал, что сын поступит в военный ВУЗ и продолжит его дело. Променять отца на вот этого было чистым предательством. Сергей усмехнулся, вспомнив, как сам сдал директору весь класс, который теперь учителя держали на десяти цепях, пригрозив всем без исключения подмоченной репутацией, и как драка с пацанами стала его повседневным развлечением, а сидение в учебнике единственным каналом общения. Предатель из семьи предателей, можно роман писать. Но он реально боялся за мать, выглядевшую такой счастливой. И боялся за себя. Какой-никакой, но дом олицетворяла мать в его сознании, пусть тут ссора была чаще смеха, но он привык к этому и даже радовался лишнему случаю пощекотать себе и матери нервы. Если с ней что-то случится, квартира отойдет к Игорю, пока он несовершеннолетний, а что потом? У него внутри все холодело при осознании полной неопределенности в случае такого варианта. Но он обожал точный расчет, должен был предусмотреть все пути исхода.
Просидев до поздней ночи в обнимку с учебником химии, он наконец с облегчением отшвырнул любимый предмет от себя и вытянулся на койке. Из-за двери доносился смех и бормотание телевизора. Чужие люди, неприязненно подумал он, скоро потребуют с меня квартплату. А я подорву доверие, как Елизавета Андреевна, и окажусь на улице. Он криво улыбнулся сам себе, не замечая, что такая улыбка превращает его лицо в застывшую гримасу. Сергей полез под койку, там у него, среди прочего хлама, лежал пыльный рюкзак, оставшийся со средней школы. Порывшись в рюкзаке, он выудил оттуда пачку туго свернутых резинкой листов бумаги и угольный карандаш, бросил подушку к стене, привалился к ней, вытянув свисающие с кровати ноги, и уставился на чистый лист. Потом закрыл глаза и принялся осторожно, но довольно быстро  уверенно, водить углем по бумаге, отчего та слегка шуршала. Он не говорил никому, что умеет рисовать, немного стесняясь такого, по его мнению, детского, девчачьего увлечения. Каких-то курсов или школ он не посещал, сначала срисовывал понравившиеся в журналах картинки, пока они не стали получаться почти с ювелирной точностью. Вот этим он втайне гордился, педантично расчерчивая лист бумаги по линейке на квадраты, разбивая таким образом рисунок и аккуратно выводя потом в каждой ячейке линии своего обычно черно-белого эскиза. Потом срисовывание ему надоело, он попробовал придумывать сюжеты сам. Красок он не любил, во-первых, вода и кисточки мигом выдавали его, во-вторых, прибавлялось бардака в комнате и прибавлялось материнских криков на тему, как он ее достал, в-третьих, в его монохромном мире яркость была не в чести. Из принципа в лицее он ходил либо в черной спортивной ветровке, такого же цвета футболке и форменных брюках, навлекая на свою голову кучу игнорируемых им замечаний, либо в форме, то есть в черно-синем костюме, воюя по утрам у зеркала с галстуком. Галстук его достал, он нашел где-то, как его завязывать, затянул узел и больше не развязывал, даже для стирки. Галстук тоже был черно-синий, причем без синего вполне можно было бы обойтись.
Он открыл глаза, глядя на бумагу. Его сюжеты крутились вокруг одного – давней, погребенной в материнской памяти, их с отцом поездки в горы. За 300 км отсюда начиналась гряда поросших частично вырубленным лесом скал, переходивших дальше, ближе к границе, в настоящие высоченные вершины. Туда они тогда так и не добрались, но отец обещал обязательно свозить его туда, к большим горам. До сих пор везет…Рука сама собой снова и снова упрямо выводила незнакомые, никогда не виденные обрывистые отвесные скалы, без леса, без маленькой травинки, под которыми, глубоко внизу, в неизбывном отчаянии кидался на стены своей темницы запертый и оттого вечно беснующийся, озаренный кровавым светом заката, горный поток. Одни и те же очертания, иногда являющиеся к нему во сне, словно он когда-то, в прошлой жизни, все же был там. Интересно, существует ли такое место на самом деле? Ведь снится только то, что видел, нельзя вообразить себе то, чего не знаешь. Он резкими угловатыми движениями заштриховал углем темные отроги выступающих за границу листа громадных скал, растушевывая пальцем места переходов закатного света в тень и оставляя нетронутыми белые пики, освещенные солнцем и покрытые сползающим по краям снегом. Висящее над горизонтом солнце он щедро вымарал красным маркером, завалявшимся в рюкзаке, маркер писал плохо, поэтому использовался для крайних случаев, внося в черно-белый мир кровавый кричащий оттенок. Красными легкими штрихами окрасились и склоны гор, кроме утонувших во тьме отрогов. Из тьмы выступали тонкие силуэты ближних деревьев переднего плана, протыкающих острыми ветвями без листьев солнце, из-за чего оно казалось истекающим кровью. Эта графика, этот сюжет изматывал Сергея, заставляя заново переживать ту поездку и сравнивать беззаботное детское счастье тогда с сегодняшним болотом, поэтому он довольно редко брался за карандаш, зная, что не найдет новых сюжетов. Он не ручался за свою память, услужливо выписывающую ему картину спокойного прошлого, он помнил родительские ссоры, помнил, как отец в пьяном угаре кидался на мать, а она визжала, забившись в угол и прижимая к себе совсем маленького сына. Но в минуты просветления отец был отцом, и никакой Игорь не мог с ним сравниться. Было проще думать, что сейчас все плохо, а тогда все было хорошо, он понимал это и угрюмо смеялся над собой и своей тупостью, прилаживающейся к самой легкой картине мира. Легче всего и одновременно труднее всего делить мир только на черное и белое, игнорируя оттенки. В цветной жизни проще: там есть, куда бежать и где прятаться. В черно-белом мире ты на ладони, как эти освещенные солнцем скалы, ты никуда не спрячешься, потому что эти скалы и это солнце внутри тебя, они не существуют снаружи, и бежать от них – значит бежать от себя. Снова парадокс замкнутого круга.
Горный закат был нарисован так, если бы на него смотрели со стороны, кто-то на самом переднем плане, кто-то, не уместившийся на бумажном листе. И кто-то не был Сергеем, вернее не был Сергеем настоящим, он был тем, кем Агеев мечтал быть. Тот, кто спокойно мог выживать среди голых, лишенных всего, кроме снега, скал, тот, кому был безразличен жуткий красный закат, на краткий миг свергающий мир в преисподнюю. И до чего же преисподняя была похожа на человеческую душу! Не душу закоренелого грешника, но душу Сергея, души тех, с кем он ежедневно встречался на улице. В такие минуты Агееву казалось, что, если бы он мог дотронуться до своей души, на пальцах осталась бы липкая черная вязкая грязь, похожая на растаявший гудрон, текущий по асфальту в жаркий день. А за спиной его медленно вырастали, разрывая кожу и одежду, два громадных черных перепончатых крыла, делавшие его похожим на летучую мышь-переростка. Он криво усмехался, представляя себе рога на голове, но, черт, если бы можно было продать душу в обмен на жизнь демона, с какой бы радостью он это сделал! Не торгуясь, соглашаясь на любую цену, пусть на цену собственной жизни. Он иногда представлял себе, как однажды, преображенный, войдет в свой класс с ледяной улыбкой на тонких змеиных устах, взмахнет крылом, и они умрут, корчась на полу, как извивалась тогда доведенная им до выкидыша прямо на уроке учительница. Вся его стая заслуживала такой участи. Во главе с ним. Они заплатили бы за каждодневные драки и мертвое молчание, повисающее при его появлении, и презрительные взгляды, и снова драки. В классе из двадцати пяти человек шестнадцать пацанов ходят под девками, как собачки. Пять-шесть на одного – разве это честно?
Суровый, гордый, холодный, никогда не сдающийся и никому не подчиняющийся демон был идеалом для Агеева, сначала втайне молившего свысока косящихся на него пацанов о дружбе, а потом травившего лузеров и учителей на забаву классным заправилам, ходившего под началом девчонок и презиравшего себя за это. Он пошел против них и получил то, что имел в данный момент, то, что, в принципе, имел всегда- одиночество. Можно было драться со стаей, можно было ползать перед ними на брюхе и прыгать на кого скажут, итог был один при любом раскладе. Идеал Сергея был давним, тайным, скрытым от всех, выстраданным и вымученным за годы обучения в школе волчьей стаи, и он им гордился. Имея весьма высокое мнение о себе, он вспыхивал как порох в минуту, когда затрагивались его интересы. Не всем нам в жизни  требуется бескорыстный и самоотверженный Данко, не всегда такой пример подходит к реальности. Иногда, чтобы выжить, нужно стать угрюмым и саркастичным Ларрой. И именно этот образ, взятый из единственной книжки, глубоко поразившей его на литературе еще в пятом или шестом классе лицея, он использовал, как руководство к действию, как пример для подражания. Точность, с которой был прописан сюжет, отвечала его любви к строгой красоте чеканных формул и  кристаллической решетке построения атомов в молекуле. Эти две вещи он любил больше всего.
Отсюда был один шаг к такому простому решению, что он в первый момент удивился, какого черта не додумался до этого раньше. Для чего существует формула? Чтобы применять ее к реальной реакции, на каждую реакцию своя формула. А человеческая жизнь, процессы в теле и мозге не что иное, как те же реакции. Из множества химических взаимодействий складывается само существование личности. Он резко дернулся и сел на койке, как делал всегда, когда мысль захватывала его полностью. Это же просто! Применить формулу к реакции. Как в рисунке, расчленить жизнь на квадраты, как лист ватмана. Рассчитать свои действия по четкому плану и добраться до своего идеала. Если все так хотят, чтобы он прозябал в одиночестве – зачем так стремиться отказаться от этого? Но он не будет прозябать, нет. Он будет наслаждаться. Агеев улыбнулся своим мыслям. Если невыносимо жить среди волков, можно обратить это себе на пользу.
Одиночество станет ценой свободы, ценой достижения цели. Если дьявола не существует, продать душу можно самому себе. Он вздрогнул, прислушиваясь к звукам за стенкой, нет, вроде ничего не слышали. Они бы сочли его сумасшедшим. Ну и пускай. Он лежал, прокручивая в голове «Песню без слов».
Песня без слов,
ночь без сна,
Все в свое время -
зима и весна,
Каждой звезде -
свой неба кусок,
Каждому морю -
дождя глоток.
Каждому яблоку -
место упасть,
Каждому вору -
возможность
украсть,
Каждой собаке -
палку и кость,
И каждому волку -
зубы и злость.
Снова за окнами
белый день,
День вызывает меня
на бой.
Я чувствую,
закрывая глаза, -
Весь мир идет на
меня войной
Если есть стадо –
есть пастух,
Если есть тело -
должен быть дух,
Если есть шаг -
должен быть след,
Если есть тьма -
должен быть свет.
Хочешь ли ты
изменить этот мир,
Сможешь ли ты
принять, как есть,
Встать и выйти из
ряда вон,
Сесть на
электрический стул
или трон?
Снова за окнами
белый день,
День вызывает меня
на бой.
Я чувствую,
закрывая глаза, -
Весь мир идет на
меня войной

6.
В поведении Агеева по временам брала верх та или иная половина его души, сейчас в нем заговорил взрослый человек, методично воплощающий в жизнь свой план. В апреле грянул пробный экзамен по алгебре, к которому он готовился, обложившись тетрадями, задачниками и решебниками. Алгебра давалась ему хорошо, но он считал нужным перестраховаться, на три недели обратившись в машину. Он узнал у учителя, какие примерно темы точно будут на пробном тестировании, нашел их в учебнике и практически выучил наизусть, исчеркав учебник карандашными пометками. Готовиться на уроках и факультативах было нереально, зрелище нудящих по бокам одноклассников выбивало из колеи, мешая работать, поэтому дома он заново прорешивал по темам задачник алгебры и геометрии. Некоторые уравнения он не понимал, решал их несколько раз подряд, выискивая закономерность, пока не находил ее, и уже тогда вспоминал, что обед давно стоит в холодильнике, а он жутко голоден. Пару раз он вспомнил об обеде, когда на часах была половина второго ночи, но зато к началу тестирования он чувствовал себя довольно уверенно. На экзамене выскакивали за дверь каждые полчаса, и несколько раз подавали ему знаки, прося о помощи. Он просидел на своем месте почти неподвижно, не обращая внимания на шипящего сзади Сашку, исписав шесть листов, и сдал работу, будучи уверен в победе. Агееву требовалась такая психологическая подготовка, ему нужна была уверенность. Черенков вылетел с экзамена, отпихнув Сергея к двери и сдавленно прошептав ему вслед какое-то проклятие. Работы проверили через сорок минут, списки огласили через урок, который Сергей просидел в столовой, и только под конец  ожидания сообразил, что все время держал перед собой раскрытую книгу каких-то стихов, наспех схваченную в библиотеке, причем держал ее вверх ногами. Но он получил высший балл и красный от волнения и радости примчался домой, забыв про все на свете.
Мать, с уже довольно заметным животом, накрывала на стол. У Игоря была увольнительная на три дня, которые он безвылазно сидел дома, валяясь на диване и глядя в телевизор. Когда хлопнула входная дверь, он недовольно повернулся на диване.
-Серега, ты?
-Я,- отозвался Сергей, бросая куртку на вешалку, подавляя желание бросить ее мимо и бежать к матери на кухню.
-Иди ешь,- крикнула мать,- у меня перерыв на работе, на полчаса, я ждать не буду.
Некоторое время мать молча наблюдала за довольным сыном, поглощающим обед.
-Ты хоть знаешь, что ешь? – настороженно спросила она, Сергей недоуменно уставился на нее.- В смысле суп, ты его вроде терпеть не можешь?
-А, ладно, без разницы,- отозвался Сергей. Игорь усмехнулся.
-Колись, Серега,- сказал он.- Твои ночные бдения тебе помогли?- Сергей вяло вскипел от фамильярности отчима, но сознание победы пересилило все.
-Да. Мать, я сегодня получил высший балл на проверочном тесте по алгебре, один из класса,- гордо добавил он, наблюдая за реакцией матери. –Это значит практически гарантированную пятерку на экзамене через месяц.
-Молодец,- сухо ответила мать, уйдя в свой ежедневник и что-то там подчеркивая. Игорь, заметив, как резко сник Сергей, осторожно похлопал того по плечу, выражая свое одобрение, Сергей резко дернулся в сторону от неожиданности, пролив суп на скатерть. Мать грохнула по столу полотенцем, Агеев никогда не думал, что оно способно издавать такие громкие звуки.
-Протер живо! Мне пора, кухня на тебе. – крикнула она, натягивая на ноги туфли с высокими тонкими каблуками. Игорь не раз указывал ей на их неудобство, но в вопросах по поводу себя она не слушала никого. Ольга быстро оделась и убежала, стараясь добраться до офиса пораньше. Игорь смущенно посмотрел на протиравшего стол Сергея.
-Ты ее извини, она сегодня на нервах, у них там какие-то проверки, что ли. Она правда рада, и я тоже.
-А я вас не спрашивал,- механически откликнулся Сергей, вываливая грязную посуду в раковину. Игорь, пропустив колкость мимо ушей, продолжал.
-Серег, если у тебя проблемы, в школе там или где еще, ты мне скажи, я помогу. Знаю, ты сейчас огрызнешься, что главная твоя беда – это я, но тем не менее. Я к чему начал разговор…- он слегка замялся.- Видишь ли, короче, хочешь быть моим сыном? Я могу тебя усыновить, может тогда ты хоть немного оттаешь и будешь видеть во мне не только угрозу. – Игорь заговорил погромче, пытаясь перекричать грохот и звон тарелок в раковине и хлещущей на них горячей воды, за которыми скрылся Сергей, показывая, что он с головой ушел в мойку.- Теперь точно известно, у нас  с твоей мамой будет дочка, мы понемногу начнем покупать вещи, пеленки там всякие и прочую дребедень. А я не хочу, чтобы ты чувствовал себя чужим ребенком, хотя знаю, как ты ко мне относишься. В общем, если согласен, дай мне свой паспорт, я соберу документы по тебе в управлении и все такое. – Игорь чуть виновато смотрел на ссутулившегося Сергея, немного комплексовавшего по поводу своего роста среди более низких одноклассников, пусть даже разница была сантиметров семь, не больше. Отчим ждал ответа, проявляя открытое дружелюбие, это было чем-то новеньким. Сергей криво усмехнулся.
-Хотите получить законное право меня драть? – сухо спросил он. Игорь вздохнул, укоризненно пробормотав
-Сергей, ты иногда еще хуже, чем мои идиоты в казарме,- вскочил и ушел на свой диван. Сергей молча докончил посуду и прошел к себе. Там он достал из сумки паспорт и пару минут машинально вертел его в руках, потом засунул обратно, оделся и ушел.
Он почти бежал по городу, мало обращая внимание на бушевавший вокруг апрель. Оттаявшая под ярким солнцем дорога превратилась в грязное месиво, снега в городе почти не было с января, его остатки чернели по бокам трассы, возвышаясь над толстым слоем льда на тротуаре. Лед скалывали дворники, за ночь он намерзал снова. По дороге в спорткомплекс, куда  Сергей и направлялся, скололи где-то метров десять льда, обнажив дорожную плитку, и оставив лед на всех других участках. Агеев, довольно часто падавший из-за невнимательности, смысла логики дорожников понять не мог, скользя по обледенелой уже опять плитке и думая, успеет он или нет проскочить на зеленый свет светофора, если переход метрах в пятнадцати от него, а светофор уже усиленно мигает. Так и есть, загорелся красный, Сергей рванул вперед, проскакивая среди автомобилей, вылетев на трамвайные пути, на вторую часть дороги, и птицей перескочив на тротуар, едва не рухнул на лед обратно на дорогу, но удержался. Глядя назад, он довольно улыбнулся, довольный своей проверкой самого себя.
В спорткомплексе он выяснил, где располагается секция бокса, и есть ли свободные места, узнав, что есть, сходу написал заявку и отдал ее тренеру. Тот сказал прийти в среду, то есть завтра, в семь. Легкая атлетика у Агеева была вторник-четверг, бокс понедельник-среда-пятница, как ему сообщили. Обе секции были в одном здании, там он и завис до восьми вечера, явившись домой уже в сумерках и сразу пройдя к себе. Но перед этим он зашел в большую комнату, где телевизор транслировал игру национальной сборной, подошел к Игорю и, не глядя на него, бросил на диван свой паспорт, мгновенно  убежав, не желая нарваться на разговор.
Следующие полтора месяца Сергей работал на износ, ухитряясь успевать на обе секции, участвовать в городских соревнованиях, провалиться на боксе, но захватить первое место в беге на 1500 метров, и сохранять высокую планку оценок в лицее. Четыре итоговых экзамена за среднюю школу он писал, уверенный в своих силах, особенно налегая на химию, и получил высшие баллы за все проверочные работы, завалив на четверку только литературу и получив лишний повод ненавидеть ее и дальше.
Как ни странно, отчим сдержал свое слово и в конце мая отвел ошарашенного Сергея в местный ЗАГС ставить подписи на документах, по которым Сергей по заранее высказанной просьбе сохранял фамилию Агеев, прибавляя к ней вторую Госсен, и признавался законным сыном капитана 35 дивизии РВСН Игоря Госсена. Негласный договор выполнялся, Сергей старался зря не выводить мать из себя, появляясь дома только поздно вечером и уходя рано утром, чтобы успеть на свой автобус.
7.
Лето промчалось незаметно, в бешеном темпе. Пыльный жаркий город варил в громадной каменной кастрюле своих жителей, обжигая их свистом проносившихся по текущему асфальту автомобилей, засыпая прохожих вездесущим тополиным пухом, занижая градусные отметки на табло, выдавая двадцать шесть градусов там, где были все сорок. Редкие дожди город не чувствовал, сбрасывая с себя воду ритмичными  движениями автомобильных дворников и смаргивая ветер качающимися на опорах светофорами. Машины гудели и подскакивали на рытвинах, люди толпами собирались у автоматов с водой и напитками, спуская монетку на ниточке, чтобы и получить стакан холодной газировки, и сохранить мелочь, собаки вяло лежали под деревьями, высунув рыхлые розовые языки, а их хозяева валялись рядом, пережидая жару.
Ольга с Игорем носились по магазинам, выбирая вещи для ребенка, Сергей торчал дома, распластавшись на диване с журналом в руках. Он обожал «Технику для молодежи», выписывая ее третий год подряд. Художественных книг он не читал, только если слишком сильно давили по лицейской программе. Нет, надо было так облажаться на литре, когда он, издергавшись до предела, на вопрос, что он может сказать о героине романа только недавно включенного в программу Булгакова( черт бы его побрал), ответил:
-Героин – это вещь. А почему вы спрашиваете? – экзаменатор, сиречь завуч Зоя Андреевна, шутки не поняла и выгнала упирающегося и глупо хихикающего Агеева в коридор. Короче, лучше читать про технику, тут нет всяких надоедливых Булгаковых. Тем более, секций летом нет, можно целыми днями валяться и ни черта не делать, только увиливать от походов по магазинам. Нет, они не заставят его покупать пеленки! Пусть Игорь бегает, если ему надо. Нет, лето все же блаженство.  Даже  в сорок градусов, полмесяца без дождя и дребезжанием трамваев под  распахнутыми окнами по ночам.  Иногда, правда, мать выдергивала его, заставляя тащиться за продуктами, или Игорь возил его в свою часть, всячески стараясь завоевать уважение пацана. Ну да, признать надо, в части ему понравилось жутко, он там перезнакомился с целым взводом подчиненных Игоря, которые устроили реальную экскурсию и дали покататься на большом грузовике, после уговоров дали проехаться и самому, потом ржали и спрашивали, когда он собирается получать права. На права он решил сдавать в декабре, теперь копил на обучение в автошколе, прокалымив весь июнь и половину июля, и сейчас, в августе, отрываясь на диване по полной. Мать вообще летала, постоянно чуть глуповато улыбалась и хихикала, предлагая мужу послушать, как дочка пихается в животе. Сергей ревниво следил за воркующей парочкой со своего подоконника, но молчал. Лето существует для отдыха и самостоятельных тренировок, думал он, отрабатывая на собственной старой тяжеленной подушке боксерские удары.
В сентябре все пошло по-старому. Явившись семнадцатого числа в лицей, и победив за два дня до этого в городских соревнованиях, Сергей демонстративно в упор не видел бывших приятелей. Он специально пришел в лицей в новой, купленной неделю назад, черной кожаной куртке и адидасовской майке, в  темных джинсах и беговых кроссовках, дерзко выделяясь среди наряженных в безликую форму лицеистов, и расхаживал так среди класса. Накачавшись за лето, он имел право делать вид, что никого не боится и сам верил в это. Уйдя с первой парты на третью, согнав оттуда Петьку Нестерова, он нагло развалился один на всю парту и сверлил глазами завуча Зою Андреевну, втолковывавшую им радиомеханику. Краем уха он улавливал шипение одевчачьенных пацанов класса, способных только на обсуждение за спиной. Ну и тряпки. Он вспомнил взрослых парней, тренировавшихся на боксе, все они, человек десять, были старше его лет на пять, но это их не беспокоило. Неважно, сколько лет противнику, он всегда может ударить со спины, поэтому били на поражение, превращая лицо и тело в месиво из синяков.
-Быстрее, Агеев! – кричал  тренер, отчаянно свистя,- Держи удар! Твоя задача- обойти его с фланга, напрямую ты не выстоишь, не выходи на открытый удар! Еще, еще, тебе страшно, Агеев? К мамке захотел?
-Нет,-  шипел он, уворачиваясь от кулака второго бойца спарринга.
-Не слышу!
-Нет! – орал он, вырываясь вперед и попадая под удар, смывая потом в ванной с себя грязь и кровь. Он утащил у матери тюбик тонального крема и замазывал синяки и ссадины им, впрочем, помогало мало. Мать недовольно ворчала всякий раз, когда он, шатаясь, приходил домой, а Игорь одобрительно гудел со своего дивана, летом бывшего собственностью Сергея.
-Агеев, ты уснул? – резкий окрик завуча вернул его в реальность. Девчонки сдавленно хихикали, пацаны тоже, ловя сигналы этих разряженных кукол. –Я тебя, между прочим, спрашиваю. Иди к доске и решай задачу, условие которой я сейчас диктовала.
Пришлось тащиться к доске, где Зоя Андреевна долго вглядывалась в его мелкие неразборчивые( специально) каракули, в поисках ошибки, потом ворчала, что никому ничего не понятно, потом отправила его обратно уже под звонок.
Радиомеханика шла последним уроком, домой он пошел через гаражи, где столько раз дрался в том году. Агеев, гордый до сумасшествия, естественно знал, что за сегодня довел пацанов до ручки плюс еще на них будут давить девки, плюс они мечтают поразмяться. Он тоже хотел лишний раз проверить себя. Конечно, за гаражами его ждали Черенков с Нестеровым, оба вытянувшиеся за лето, загорелые и злые.
-А, уже здесь,- насмешливо приветствовал их Сергей,- не опоздал к нашей встрече? Боялся не успеть, ах да, я ведь везде успеваю, недаром считаюсь лучшим учеником лицея.
-Заткнись, предатель,- угрюмо пробормотал Сашка, сверля соперника ледяным взглядом прищуренных блекло-голубых глаз. Агеев усмехнулся.
-Кличка приелась, знаешь ли, друг мой бывший, трусливо сбежавший. Предателем я был в прошлом году, меняйте прозвища. Ну так что, мы драться будем? Мне охота развлечься, потом еще домой бежать, у нас прибавление скоро все-таки. Или кишка тонка стала, узнали про мой бокс и струсили?!
-Козел! – сплюнул на землю Нестеров, - не надоело выделываться, а? Тоже мне самый лучший, приблудок, нищий! Ты в родном доме чужак, твоя мать спит неизвестно с кем, а ты ей потакаешь!
Сергей отлично знал, как быстро у него сносит крышу и как легко его распалить. Но совладать с собой не мог. Он рванулся вперед, на Нестерова, коренастого, но жилистого и сильного парня, тот попытался повалить Агеева в пыль. За время спаррингов Сергей четко заучил одно- нельзя в бою падать, нельзя допустить, чтобы тебя сбили с ног. Его спровоцировали на драку после того, как он наезжал на них. Он врезал бывшему приятелю в челюсть, тот пошатнулся и ударил Агеева локтем в живот,  тот согнулся, и сзади налетел Черенков, более легкий и маневренный, чем оба соперника. Сашка врезался в Сергея, как пушечное ядро, сбоку, свалив того наземь. Сергей попытался вскочить, но его повалили снова и начали остервенело топтать ногами. Агеев извивался под ударами, ему удалось схватить Сашку за ногу и опрокинуть на себя, сам он в это время дернулся и встал на одно колено, прижимая Сашку к земле. Нестеров рубящим ударом едва не снес Сергею голову, он колотил его об торчащий у гаража бетонный столб, вминая голову Агеева в твердую каменную поверхность, подскочивший Сашка пинал Сергея ногами, довольно ухмыляясь. Агеев, громко крича, вырвался еще раз, укусив Нестерова за руку, тот взвыл, Сергей привстал, Сашка с силой ударил его в грудь, он повалился снова, скорчившись, получив еще удар по ребрам. Слепо шаря рукой по земле, он попытался встать, его пинком отправили обратно. Глаза у него заплыли, левой рукой он машинально держался за грудь, оторвав ее, с тупым удивлением уставился на свои пальцы, сквозь которые текла кровь.
Нестеров ошеломленно уставился на Сашку.
-Ты дебил? – испуганно прохрипел он.- Ты его заточкой ударил!
-Ну да,- ухмыльнулся тот,- пусть не рыпается.
-Валим, валим! Эй, не вздумай нас сдать, тебе не жить!  – скомандовал Нестеров, еще раз, для верности, саданул согнувшегося у столба Сергея туда, куда попало заточенное в иглу шило, и убежал, увлекая за собой приятеля.
Агеев встал, опираясь на забрызганный собственной кровью невысокий бетонный столб, и побрел вперед, шаря рукой по стенам гаражей, ища выход из их лабиринта. Он был взбешен, дико напуган, его трясло от боли, со лба крупными каплями скатывалась кровь, он почти ничего не видел, на ощупь выискивая путь обратно до лицея, туда было ближе, чем к дому. На каждом шагу в груди что-то взрывалось, его сдерживало только то, что не раз он так же тащился с бокса, правда не получая заточкой по ребрам. Впереди замаячили неясные тени, бегающие по площадке, он сообразил, что это дети играют на лицейском дворе.
Пятиклассники, с увлечением гоняющиеся друг за другом, с удивлением уставились на черную окровавленную фигуру, возникшую из-под деревьев, прошедшую пару шагов и рухнувшую на теплый потрескавшийся асфальт.
Зоя Андреевна раздраженно швырнула на стол толстую папку личного дела.
-Доигрались, господа,- по слогам сообщила она. – Драка под боком у нас, драка, едва не обернувшаяся фатальным исходом!
Иван Александрович предостерегающе поднял руку.
-Зоя Андреевна, не сгущайте краски. О летальном исходе речи не шло, не так уж и глубоко его ударили, и то заточкой, не ножом же!
-Иван Александрович, вы с ума сошли? – взорвалась завуч. – О чем вы говорите, это же неприкрытый отвратительный цинизм! Глубоко или нет это неважно, факт остается фактом. Агеева зверски избили его же одноклассники…
-Это с его слов,- отозвался классный руководитель 10 «А» с невозмутимым видом, словно происходящее его не касается.- Ничем не подтвержденных и то с трудом из него вытянутых. И я не думаю, что он особо боится, ему даже нравится.
Алеся Витальевна сдавленно фыркнула.
-Да, парню в шестнадцать лет больше всего нравится, когда его топчут ногами и бьют иглами. Иван Александрович, он же не мазохист, он их боится, просто не хочет признаваться.
-Со слов названных Агеевым Черенкова и Нестерова он сам открыто провоцировал их на драку. Напоролся на то, чего и хотел,- невозмутимо отозвался химик. Завуч снова бабахнула папкой по столу.
-Мы так и будем обсуждать предпочтения Агеева? При всем желании он не настолько идиот, чтобы в классе, который столь явно его ненавидит, демонстрировать призыв к драке. Дело не в том, кто кого провоцировал, дело в самой драке. В самом свершившемся факте. В прошлом году эта свора довела до увольнения Елизаветы Андреевны, в этом году они готовы переубивать друг друга неизвестно из-за чего. В старших классах лицея дело доходит до крови, до большой крови, об этом необходимо сообщить в милицию.
-Агеев сам виноват,- упрямо проговорил Иван Александрович,- он их всех заложил нам после той истории с уроком литературы, с тех пор драки были регулярны. Они его ненавидят, держатся вместе, он ходит особняком и выделяется всем, начиная от эпатажного внешнего вида и кончая отличной учебой. Это их бесит, особенно Нестерова и его подружку Бессонову, ради которой влюбленный парень готов на все. Ручаюсь, что она и староста класса, Ракитина, надавили на парней и заставили тех напасть. Сами по себе оба парня слабаки и не нападут в открытую.
-Раз вы так хорошо осведомлены о ситуации в классе,- ехидно заметила Алеся Витальевна,- почему вы ничего не делаете, не ведете никакой воспитательной работы? – Химик удивленно закатил глаза.
-А зачем мне по доброй воле лезть в пасть к этим шавкам? Я не верю в гипотезу об их исправлении, как Зоя Андреевна. Они сплотились намертво с пятого класса, в шестом появился Агеев, оказавшись заведомо лишним в их компании. Родители мальчика в милицию не заявляют, новоиспеченному отчиму не нужны проблемы в характеристике на службе, а мать не хочет судебного разбирательства.  И зачем оно нам? Вы представляете, что будет, если в городе узнают про то, что творится в элитном закрытом лицее? Сюда поналетят газетчики, наша репутация будет испорчена, лицей могут расформировать, в конце концов! Откроются неблаговидные результаты нашей работы.
-Вашей работы,- отрезала завуч.
-Зоя Андреевна, не надо делать из меня козла отпущения! – резко проговорил Иван Александрович.- Как вы раньше говорили, виноваты мы все. Я предлагаю сложить с себя руководство классом и ходатайствовать о его расформировании и распределении детей по городским школам.
-То есть вы предлагаете сбежать от ответственности! – крикнула учитель черчения.- Это не дети, это уже преступники. Агеев считается у них предателем, да, сегодня, ради своей так называемой справедливости, они готовы его зарезать, а завтра что? Завтра они обернут оружие против нас! Нас выгонят с работы, останется только орать на демонстрациях, которые идут каждый день, и требовать неизвестно чего.
-Не драматизируйте, Алеся Витальевна,- поморщилась завуч,- мы опять ничего не решим. В прошлый раз мы замяли дело, но теперь над Агеевым висит реальная угроза. У него странное личное дело, он постоянно получает выговоры от дежурных за не соответствующий уставу вид, то есть за спортивные куртки и длинные волосы, срывает уроки, ведет себя нагло и несдержанно, действительно провоцируя этим одноклассников. И одновременно с этим он отличник и призер многих городских соревнований и олимпиад, преимущественно по химии. Это так же выводит их из себя. Отношения между ними не изменятся, проводить классные часы и беседы бесполезно. Считаю нужным предложить Агееву перевод в другую школу, так будет лучше для всех. Нам снова придется промолчать, здесь Алеся Витальевна права. Я думала, что они дети, и так и есть. Они не понимают всей серьезности дела, они действительно могут просто его убить. Черт, почему мы не можем отменить приказ совета попечителей, запрещающий исключать из лицея?!
В третью городскую больницу явилась сама Зоя Андреевна. Сергей, изнывающий в палате от скуки уже почти неделю, удивленно посмотрел на нее, его мать, сидевшая рядом, встала перед завучем. Учительница улыбнулась.
-Здравствуйте, Ольга Константиновна, поздравляю вас с грядущим пополнением. Я пришла навестить вашего сына, могу я поговорить с ним наедине?
Мать несколько настороженно обернулась к сыну.
-Сереж, если что потребуется, я за дверью. – она скрылась. Мать дежурила около него с того дня, как его сюда привезли, ей позвонили, она примчалась прямо из офиса, позже запросив себе недельный отгул. Он был удивлен и обрадован, он почти гордился матерью, наслаждался внезапными каникулами, и жестко страдал от боли уязвленного самолюбия. Он заставил их напасть на себя и проиграл, не выполнив свою планку, он показал им свою слабость, он снова выдал их! Сергей действительно боялся возвращаться в лицей, но одновременно жутко хотел этого.
Завуч присела на край кровати.
-Ну что,- с деланной улыбкой сказала она,- тебе лучше? Рана зажила?
-Болит немного, когда встаю,- неохотно ответил Агеев- не беспокойтесь, скоро я выберусь отсюда.
Женщина замялась.
-Вообще-то речь именно об этом. Сергей, ты наверняка понимаешь, что ситуация в вашем классе вышла из-под нашего контроля, мы вынуждены признаться в своей некомпетентности. Классный руководитель предлагает расформировать класс, но так не делается. За пределы школы информация не выйдет. Этого не хотят и твои родители, я звонила им, они согласны молчать. Мы предлагаем тебе перейти в другую школу, Иван Александрович подготовит документы о переводе. Класс не сдержать, им осталось учиться полтора года, потом они рассосутся по университетам и училищам. Но сейчас тебя нужно обезопасить, ты понимаешь?
-Понимаю,- спокойно ответил Агеев,- вы признаетесь в собственной трусости, только и всего. Вы обычные трусы – вы, моя мать, Игорь, даже те два придурка, на меня напавшие. Только не смейте делать трусом меня. Я никуда не уйду и доучусь все полтора года в вашем дерьмовом лицее, вы меня поняли?! Я и так проявил слабость, мое бегство будет расценено, как трусость. Как предательство. Не беспокойтесь, Зоя Андреевна, репутация школы и вы сами не пострадаете, я буду молчать. Это мои проблемы, а не ваши. Передавайте привет моим пацанам, они там меня ждут- не дождутся!
Завуч вылетела из палаты, наспех наброшенный на плечи белый халат несся за ней, развеваясь, как мантия.
8.
Вернувшись из больницы, Агеев обнаглел еще больше, устраивая стычки в лицее почти каждый день и напарываясь на бесконечные выговоры. Он возвел драку в абсолют, убедившись, что только силой можно решить проблему, нужно сделать так, чтобы его боялись. Тогда они отстанут. Его несколько раз вызывали в милицию, поставили на учет, когда в пылу схватки он сломал Димке Хвостову руку, но это его не беспокоило. После того, как в октябре он взял второе место на краевых соревнованиях по боксу, обстановка в классе накалилась до предела.
Учителям, трусливо молчащим о лицейских проблемах, на трудных подростков было наплевать, гораздо больше их беспокоила ситуация с деньгами, вернее с их отсутствием. С экранов телевизоров осторожно ползли слухи о грядущем дефолте, пенсионеры трясли самодельными плакатами возле здания администрации, требуя возврата им их денег и старого режима, как будто его можно было вернуть из небытия. Программа «Взгляд», которую каждый вечер смотрел весь город целиком красноречиво обнажала гниющие шпангоуты корабля нового режима, обрисовывая особняки возникших из ниоткуда богачей, сыновья и дочери которых учились в элитных лицеях, вроде агеевского, и ветхие домишки пригородов, затопленные грязью по самые окна, и обтрепанных морщинистых стариков, невнятно шамкавших о прелестях воскресения советов. Начала выходить из-под контроля едва оформившаяся эстрада, на волне гремевшей в Чечне совсем недавно кампании, одевшая гламурных блондинок в соблазнительную военную форму и вложив им в накачанные ботоксом губы крикливые и малопонятные трели, которые никому не были нужны. Тысячелетие заканчивалось, вместе с веком, провожавшим 1997 год.
 Директор расхаживал по корпусу, не видя никого в упор, запирался у себя и до хрипоты орал в телефонную трубку, требуя в отделе образования задолженной зарплаты. Один раз Сергей увидел его на демонстрации на городской площади, с ним были почти все учителя, они стояли с большим, наспех нарисованным плакатом, и кричали о забастовке. Нормальных уроков не проводилось, старшеклассников либо заваливали проверочными, либо отпускали с занятий, и оборзевшая шальная толпа бесплатно каталась на старых трамваях, от скуки громя мусорные баки на остановках. Милиция закрывала глаза на взбесившуюся школоту, опасаясь нарваться на заточки и шила, которыми вооружились поголовно. Сергей таскал в сумке украденный у отчима нож, вернее нож-универсал, где в одной ручке помещались бритва, ножницы, игла и пара других полезных вещей. Нестеров выяснил где-то, как делать зажигательную смесь, не справившись, купил такую бутылку на черном рынке, и смеха ради бросил в автобус. Его упекли на трое суток в вытрезвитель, детская комната милиции была забита под завязку. Директор был вынужден сообщить в совет попечителей, те запросили отчеты о проделанной работе за несколько лет, вскрылись многие неучтенные драки, всплыли имена Агеева, Нестерова, Черенкова, Хвостова и других зачинщиков драк уже на улицах. Опьяневшая от свободы, безделья и безденежья школота носилась по городу, не в состоянии найти себе применение, громила, пила, кутила, залетала в участки и сбегала оттуда за пачку сигарет. Лицейское руководство замотали по судам, встал вопрос о закрытии элитной школы, в коридорах корпуса замаячила пресса, кричащая по вечерам в новостях о проблемах в сфере образования. Провинция взбунтовалась, совет спонсоров отправил запрос в Москву, где было точно не до них, в столице на улицы высыпала добрая половина города, закрылись многие школы.  Неведомые провинции партии выставили такую же школоту и студентов на площади, заставляя их поджигать магазины на исторических улицах столицы, телевизор трещал по швам, торопясь передать вести о серии очередных арестов. Провинциальная шпана бесновалась без подоплеки политики, не зная куда деть требующий разрядки адреналин. Те, кто на черных рынках завладели настоящим оружием, сколачивали банды отморозков, став головной болью для мирных граждан и поделившей районы братвы. Прилавки в магазинах были завалены, только никто ничего не покупал, люди по неделям стояли на улицах, учителя бежали из школ, устраиваясь хоть продавцами на рынки, лишь бы иметь какой-то заработок. Ответ на запрос пришел в январе, лицей не закрыли, но уволили половину персонала, урезали финансирование и отменили приказ о запрещении отчислений учеников. Директор только успевал подписывать распоряжения, учеников толпами разгоняли по менее дорогим городским школам, старшие классы отчислили поголовно, четверка заводил попала по закону подлости в 158-ую школу на окраине, в спальном районе, в один класс, и быстро установила там свои порядки. Ракитина и Бессонова попали в 17-ую гимназию, за три квартала, и всячески избегали любых контактов с бывшими одноклассниками, особенно Бессонова, помня, как в ноябре она, пьяная, раскатывала с Нестеровым на его мотоцикле, горланя какую-то попсовую песню, а потом спала с ним в какой-то квартире с выбитыми стеклами.
В начале ноября мать Сергея положили в больницу. В доме поднялся переполох, мать, круглая как колобок, закутанная в меховую шубку, бегала по комнатам, выясняя, что можно забрать с собой в палату.
-Так, тапочки, белье взяла, отчеты взяла,- бормотала она себе под нос. Игорь недовольно фыркнул.
-Оля, никаких отчетов, на работе обойдутся пару недель без тебя,- он отобрал у нее папки, впихнув вместо них пакеты с продуктами.- Этого тебе хватит на первые три дня, потом я подъеду, еще привезу.
-Этого, мать, тебе хватит на первые три года,- хмыкнув, отозвался ждущий у дверей Сергей, навьюченный сумками и постельным бельем, и громко вздыхающий, выражая свое недовольство и тяжкую долю. Мать звонко рассмеялась, по очереди чмокнула мужа и сына, потащила за собой Сергея вниз. У такси они обнялись еще раз.
-Давай, Сережа, не хами Игорю,- притворно строго проговорила мать, - не дерись в школе, и не заставляй меня после родов бежать в суд, понял? – она захихикала, мыслями уже витая в нирване, но только не на прохватываемой ветром сырой ноябрьской улице. Сын ухмыльнулся, представив мать на суде.
-Пока, мам, возвращайся там поскорее,- грубовато сказал он, стараясь скрыть невольное смущение. Мать уселась в такси и долго махала ему рукой, пока машина не исчезла за поворотом.
Неделя промчалась под знаком развала элитного лицея, катившегося к чертям. Учеба никого не интересовала, Сергей пропадал на двух секциях, которые еще работали, не опасаясь ослабления потока новичков. После нескольких подряд идущих убийств, освещенных во всех бульварных газетах, озаглавленных «Маньяк вышел на охоту», люди рванули на бокс, самбо, фехтование и прочие виды спорта, способные помочь на темной сумеречной улице. Спорт на некоторое время стал единственным прибыльным бизнесом, кроме еще, конечно, выросших, как грибы после дождя, дорогущих ресторанов на многих центральных улицах, манивших клиентов роскошными блюдами за не менее роскошные цены. Оставалось только ходить рядом, под суровыми взглядами мощных охранников, и облизываться, поглаживая полупустой кошелек, если таковой вообще имелся в наличии. Телевизор, кроме новостей, транслировал шедшие друг за другом без перерыва клипы, где извивались блондинки и брюнетки, напевая шипящими, усиленными механически, голосами песенки про поцелуи и несчастную любовь. Лицеисты, доживая последние дни элитной закрытой школы, нагло рассаживались на партах в обнимку, лизались перед кабинетами учителей, не заботясь о выговорах дежурных. Дежурным по корпусу предлагалось молчать, предложение подкреплялось торчащим из-под полы пиджака или куртки кулаком или самодельным кастетом. Прийти в общественное  место без оружия означало выставить себя на посмешище, если не получить на орехи от радостных полупьяных амбалов. Старики на лавках у подъездов ворчали по поводу новостей, превратившихся в сводки с фронта, и мечтали о возвращении в СССР, где жизнь была хорошей и стабильной, дерзко пьющая рядом молодежь ржала в голос и кричала, чтобы обрубки древностей убирались подальше. Вечером в спорткомплексе собирались братаны, отрабатывающие на боксерских грушах принесенные с войн приемы, старшая школота смотрела на них, разинув рты, и готова была лебезить за науку боя без правил. Продолжавшаяся война, затихшая для прессы в 1996,  давала о себе знать редкими потрепанными самолетами, при появлении которых аэропорт оглашался пьяными проклятиями. Из  самолетов выносили тяжеленные цинковые гробы, около каждого вставал рядовой с табличкой и выкрикивал в толпу имя того, кто стал теперь пресловутым грузом-200, и если находились родственники, они  картинно бросались на гроб и рвали на себе волосы нанятые для таких процедур плакальщики и плакальщицы, а рядом щелкали громоздкими фотоаппаратами журналисты. И в вечернем анонсе новостей появлялось строкой сообщение, что очередной герой вернулся на родную землю в закрытом гробу, разорванный на куски миной, расстрелянный пулеметом или изуродованный обкуренными боевиками. Новости мало кого интересовали, плевать на них было и Агееву, не вылезавшему теперь с бокса и из больницы с синяками, ссадинами и ушибленными ребрами. Он прибился к бывшим военным, часами слушал их сжатые и неохотно изливаемые рассказы, число которых резко возрастало после глотка водки из ларька, а потом дрался до потери сознания, смывая в драке неудовлетворенность учебой, тоску по спокойной жизни, охоту лишний раз избить старых заклятых врагов, страх за мать, страх за себя, свое настоящее и будущее. Домой он приходил под утро, игнорируя окрики Игоря, только спрашивал, как там мать и заваливался спать до полудня, после чего шел бесцельно бродить по улицам, пока не наступал вечер.
А потом Игорю позвонили из больницы, после чего он сполз по стене, в обнимку с телефоном, злобно глядя на стоящего в дверях только что вернувшегося Сергея. Часы показывали половину второго ночи, 11 ноября.
-Что?- выдохнул Сергей, недоуменным взглядом сверля Игоря.- Что с матерью?
Игорь отрывисто засмеялся.
-Умерла при родах. Только что.- глухо ответил он сквозь смех, быстро переходивший в истерику.
-Мразь! – взвыл Сергей, бросаясь на отчима с кулаками. Он остервенело бил Игоря в лицо, тот даже не уворачиваясь, только размазывая по лицу кровь и слезы. Сергей нападал на убийцу матери, не видя его, не видя ничего от нахлынувшей злости.
-Тварь,- всхлипывал он,- сволочь, за что?! Как ты мог, зачем ты вообще пришел к нам? Что тебе было нужно? Как я теперь без нее! – Игорь молчал, изредка испуская глухой стон и невидящими глазами глядя в стену, вдоль которой болталась свисающая на проводе со стола телефонная трубка, в которой раздавались громкие ритмичные гудки. Как биение сердца. Сергей ударом выбил провод из розетки, гудки прекратились. Сердце остановилось. Игорь заплакал, хватая взбесившегося подростка за руки, потом неожиданно резко  вывернул обе в запястьях, Сергей взвыл от боли.
-Заткнись! – прошипел Игорь, поднимаясь на ноги.- Иди и приведи себя в порядок.
-Зачем? – взвизгнул Агеев, ледяной тон отчима подействовал на него несколько отрезвляюще, но никуда идти он не собирался, придавленный неожиданным известием.
-У тебя сестра родилась,- ответил Игорь. – надо ехать в больницу, оформлять документы, забирать тело, забирать ребенка, я один туда не пойду, черт возьми! – крикнул он.- Поднимайся, отморозок! Детство кончилось, поздравляю с новым статусом!
Агеев вздрогнул, услышав знакомую фразу из чужих уст. Любимая фраза лицеистов, кичившихся богатенькими родителями, половина из которых поднялась на волне первого кризиса лет пять назад, а половина тогда же разорилась. Он машинально встал и поплелся на кухню к раковине.
Хлопоты с документами, вывозом тела, похоронами и прощанием прошли мимо ушедшего в себя Сергея. Он помнил, как немногочисленные и, по большей части, дальние родственники подходили к нему по одному, шептали соболезнования, женщины целовали мокрыми от слез губами, и приносили с собой самые дешевые сегодня цветы – красные гвоздики. Казалось, что эти старики и старухи хоронят не только его такую молодую еще мать, но отдают последние почести своему навеки канувшему в небытие миру, старому миру, где так высоко ценились кроваво-красные гвоздики. Тогда их не гнали на рынках по копейке за штуку. Игорь стоял рядом, принимая огонь пожеланий и сочувствий на себя, осторожно опираясь на плечо скорчившегося у тумбы пасынка, изредка его сдавливая, когда от Сергея  требовалась пара выученных отрывистых слов. А потом ему показали гроб, где лежала мать, он подошел и поцеловал ее в холодный лоб, зная, что видит ее в последний раз, но не желая в это поверить и с этим смириться. Он не хотел запоминать ее такой, ледяной и застывшей, накрашенной патологоанатомами куклой с резко очерченными под пудрой морщинками около глаз, в его памяти вставал другой образ- мать веселая, круглая, кутающаяся в свою шубку, уезжая в больницу. Первый всплеск шока прошел, Агеев застыл, сам выглядя немногим лучше трупа, чей гроб заколачивали в немой тишине, и каждый удар молотка словно втыкался ему в сердце. Какой бы она не была, она оставалась его матерью, он был бы счастлив, если бы она придиралась к любому его движению и действию, но только не лежала здесь, опускаемая на веревках в холодную могилу под мелким дождем с еще быстро тающим, но уже колючим снегом поздней осени. Агеев считал плач на похоронах глупым позерством, пока сам не оказался здесь, чувствуя, как против воли спазмы сдавливают судорожно дергающееся горло. Но он заставлял себя не плакать, отчаянно цепляясь не за воспоминания, вызывавшие у него истерику, не за мысли о будущем, которого он не представлял. Сергей цеплялся за прошлое, за казавшийся ему сейчас идиотским, но все-таки свой идеал, за поставленную самому себе планку, не позволявшую ему проявлять слабость. Как он хотел послать себя и свои тупые идеалы к чертям, но не мог, слишком слившись с этими мыслями, слишком боясь, что будет выглядеть глупым позером, устроив плач и вой сегодня. Хороня свою мать, он твердил себе, что хоронит в грязной размокшей желтоватой от глины земле собственную душу.
Он очнулся, поняв, что Игорь раздраженно трясет его за плечи. Процессия уже убралась с кладбища, остались только они с отчимом и красный деревянный крест над свежим голым холмом, с пучком гвоздик у основания и серыми тучами, нависающими над его верхушкой. Обнаженные деревья глухо шумели сзади, протягивая  к кресту острые тонкие ветки, дождь колотил по зонту, как пули по брезенту, зато можно было плакать свободно, дождь скрывал все.
-Что тебе от меня нужно? – резко дернулся Сергей, зло глядя в опухшие красные глаза отчима. Тот ответил сдавленным дрожащим голосом.
-Ребенок дома, один. Нужно ехать, Сергей, я не справлюсь один еще и с тобой, если ты раскиснешь окончательно. В конце концов, Ася и твоя сестра.
-Кто? – тупо спросил Агеев.
-Ася,- терпеливо ответил отчим,- я так назвал девочку, она сейчас с соседкой. Надо ехать, Сергей. Мне нужна твоя помощь, сын.- он крепко сжал подростка за плечи и повел к  мокнущей под переходящим в ливень дождем машине. Светофоры грустно моргали сквозь потоки воды на  холодном боковом стекле автомобиля, и вечерние красные огни фонарей тускло алели в сумерках.
Агеев тупо стоял и смотрел на появившуюся в его комнате(больше ставить было некуда) колыбель, в которой извивался туго затянутый в пеленки младенец, открывая и закрывая глупые смотрящие в разные стороны глаза. Ребенок истошно плакал пару минут назад, они с отчимом еле ее заткнули. Он стоял и смотрел на сестру, как на новую опасную игрушку, как на экзотическое животное, честно говоря, он понятия не имел, что с ней делать. Игорь ушел в магазин за детским питанием, хотел найти какую-то молочную кухню, и оставил пасынка наедине с вот этим. Сергей нагнулся к младенцу, тот снова завизжал. Агеев нервно подхватил девочку на руки и принялся машинально раскачивать, все время жутко боясь уронить, отчего руки у него деревенели, и ребенок ныл еще громче. Наконец она успокоилась, глядя на него почти осмысленно.
-Ну привет,- пробормотал Агеев, не зная, что еще говорить. Девочка серьезно смотрела на нее глазами своей матери, его даже передернуло от выявившегося сходства. Он продолжал ее укачивать, пока сестра не уснула у него на руках, после чего он осторожно опустил ее обратно в колыбель.
-А ты прикольная,- усмехнулся он, поглядывая на спящую Асю.
9.
158-ая школа была под шефством юридического института, с восьмого класса ученики носили милицейскую форму, будучи обязанными содержать ее в образцовом порядке. Форма Агееву понравилась, в спортивном наряде он стал приходить несколько реже, согласившись после долгих уговоров отчима обкорнать длинные, до плеч, вечно грязные волосы. Оказавшись в окружении старых знакомых –бывших приятелей, он в первые же недели поймал всех троих во дворах позади школы, неподалеку от остановки. У них были ножи и розочки от бутылок, он в ответ на их издевки молча наставил на одноклассников табельный пистолет отчима, украденный вчера из личного стола Игоря. Пистолет, тяжело оттягивавший руку Сергея книзу, был незаряжен, но сбившимся в кучу угрюмым пацанам это было знать необязательно. Агеев подошел к парням и приставил холодное дуло пистолета ко лбу Сашки Черенкова, тот поежился под ледяным взглядом бывшего приятеля и нынешнего врага. Сергей, так же молча, заломил Сашке руки, вывернув их тому за спину, Черенков зашипел от боли, его дружки, Хвостов и Нестеров, отошли к стенке подворотни и опасливо поглядывали на освещенную фонарями улицу и раздумывая, что хуже- бежать, рискуя нарваться на выстрел в спину или наткнуться на него же, напав на Агеева. Они выбрали верный вариант –стоять, не шевелясь и не привлекая к себе внимания. Вдоволь насладившись триумфом, Сергей отпустил Сашку и предложил недоверчиво скалящимся дружкам работать на него, а именно – не лезть к нему и не препятствовать. Пистолет, скулящий на земле Сашка и агеевская слава боксера, лезущего на любой рожон, сделали свое дело, пацаны согласились пойти под Сергея. Новоиспеченные друзья в сжатые сроки подогнали под себя практически всю школу, запугав оружием многих учителей, еще более трусливых, чем в лицее. Остальные пацаны старших классов смотрели в рот богатым, снизошедшим до их школы, и шли за ними стеной. Девки здесь служили либо в качестве подстилки, либо вообще не считались за людей. Спали в старших классах со всем, что движется, громогласно обсуждая следующим утром смачные подробности.
 Агеев, впрочем, старался не затевать драки без крайней надобности, ревниво оберегая свое одиночество и особый статус. К другим парням он не прибивался, высокомерно обходя их, сторонился и учителей, не подлизываясь и не навязываясь в любимчики.  Младшую школоту он не трогал и следил, чтобы старшеклассники не лезли, и не вытрясали деньги из мелюзги. Мелких он переносил плохо, считая спиногрызами и бездельниками, относясь иначе только к собственной сестре, которая еще не вылезала из колыбели и могла только агукать и плакать. Старшие пацаны побаивались Агеева, регулярно бравшего призы по боксу и легкой атлетике, ставшего на последнем году обучения КМС по обеим спортдисциплинам. В уличных разборках и делении территории он не участвовал, особенно после того, как на район нагрянули взрослые братки, расстреляли из стволов нескольких пацанов, показав тем, что значит залезть на чужую землю. Сергей прошерстил тогда, в феврале, своих людей, приказав тем не светиться в битвах, и молчать по поводу подвигов еще в лицее.
Однако по-настоящему их вожаком он не был. Стая жила по одному закону – победивший альфу, сам становился ей, и Агеев сразу убедительно заявил, что на меньший ранг претендовать не намерен. Они не подлизывались к нему, не лебезили, он не заискивал перед ними, в упор чаще всего не видя. Он мог бы подчинить их себе полностью, но его власть держалась только на страхе и боязливом уважении, а другого ему было не нужно. Себя он ставил много выше их, наглый и самоуверенный, он и сам не смог бы сказать, где кончается притворство, скрывающее его когда-то так мешавшую застенчивость,  закомплексованность и издерганность, и где начинается настоящая, доходящая до безумия, пьяная дерзость. Он терпеть не мог ассоциировать себя со стаей, подчеркнуто держась особняком, и ходившие под ним пацаны быстро поняли, что с Агеевым лучше близко не связываться. Исключений и послаблений он не допускал ни для себя, ни для кого-то еще.
Последние полтора года он отучился спокойно, четко распределяя время между учебой, секциями и уходом за сестрой. Игорь подал в отставку, взял в кредит машину, и работал таксистом, отрабатывая проценты по кредиту, растущие как на дрожжах. В квартире они уже заложили половину мебели, продали холодильник, вывешивая продукты за окно, но вещи малышки Аси по негласному договору не  трогали оба. Сергей получал неплохую премию за спорт, периодически уезжая биться за край на общесибирских соревнованиях, подрабатывая летом на временных местах. В 1998 школа закончилась, оставив ему золотую медаль, кучу шрамов на душе и теле и твердую уверенность в будущем. Еще в десятом классе он, проанализировав имеющиеся в городе ВУЗы, пришел к выводу, что химия поможет ему мало, если он хочет и дальше осуществлять свои мечты, идти по стопам отца и отчима.   С отчимом он обсудил свои перспективы и понял, что шефство юринститута может принести ему пользу, а потом он сможет получить специальность судмедэксперта, и пойти в Институт криминалистики, что и было ему нужно. Игорь не возражал, оказавшись действительно хорошим мужиком, Агееву пришлось поменять свое мнение об отчиме. Бывший капитан бывших РВСН втайне слегка опасался своего приемного сына, и предпочитал не чинить тому препятствий, но держать в рамках, а за них Агеев и сам не выходил.
Реальной отдушиной для подростка, превратившегося уже в высокого, крепко сбитого, довольно самоуверенного, дерзкого и гордого парня, без видимых следов былой скованности и готовности заискивать перед более сильной толпой, была его двухлетняя сестренка, считавшая брата чем-то вроде матери, друга и слуги одновременно. Маленькая девочка своей беззащитностью, уже глубокими и мечтательными глазами, которые она, похоже, с рождения прекрасно умела строить, намертво привязала к себе запрятанное под толстой броней сарказма агеевское сердце и не собиралась отпускать. Игорь одобрительно посмеивался, глядя, как высоченный парень безропотно позволяет крохотной девчушке делать его своей лошадкой, бегает по комнате с ней на плечах и смеется в голос, пока она дергает его за волосы, управляя движениями своего коня. Ася обожала командовать братом, еще с того времени, когда он бегал за молоком и питанием для нее в ближайшую молочную кухню и учился пеленать ее так, чтобы ненароком не задушить, пока отчим добывал деньги, чтобы семья могла сводить концы с концами. Теперь она уже довольно быстро ползала по комнатам, частенько утыкаясь в диван, пробовала ходить, дремала на отцовских коленях, пока тот читал газету, временами делая в ней какие-то пометки. И хвостом увивалась за братом, с до уморы серьезным видом слушая его рассказы о школе и соревнованиях. Можно было подумать, она понимает, о чем он там говорит. Ася редко плакала, по крайней мере, сейчас, достигнув уже, считай, взрослого для нее возраста в два года, она предпочитала нечленораздельно жаловаться отцу на бяку-брата, который только обиженно фыркал в ответ, не понимая, как его могла обставить такая мелюзга.
Буквально перед вступительными экзаменами в институт, Сергей, души не чаявший в химии, вдруг решил, что для поступления в уже знакомый ему юринститут больше подойдет история, и налег на нее, просиживая ночи за учебниками. История ему не нравилась, но несколько привлекала своей сухостью и точностью. Сдав ее и свою ненаглядную математику, он без особых проблем( если не считать головной боли от перенапряжения) поступил на факультет подготовки следователей, и по уши скрылся в учебе. Уйдя в институт в семь, он приходил домой в восемь, едва успевая на свой бокс, потом ему пришлось перейти в спорткомплекс института, где обучение на 70% состояло из практической подготовки. Проще говоря, студентов загоняли не хуже рабочих лошадей, обучали в аудиториях, больше смахивающих на казармы, но платили самую высокую стипендию в городе. Ее хватало на содержание маленького ребенка, еще чуть-чуть оставалось на выплату кредита. Правда на налоги и повседневные нужды денег уже не оставалось, приходилось изворачиваться. Игорь смог устроиться охранником в один из открывшихся недавно банков, теперь и он пропадал с утра до ночи. В детский сад была очередь, пришлось научить ребенка накладывать себе еду, готовил Игорь с вечера, превращаясь на короткое время в домохозяйку и повязав на себя еще материнский фартук, который она не выносила, считая пережитком  старины. Кастрюлю с кашей оставляли в пределах досягаемости ребенка, пару раз она ее опрокидывала и вернувшемуся с института Сергею приходилось сдерживаться, чтобы не наорать на ребенка и молча соскребать еду с пола. Иногда с девочкой сидела старуха, соседка снизу, она читала Асе сказки, чтобы усыпить, засыпала в результате сама.
В институте Агеев поставил себя так же, как в лицее и школе, жестко особняком. Преподаватели отмечали мрачность и агрессивность курсанта Агеева, несколько раз в самом начале дело доходило до кровавых разборок, когда группа шла на группу, и верховодил одной из сторон Агеев, строивший свою армию по образу и подобию настоящей. До отчисления дело не дошло, руководство не разбрасывалось лучшими учениками. Сергей и здесь задал себе предельную планку и постоянно проверял себя, насколько долго он сможет выдержать. Трудно было, после расхлябанности лицея, привыкать к полному отсутствию свободного времени, к тому, что придя домой, частенько заваливаешься спать без ужина, но сдержать себя было можно.
Тренеры гоняли студентов по программе стрельбище-полигон-стрельбище-учебная аудитория-стадион, и снова в том же порядке. Нормативы Агеев сдавал довольно спокойно, иногда благодаря про себя внутренний голос, как-то направивший его на секцию бокса и прививший любовь к спорту, точным наукам и институтской химической лаборатории, найдя которую, он уже не мог оттуда просто так вылезти. В общем, жизнь налаживалась.
А в августе 1999 война грянула снова. Агеев, подрабатывавший летом ночным таксистом, пришел к отчиму, и бросил на стол газету, на первой полосе которой чернел огромный заголовок «Боевики вернулись». Игорь быстро пробежал статью глазами и поднял голову.
-В том году я попросил тебя написать заявление, что, как кормилец и единственный сын в семье, ты имеешь право не служить в армии..
-Сегодня такой вариант не прокатит,- прервал его Сергей, упрямо сверкнув на отчима угрюмыми черными глазами.- Я сам не соглашусь. Вы вполне протянете один год без меня. Мой план прост: я и половина моего курса идем подавать заявления в военкомат, мы попросим, чтобы нас отправили туда, где сейчас намечается большая заваруха. Преподы согласны, они тоже почти все уходят добровольцами. Мне выплатят боевые, я сразу переправлю их вам, наши говорят, там будут неплохие деньги, вы сможете отдать кредит за машину. Возьму академку, проблем не будет.
Игорь вздохнул.
-Ты хоть представляешь себе, что такое –ехать в горячую точку, еще и добровольцем?
-У меня половина жизни может считаться горячей точкой,- запальчиво ответил Сергей, его глаза горели азартным огнем, но он ощущал себя спокойным, действуя по довольно четкому, хотя бы в теории, плану. – Я сын офицера, Игорь, в конце концов, я ваш приемный сын. Не думайте, что сможете отговорить меня.
-А если тебя убьют? Ася останется у меня на руках одна.
-Если меня убьют, - отозвался Агеев,- к боевым прибавится компенсация. Не думаю, что ее выплатят полностью, но некоторая часть денег прийти должна. В ноябре подойдет Аськина очередь, ее можно будет отдать в детсад, и у вас освободится время. В любом случае, срок службы год, в августе 2000 я вернусь, и все пойдет по-прежнему.
Игорь сжал руки в кулаки.
-Мне сорок восемь лет, я уже не военнообязанный, и не могу пойти с тобой, сынок,- он слегка запнулся, выговаривая незнакомое языку слово.- не буду тебя отговаривать и не буду тебя обнадеживать. Ты из семьи офицера, ты с детства знаком с борьбой. Обещаю, с Асей все будет в порядке до твоего возвращения.
-Спасибо,- отрывисто проговорил Сергей, подавляя желание крепко обнять отчима, но не находя в себе сил сделать это.
-Вещи уже собрал?
-Да. В военкомат иду прямо сейчас.- Сергей коротко кивнул головой и вышел, закрыв за собой дверь.
10.
Сержант Алеха Коновалов, провозгласивший себя взводным после гибели три минуты назад лейтенанта Колокольцева, залег над самим обрывом на огневой позиции, любовно прижимая к себе винтовку. В семидесяти шагах высилась полуобгорелая серая трехэтажка, что-то типа местной школы или детсада, из которой в мутное, цвета смешанного с бензином и мазутом снега, небо тянулся едкий дым от горящих автомобильных покрышек, служивших укреплением, и сваленных перед остовом здания. От вони щекотало во всех порах и тошнило, однако, залегшие там духи чувствовали себя прекрасно, только что накрыв огнем позиции взвода, который пришлось срочно уводить обратно за камни. Коновалов ощущал себя идиотом, они бились за эти присыпанные снегом валуны третий час, только пробрались за них, трупы заваленных бородатых психов с автоматами валялись спереди и сзади, воняя не хуже покрышек и нате вам – засада. Стрелял пулемет, черное дуло которого нагло торчало из развороченного пустого окна первого этажа, и заткнуть его было нереально, стоило поднять голову и тебе ее сносило. С ними утром был снайпер, где он теперь- непонятно, наверняка валяется на снегу вместе с остальными. Из дома доносился громкий смех обкуренных духов, и визгливые крики загнанных в подвалы и бывшие кабинеты женщин и детей, их взяли в заложники свои же. Пользуясь близостью противника и своей неуязвимостью, в снежной пустоте развлекался чеченский пулеметчик.
-Эй, чего вы не выходите на свидание, гяуры? – насмешливо кричал он, чуть ли не выплясывая танец в пробитом окне, отсюда было слышно, как бренчит на нем навешенное оружие. – Я так хотел намотать своей девки на ноги ваши кишки, а то зима, а сапоги купить негде. Да и зачем лишние деньги тратить, когда кожа для ботинок под боком ходит!
-Слышишь ты, - Коновалов раздраженно обернулся. У его приятеля Агеева снова сдали нервы, он орал духу в ответ всякую муть. –почему вы, чечены, собаки грязные, ушей не моете, а?! Сколько режу ваши морды, все чистых ушей нет. Или в рай только нерях пускают?
Коновалов сдавленно заржал, худшего неряхи, чем Агеев, отыскать было трудно, даже среди духов, а он еще и гордился этим. Дух завопил в ответ что-то по-чеченски, поливая от нечего делать открытое пространство между ними огнем.
-Алеха, мочить его надо, достал! – прошипел слева пулеметчик Зайцев, как обычно, шмыгая носом. Зайцев схватил насморк еще в Гудермесе, в ноябре, теперь февраль, а продвинулись они вперед километров на сорок, самое большее.
-Ну и как ты его замочишь? У него тут все пристреляно. – отозвался комвзвода, от которого после утренних гостинцев духов осталось человек восемь.- Слушай мою команду,- он повысил голос.- Зайцев и Агеев, которым жить надоело, пойдут с флангов, переползая от камня к песочнице, потом попробуют, кто доберется, закинуть в окно духу гранату. Граната осталась одна, если захватят, подрывайтесь на ней оба, поняли?! Пошли!
Два парня поползли сбоку, обходя наваленные камни, дух полоснул по снегу очередью, явно считая, что патроны в пулемете бесконечны, бойцы вжались в снег, чеченец скользнул по ним беглым взглядом, счел их мертвыми. Оставшиеся с сержантом Комаров, Звонарев и Бабкин изредка постреливали, экономя последние патроны и хоть внешне обеспечивая прикрытие медленно ползущим по открытому снегу бойцам. Они лежали практически в центре крохотного села, домов в двадцать, приютившегося на обрывистом склоне ущелья, на высоте восемьдесят метров по наклонной вниз, уходившего вырванным почти полностью плетнем в заснеженный, скованный льдом, Аргун. Патронов оставалось минуты на четыре, граната одна.
Зайцев полз вперед, прижимаясь к песочнице и моля бога, чтобы чеченец не смотрел в его сторону. В пяти шагах за ним распластался на снегу Агеев, нервно нащупывая спрятанную на поясе гранату. Дым  тлеющих покрышек маскировал их, сливая с одеревеневшими трупами рядом. Сашка Зайцев старался не смотреть влево, там, глядя на него большими вытаращенными глазами, лежал их лейтенант Колокольцев, хоть после смерти посеявший в снегу очки, с рассеченной губой и вывернутым наизнанку желудком. Желтые кишки лейтенанта замерзли на ветру и медленно заносились снегом. К вечеру здесь появятся собаки, голодные оборзевшие собаки, стаями скитавшиеся по селу. Зайцев закусил губу и медленно пополз вперед. До окна оставалось шагов двадцать, он напрягся. В разбитом проеме появилась щуплая фигурка подростка, мальчика, самое большее одиннадцати лет. Мальчик обеими худенькими ручонками сжимал громадный для него пистолет. Сзади улыбался еще один дух. Его взгляд встретился со взглядом Зайцева. Агеев сзади застыл, весьма убедительно смахивая на труп, парни за песочницей, глухо шептали.
-Отходи, Санек, беги, черт тебя дери. – почти плакал Звонарев, пиная бесполезную винтовку. Патронов не было, им оставалось только смотреть.
-Гляди, Ваха,- проговорил чеченец, недобро сверкая глазами,- сюда ползет гяур, собака, не  может сообразить, что давно у меня на мушке. Сын мой, сейчас ты увидишь, как правоверный мусульманин получит место в раю.
Зайцев неподвижными глазами смотрел на мальчика, руку которого заботливо направлял в его сторону дух. В глазах ребенка не было сострадания, было удовольствие от работы и осознание своей значимости. Ваха тщательно прицелился и выстрелил. Пистолет слегка дрогнул, ребенок попал не в голову бойцу, а в шею, прострелив ее насквозь. Зайцев ткнулся лицом в землю, Агеев, полузасыпанный метелью, с трудом подавил стон. Чеченец легко спрыгнул с окна первого этажа, прекрасно зная, что достать его русские не смогут, подхватил обмякшего, но еще живого Сашку за плечи и втащил в проем, оставив на стене и подоконнике широкую кровавую полосу. Кровь из простреленной шеи лилась сильными толчками, стекая на снег, Коновалов ругался по-черному, кусая губы. Оба чеченца подвесили тело русского перед окном, на крюк от фрамуги, Сашка телячьими глазами смотрел в сторону своих.
-Давай, Ваха, не посрами своего отца,- ласково проговорил в мертвой тишине дух. Мальчик подошел вплотную к подвешенному за ребра Зайцеву, вытащил нож и резко полоснул по животу русского. Сашка захрипел, уже не в силах дышать полной грудью, и умер, Ваха отскочил в сторону, чтобы на него не брызнула кровь из вспоротого живота.
-Смотрите, русские! – крикнул дух.- Смотрите, как мы вас любим и уважаем, гяуры! – Он ударил по животу мертвого Сашки снова, выпуская наружу дымящиеся желто-красные кишки, тяжелым мешком шлепнувшиеся на  мерзлую землю. Звонарев глухо плакал, Коновалов с трудом удерживался, его тошнило до потери сознания, но он упорно принуждал себя смотреть, не в силах отвести взгляд, как завороженный удавом кролик. Забытый увлекшимися чеченцами Агеев быстро полз вперед, извиваясь как большая черная  змея, он уже был за углом разрушенного дома, в нескольких шагах от окна. В ноздри ему ударила  удушливая вонь крови и вывороченного мяса. Чеченец, освободив от внутренностей живот Зайцева, спокойно поддерживая болтавшееся на крюке тело, отрезал голову, белобрысую голову, чьи волосы теперь были густо забрызганы кровью, а голубые глаза, выпученные до предела, смотрели в небо, и засунул ее парню в живот, разместив так, чтобы лицо смотрело в сторону позиции русских. За три часа они перебили многих чеченцев, но достать этих не могли, вынужденные молча смотреть. Агеев встал перед окном, перед трупом, позабыв про бесполезную без патронов винтовку, сдернул чеку с гранаты. В полутьме он за секунду успел увидеть испуганные глаза вжавшихся в стену нескольких женщин, торжествующий взгляд Вахи, радовавшегося уготованному месту в раю, бешеные глаза обоих духов, пулеметчика и убийцы Сашки. А потом он швырнул в темноту гранату, оторвав от крюка изуродованное тело Зайцева и прикрывшись им, когда взрывная волна отшвырнула его на снег.
Оставшиеся в живых бойцы вытащили из-под обломков хрипящего чеченца, злобно глядевшего на них и подволокли к сержанту. Коновалов плюнул духу в лицо.
-Он ваш, - спокойно сказал он. Звонарев и Агеев оттащили духа к обрыву, некоторое время оттуда слышались истошные вопли. Агеев полосовал лицо чеченца ножом, выкалывая ему глаза, пока Звонарев вытаскивал из еще живого человека внутренние органы, распоров тело от горла до пупка. Дух продержался чуть больше минуты, отчаянно борясь со смертью. Потом они спихнули распотрошенный труп вниз, к Аргуну, тело с глухими шлепками, ударяясь о камни, прокатилось несколько десятков метров и нелепо распласталось на острых камнях.
-Мразь! – сдавленно прошипел Агеев. Звонарев окликнул приятеля.
-Надо похоронить Сашку и остальных.
Коновалов бродил, как гиена, среди трупов, наблюдая, как Бабкин с Комаровым сваливают духов на дно ущелья, и проклиная себя за то, что взялся ими командовать. Тела двадцати трех бойцов взвода аккуратно разложили на плащ-палатках в ряд, растянувшийся метров на пятнадцать. Сержант невольно сглатывал слезы.
-Переночуем здесь, утром пойдем прорываться к своим,- приказал он. Комаров злобно огрызнулся.
-Покомандовать захотел, Алеха? Зачем тебе к своим, тебя же расстреляют, ты почти всех угрохал.
-Заткнись, Юра,- взвыл сержант.- Пока мы еще боеспособное подразделение…
-Ты что, спятил?- Комаров захохотал.- Какое мы подразделение? Нас семь человек осталось и ни одного патрона, а взрыв разнес чеченский пулемет и автоматы напрочь! Не нужен нам командир, не нужны нам свои, бежать надо, понял?! Бежать!
-Не смей! – заорал Коновалов. –Я твой командир, тварь, ты мне подчиняешься!
Комаров открытым текстом продолжал посылать сержанта куда подальше, Коновалов заметил взбешенные перекошенные лица бойцов, он понял, что сохранить сейчас дисциплину можно будет только одним. Сержант выхватил последнее остававшееся у него оружие, широкий нож, и , почти не целясь, бросил его в рядового. Нож воткнулся тому в горло, Комаров всхлипнул и рухнул на снег, поливаемый желтовато-красной кровью. Сержант затравленно огляделся.
-Ну, еще будут мне возражения, псы?! – Пятеро оставшихся в живых угрюмо опустили головы.
Тела, за неимением сил копать в каменистой промерзшей земле могилы, свалили в кучу, предоставив разгулявшейся метели их засыпать. Изуродованный труп Сашки Зайцева попытались похоронить, истыкав землю ножами и отыскавшейся у Бабкина саперной лопаткой. Глубокой могилы не получилось, схоронили Сашку плохо, прикрыв еще тлеющими покрышками и мокрыми от снега ветками.
-Извини, Сашок,- глухо проговорил Агеев, глядя на заносимый снегом холм перед развороченным зданием. Трупы, оставшиеся там, хоронить не стали. Сумерки быстро падали в ущелье, дополняемые метелью. Пара соседних домов, полуразрушенных огнем, не могла приютить у себя остатки взвода, чуть дальше начинались уже позиции духов. Гражданское население сбежало дальше в горы, остались только древние старики, которых с одинаковой жестокостью расстреливали и свои, и чужие. В черно-синей тишине раздавался глухой вой собирающихся на реке собак, жадно обгладывавших сброшенные сверху трупы. Если бы у скорчившихся перед костром на снегу парней был фонарь или прожектор, они могли бы увидеть искалеченные морды одичавших псов, остервенело рвавших мороженое мясо. У вожака на морде алело несколько свежих глубоких порезов, у нескольких псов были перебиты лапы, двое напоролись на растяжку, приползли сюда, к последнему пиру, и жалобно скулили, облизывая красноватый снег. В собаках не осталось ни грамма привязанности к человеку, он стал для них тем же, что и исконный враг – дикий кавказский волк, голодные стаи которых зимой резали овец в дальних аулах. Волков почти всех перебили, воспитав их в собаках, грызшихся теперь под обрывом, под пустым селом, за лишний кусок разрываемого за пару минут трупа.
С противоположного берега раздался басовитый короткий вой, вожак стаи поднял израненную морду к чернеющему в сумерках обрыву и хриплым лаем заставил свою стаю оторваться от свары. По льду спускались волки, пять или шесть поджарых лесных тварей, жадно вперивших пустые холодные глаза в распростертое на снегу мясо. Собаки заметались перед трупами, ожидая приказа идти в нападение. Однако насытившийся вожак струсил и брезгливо залаял, без боя уводя свою стаю вниз по Аргуну, подальше от дымящегося села Сержень-Юрт, где засело почти восемьдесят боевиков, а шесть окруженных бойцов взвода втайне друг от друга боязливо всматривались в темноту, не зная, в какой стороне свои, подальше от разрывов снарядов, унесших за два дня большую половину стаи, подальше от волков, не брезговавших глодать обгорелые, спаявшиеся с разбитыми машинами, кости и русских и чеченцев. Собаки бежали по скованной льдом реке, бежали, боясь оборачиваться и наверно, радуясь тому, что так легко отделались. Беспородные дворняги бежали быстрой неровной рысью, спеша укрыться подальше от войны, и, не ведая того, неслись прямо в ее глотку, неслись на заваленные снегом минные поля, перегораживавшие Аргун и прилегающую территорию. Федералы заминировали половину снежной долины, надеясь выманить боевиков, выкурив их перед этим из стратегически важного села, занимаемая им высота занимала господствующее положение над громадным ущельем, над рекой, являвшейся путем отхода.
Там, где Аргун делал крутой поворот, начинались мины. Несколько собак вместе с вожаком попали на предшествующие врытым в снег хлопушкам смерти растяжки, и громко и тоскливо выли в темноту, озаряемую взрывами гранат, приготовленных для духов. Аллах зорко следил за своей  территорией, подставляя на мины бегущих от войны собак, а безымянный русский бог проклинал его на каком-то  своем небе. Небо одинаково для всех, но на этой белой земле оно раскололось, разорвалось на неравные половины, и боги дрались между собой за свое небо каждый, и делили своих летящих в холодную вышину воинов. Правоверных ждали райские гурии и вечные наслаждения, гяуров караулил ад, немногим отличавшийся от того, что царило на негостеприимной холодной земле. А встречались все на одних дорогах, наверно, там, в белой мгле, примиряясь друг с другом и с недоумением отстраненных душ глядя вниз.
11.
Сержень-юрт штурмовала 8 рота 12 мотострелковой бригады под командованием генерала Стручкова. Ротой руководил капитан Зайцев, который в данный момент сидел в наспех натянутой на снег походной палатке и тщетно пытался дозвониться хоть до кого-нибудь, узлы связи были обрублены. Два часа ночи, остатки роты в количестве тридцати восьми человек застряли у восточной окраины аула, в ельнике, не считая тех, кто во время боя прорвался дальше, на улицы, и кого здесь открыто считали покойниками. И ни души больше, аул словно вымер, хотя по его сведениям чеченцы притаились в каждом из разрушенных утренним авианалетом домов. Авиацию применяли редко, связь плохая, видимость благодаря бесконечным метелям нулевая. При штурме Ханкалы бомбы сыпались на федералов, потому что корректировщики в штабах тупо перепутали свою армию с бандформированием. Зайцев раздраженно закурил, видя в непроглядной темноте только огонек своей сигареты. Аул был неприступен, они сидели под ним уже вторые сутки, и не подвинулись ни на километр вглубь, ни на метр, зато потеряли восемьдесят процентов личного состава, оставшись практически без снарядов и огневого прикрытия сверху, а теперь еще и без связи. Капитан представил, с какими заголовками в Москве завтра выйдут газеты: «Армия продвинулась на западном направлении на несколько десятков километров, сломив сопротивление нескольких крупных соединений боевиков. В местах окружений шли бои местного значения». Или газеты просто промолчат, как уже много месяцев подряд. В сентябре, когда он был еще в столице, газеты одновременно выдали убойную сводку – длинный список учтенных погибших за первый месяц КТО, перечень перевалил за тысячу, естественно, больше толковой информации не было. Родина понятия не имеет о его роте, завязшей в снегах на перевале над Аргуном, и оказавшейся практически в отрыве от основных сил бригады, прорвавшейся через ущелье утром вчерашнего дня, заминировавшей пути отхода окруженных боевиков, оставленных на попечение Зайцева. По сводкам боевиков было не менее восьмидесяти, а сколько их там в реальности не хотелось даже думать. И про то, что сегодня в аул прорвались два взвода, в одном из которых был его Саша, и от этих взводов ни слуху ни духу думать тоже не хотелось. Категорически нельзя было об этом думать, такие мысли выбивали из колеи и демобилизовали.
Против воли он потянулся к куртке, где хранил фотографию семьи. Он, жена и сын под цветущей вишней у них на даче три года назад. Моментальный снимок «Полароида» не мог передать чарующего аромата пьяной весны так далекого отсюда Воронежа. Страшно представить, как ему хотелось домой. Обнять сына, улыбнуться жене, отдавшей на войну своих мужчин без слова упрека, поехать на охоту, которую они так любили с сыном. Стой, сейчас не время, сейчас охотятся на тебя самого.
Капитан снова, уже в который раз, расстелил перед собой масштабную карту местности. Село обведено красным маркером, вокруг него сплошные скалы, кольца окружения нет, зато есть уходящие во все стороны минные поля. Он усмехнулся, у правительства не хватало денег на патроны для его ребят, зато мин было – хоть завались, и ставили их кто угодно и где угодно. Российский солдат выстоит против кого угодно, кроме российского министерства обороны, едко шутили солдаты, и чекисты не обращали внимания, сами думая так же. Основная часть бригады ушла, заблокировав их тут, за минами и духами, приказав держать и отвлекать на себя окруженное чеченское формирование, дабы оно не могло зайти в тыл главным силам, ведущим сейчас победоносные действия на главном направлении. Зайцев отлично понимал, что о них просто забыли, заранее вписав в разряд покойников, но смиряться с этим не собирался. Задача поставлена, и он ее выполнит, боевики не вырвутся за пределы аула, не смогут уйти вниз по ущелью, к господствующей высоте Исты-Корд. Высота ничья, нужно послать туда бойцов для упреждающего удара, если духи будут там раньше, они будут идеальной мишенью.  Коридоров в минных полях нет, уйти не удастся. Аул молчит, его бойцы, вымотавшись за день, спят прямо на снегу, не обращая внимания на метель.
Оставалось сидеть в неизвестности и ждать рассвета. Зайцев, вздохнув, откинулся на спинку стула и вздрогнул от грохота над головой. Он выскочил наружу, в небе фейерверками сверкали сигнальные ракеты, стрекотало несколько оставшихся у них пулеметов. Чеченцы пошли в атаку, ночь побелела не хуже дня. Цепью боевики спускались сверху, с аула, накрывая беспорядочным огнем маленький лагерь, прячась за высокими деревьями, обломками скал и еще уцелевшими домами. Их было явно не восемьдесят, черт!
-Чирков, сюда! – подозвал капитан пробегавшего мимо рядового, еще полусонного и вялого. Пришлось сильно встряхнуть парня за плечи.- Связь есть?
-Никак нет, товарищ капитан,- довольно бодро отозвался тот.
-Оружие?- капитан оказался в своей стихии, его  тон стал резким и четким. Боевики были уже в двадцати шагах от лагеря.
-Винтовки личного состава, три пулемета, несколько десятков гранат.- рядовой пригнулся, пуля свистнула у него за ухом.
-Бойцы! – заорал Зайцев,- занять оборону у каждой палатки. Отстреливаться до последнего! Чирков, живо к кабелям, найди место обрыва, попробуй связаться с нашими. Скажи, что боевики прорвали окружение и вышли к ущелью.  – Рядовой помчался к дальнему концу лагеря, Зайцев развернулся лицом к залегшим на подходе к палаткам боевикам и тут же рухнул, изрешеченный пулями.
Сержант Никитин выстреливал в небо красными сигнальными ракетами, в надежде, что их увидят. Он залег в сугробе под здоровенной, скособоченной елью, слегка прикрывавшей его колючими лапами, как машина, вставлял патроны в накалившуюся винтовку и стрелял в темноту, откуда доносился ответный огонь. Одна за другой палатки вспыхивали, как большие костры, небо озарилось багровыми всполохами. Справа отстреливался пулеметчик Ивченко, поливая огнем темную гряду напротив себя. Цепь высоких фигур в камуфляже шла, наплевав на огонь, и взрывала снег десятками автоматов. Они даже не целились, пробивая черепа вчерашних новобранцев, которых было так много в роте. Боевики, обколотые героином по уши, шли на пулемет, мгновенно возносясь в долгожданный рай к нежным гуриям. Через пятнадцать секунд пулемет захлебнулся. Чеченцы шли по трупам, на ходу вставляя новые обоймы в автоматы, не дававшие осечки, изредка нагибаясь и добивая ножами или прикладами корчившихся в месиве снега и крови раненых. Замолчали два оставшихся пулемета, бойцы отстреливались последними патронами винтовок. Их, окруженных, загнали в угол, на обрыв, внизу были только острые камни и клокочущий подо льдом поток. Шестеро бойцов.  Никитин швырнул в черную цепь последнюю гранату, взрыв на мгновение ослепил его, с неба посыпались грязь и снег, ветер отнес в сторону огонь, бросив его на бойцов, словно сама природа встала на защиту духов.   Боевики развлекались, наступая на обезоруженных израненных парней, заставляя из скользить на голых камнях, делая маленькие шаги назад. А там была только пропасть шестидесятиметрового скалистого ущелья. Затем заговорили автоматы, превращенные в решето трупы русских тяжелыми кулями муки рухнули вниз, прямо на минное поле, добавившее ночи света взрывами. Ледяной поток освободился, река глухо забурлила, сбрасывая с себя последние оковы, утягивая под мутную черную воду ледяные пласты с установленными на них минами, закручивая их в водовороты, утягивая на дно обезображенные трупы. Окружение было прорвано, боевики спустились вниз по ущелью и черными тенями растворились в ночи.
Тяжело раненный, рядовой Чирков еще дышал, еще боролся, непослушными руками сжимая провод, пытаясь его соединить. Болтающаяся на одной струне рация ожила, зашипела, Чирков деревянными губами зашептал в нее, не заботясь о кодовых словах.
-8 рота, 8 рота. Сержень-юрт. Окружение прорвано, рота уничтожена. – И уже задыхаясь, прошептал.- Отзовитесь.
Он был уже  мертв, когда среди потрескиваний и шумов в рации послышался далекий крик.
-Сержант Коновалов, отдельный мотострелковый взвод. 8 рота, помогите. Мы окружены, держим оборону в разрушенной школе. Нас осталось двое, отзовитесь! Отзовитесь!
Коновалов швырнул ставшую бесполезной, на пару секунд ожившую рацию, на землю и передернул затвор винтовки. У убитых боевиков они собрали оружие и укрылись во взорванной школе. Рядом с сержантом, ткнувшись в землю наполовину снесенной головой, лежал Звонарев, Коновалов, подавляя брезгливость, выдернул из рук трупа  горячую винтовку, выругался, убедившись, что она пуста. Бабкин, отстреливавшийся с фланга, приполз, раненный, и сдавленно хрипел позади, никому не нужный. Агеев и Коновалов, прижавшись друг к другу отстреливались в темноту, откуда доносился довольный смех чеченцев, загнавших русских. Разрушенная школа, битком набитая русскими и чеченскими трупами, медленно сползала в ущелье, оба бойца в сердцах отшвырнули бесполезные раскаленные винтовки. Боевики толпой лезли в проем в стене, даже не стреляя, уверенные в неуязвимости.
-Уходим, Серега,- прошептал сержант, увлекая за собой Агеева, они, прикрываясь обломками здания, поползли к обрыву. Духи начали обстреливать завалы в поисках живых. Агеев подтолкнул сержанта к темному провалу в земле, тот молча полетел вниз, Сергей прыгнул следом, скатываясь по камням, обдирая одежду и кожу, ломая кости. Небо взорвалось ярким фейерверком, затем наступила темнота. Секундой позже Агеев был вырван из беспамятства ледяной водой, в которую рухнул, и которая, бешено рокоча, увлекала его дальше под нависшие заснеженные скалы. Коновалова он не видел, в темноте ничего нельзя было разглядеть. Узкий горный поток взбесился, раз бойцу удалось ухватиться за что-то мягкое, плавающее в воде, развернув его к себе, Агеев понял, что держится за труп, из которого еще сочится кровь. Сейчас ему было не до отвращения, он вцепился в труп мертвой хваткой и низко нагнул голову, поток с шумом вверзался в скалу, протекая прямо под ней, в узкой низкой пещере. Грохот и лед оглушили Агеева, его швыряло от стены к стене, труп унесло течением вперед. Его вертело под скалой секунд двадцать, показавшихся Сергею годом, пока не вынесло еще дальше в ущелье, выплеснув на обледенелый выступ скалы, за который он с трудом ухватился. Прижавшись к камням, он несколько минут неподвижным взглядом смотрел вверх, на нависшие прямо над ним громадные камни, за которыми белело ночное небо в снежном тумане. Наверху постепенно успокаивалась метель, здесь было тихо, если не считать грохота волн позади.
Тишину пронзили голоса. Агеев застыл на месте, слившись со скалой. В нескольких шагах от него шли боевики, изредка перебрасываясь немногими фразами. Те же духи, пять минут назад превратившие его взвод в фарш и сбросившие в ущелье остатки роты. Их было человек двести, большего в темноте он разглядеть не смог. Сергей вжался в землю, моля всех известных ему богов, чтобы его не заметили, а потом, когда колонна скрылась в ущелье, он, не в силах противиться усталости, вытянулся на льду, не обращая внимания на бившую его крупную дрожь.
В сереющем предрассветном небе черной громадиной темнела высота Исты-Корд, окруженная пропастью с трех сторон. Аргун уходил вправо от скалы, надвинувшейся на него, ущелье несколько километров шло параллельно гряде, потом понижалось, уходя дальше в горы. От обрыва, далеко вверху, начиналась тропа на высоту, к которой и двигалась колонна. Боевики торопились пройти через перевал и исчезнуть в родных горах, чтобы вернуться со свежими силами, чтобы отомстить проникнувшим на их территорию чужакам.
Через полчаса, когда над Аргуном медленно вставало бледное февральское солнце, грохот воды перекрыло жужжание вертолетов подоспевшего десанта. Летчики опасались сажать геликоптеры на голые обледенелые камни и могли только осторожно подлетать к самому краю ущелья, закрытого дымом ночного боя. Агеев услышал стрекот вертолетов, слишком высоко над собой. Ущелье узкое, сюда не пролететь. Мимо него, на отмель, мутный поток выбрасывал все новые трупы, уже начавшие разбухать. Солдат быстро осмотрел мертвецов, выбирая себе не промокшее и еще годное оружие. У одного из погибших в кармане оказалась застрявшая и потому не вымытая водой сигнальная ракетница. Взбесившийся от радости Агеев выстрелил в сторону вертолетов, не используя реальное оружие, которого и так было слишком мало. Один из геликоптеров, неуклюже повернувшись боком, завис над обрывом, медленно опускаясь вниз.
Выслушав доклад Агеева, командир десанта, Крючков, задумался, действовать надо было быстро. А людей не было. Он подозвал сержанта.
-Зорин, поднимай разведчиков. Пусть разведгруппа отправится к высоте и доложить о расположении боевиков. В бой не вступать, ничем себя не обнаруживать. У нас мало ресурсов, основные силы далеко отсюда, мы арьергард.
-Товарищ капитан, разрешите обратиться! – отрапортовал Агеев. –Позвольте сопровождать разведгруппу. У меня больше нет моей части, позвольте остаться с вами.
-Разрешаю,- сухо ответил Крючков. –Зорин. Выдать рядовому Агееву боекомплект, обмундирование, если найдется,  и вписать в разведгруппу!
Капитан, дождавшись ухода солдат, позвал сержанта связи.
-Полковника Лебедева,- приказал он. Через несколько минут сержант протянул ему трубку.- Полковник? Капитан Крючков. Поступила информация, аул Сержень-юрт уничтожен, 8 рота 12 мотострелковой бригады уничтожена полностью, боевики в количестве примерно двухсот человек, без машин, прорвали окружение и ушли вниз по ущелью. Пункт прибытия – господствующая высота Исты-Корд. На высоту отправлена разведгруппа для выяснения более подробной информации.
-Капитан,- проорала  трубка в ответ – Сколько у тебя людей?
-Десант из тридцати пяти бойцов, мы высадились в Аргунском ущелье полчаса назад. Вертолеты ушли, они в мертвой зоне для обстрела.
-Капитан, из бригады будут отправлены силы подкрепления, но они сейчас уже под Грозным. Мы вышлем 104 дивизию военно-воздушных войск. Задержите боевиков хотя бы на несколько дней! Нельзя допустить, чтобы с этой стороны перевала произошел прорыв! – телефон замолк, Крючков позеленел от злости. Дивизия подойдет сюда, прорываясь сквозь отдельные соединения боевиков и непроходимую местность, недели через две. Черт побери, какие идиоты приказали ему держать здесь двести боевиков тридцатью пятью бойцами в течение двух недель?!
Полковник Лебедев бросил трубку на рычаг телефона. Он только что доложил генералу  Стручкову об уничтожении роты его бригады и о прорыве боевиков через Аргун. Лебедев был растерян, такой провал операции мог стоить ему карьеры. В газеты и официальные здания уже направлены торжествующие сводки о захвате аула Сержень-юрт и значит, о фактическом контроле Аргунского ущелья, и изменить сводки он не имеет права. Как бойцы могли допустить такой прокол, почему не было создано кольцо окружения, откуда, наконец, взялись двести боевиков, если раньше их там было восемьдесят?!
Стул шатался под разом взмокшим полковником. Он снова набрал номер.
-Штаб? Кем был отдан приказ о выдвижении группы десанта капитана Крючкова в район Аргунского ущелья?
-Связисты перехватили позывные 8 роты вечером 9 февраля. Капитан вылетел по собственной инициативе.- Лебедев внутренне взвыл от ярости.
-Приказ: капитана Крючкова отстранить от должности командира десантной группы.- он швырнул трубку на рычаг. Пускай сами разбираются, приказ есть приказ. Десант обязан задержать боевиков любыми средствами, и ему плевать, как там они это сделают.
12.
Крючков рассудил, что боевики, зная о прикрытии с той стороны перевала, задержатся на подступах к высоте. Им торопиться некуда, о вчерашней битве знают все окрестные аулы, а местное гражданское население за анашу и великую Ичкерию поможет любыми способами. Поэтому он дал бойцам тактически неверную( духи все же могли уйти), но столь необходимую передышку.
13 человек разведгруппы сидели в палатке, греясь друг об друга и ложками гребли из консервных банок тушенку. Тушенка пришла сюда чуть ли не контрабандой, к рядовому Васину через полстраны приехала возлюбленная, провезшая в сумке кучу продуктов. В романтическую историю, которую заливал Васин верилось с трудом, но еда была, и неважно, каким методом. В данный момент Женька Васин, давясь своей тушенкой, оживленно пытался сквозь набитый рот поведать о своей невесте.
-Пацаны, вы бы ее видели! Мы дружим со школы, я у нее на экзамене по алгебре списывал. Она сама отличница, ногу исписала шпорами, ей-то ни к чему, а я сзади сел. Прикиньте, учитель сидит, она юбку приподнимает вверх по сантиметру, чтобы я шпору видел, а я на ее бедра смотрю и облизываюсь! Короче, меня раскрыли и выгнали, но я ее не сдал! – он гордо ухмыльнулся.
-А в ночь выпускного ты ее взял хоть? – насмешливо спросил Ванек Груздин,- Или опять раскрыли и выгнали?
-Не ну вообще! – возмутился Васин.- Она же ко мне приехала. Так что все было.- загадочно добавил он, улыбаясь. Груздин, задыхаясь от хохота, откинулся на спину, тыча в счастливчика пальцем.
-Женек, а она точно приехала? – встрял в разговор пытавшийся задремать Агеев.- Реально, может она плод твоего воображения? Никто ее не видел, не слышал, да ты сам протащил на фронт тушенку, а потом забыл.
-Очень смешно,- отозвался Васин.- Ты бы видел ее грудь.- мечтательно пробормотал он.- Ради нее и умереть не жалко.
Парни заржали в голос.
-Женек, а ты на ней женишься? – спросил пацан с красивой фамилией Ивушкин, худой интеллигент в очках, умевший бесподобно крыть духов пятиэтажным матом и отстраненно потирать потом платочком очки, виновато глядя на ржущих приятелей.
-Ну,- ответил Васин.- Как война закончится, мигом под венец.
-На груди он женится, а не на бабе,- хохотнул Агеев.
-Ага, а свидетелями на свадьбе будут ноги.- Груздин торжественным тоном провозгласил.- Нога левая, имеете ли вы возражения, которые стаи бы препятствиями к браку вот этого обормота и груди?- он не договорил, подавившись горячим чаем. Васин полез через стол давать Груздину в челюсть, пришлось их разнимать.
Немного остыв, Васин достал из глубин сидора смятую фотографию.
-Вот моя Катька,- гордо сказал он, пуская фотку по кругу.- Она меня в штабе ждет, в медчасть ее пристроили. А вы не верили.- Парни молча смотрели на красивую брюнетку с синими глазами, смеющуюся на фоне распустившейся сирени.
-Везет,- выразил Агеев общий настрой. – Вано, Ива, у вас-то девушки есть?
-Ага, у Ивы,- Ванька заржал.- У него только мама, мы с одной улицы. Он чуть что сразу к мамочке бежит, да Ива?
-Отвали,- мрачно проворчал Ивушкин.- Не верь ему, Серега, никого у него нет. От него все девки бегают.
-Я для них слишком крут!
-Ты для них слишком туп. Девушки любят умных.- Ивушкин поправил сползшие на нос очки.
-Девушки любят плохих парней.- вскинул голову Груздин. –Им мозги не нужны, они их нам выносят. А ты, Агей, уже женился?
-Ага, сто раз. –недовольно отозвался Агеев.
-А было хоть? – насмешливо спросил великий спец Груздин.
-Было, было,- отозвался Сергей. –Раз накрыл девку у себя в городе за гаражами.
-Кайф был? – вожделенно спросил Ивушкин, подтвердив свое незнание данного вопроса.
-Да как сказать, - ухмыльнулся Сергей.- Не поверишь, она мне все лицо расцарапала, потом врал, что с байка навернулся. Но было круто!
В палатку залез сержант Мальцев, рядовые вскочили, опрокинув свой ужин, торопясь отдать ему честь.
-Чего болтаете? – с притворным недовольством спросил он.- Ваш смех эхом разнесся по ущелью, через час здесь будет полно духов, все, хана!
-Ты так не шути, Юр, - вздрогнул суеверный Васин.- еще накличешь. Я так на свадьбу не поспею.
-Опять про  свадьбу?- закатил глаза Мальцев,- целую неделю только это и слышу. Я, своей невесте написать не могу, жду сплетен про Женькину. Дайте место командиру, где легендарная тушенка от Кати?
-Не поверишь, командир,- развел руками Агеев,- все съели, начисто.
-Расстрелять надо,- ухмыльнулся сержант. –Парни, музыка у кого есть? Скучно, а есть нечего, ничего отцу-командиру не оставили,- трагическим тоном заявил двадцатилетний отец-командир своим восемнадцати-и-девятнадцатилетним сыновьям.
Васин с загадочным видом полез в сидор и выудил оттуда небольшую гитару. Парни переглянулись.
-Серый, -Груздин заговорщически наклонился к Агееву,- ты ближе всех сидишь, загляни к нему в мешок, вдруг там контрабас!
-Не, пусть лучше там будет тонна жратвы, деньги и билеты домой,- усмехнулся Агеев.
-И Ленка из медсанбата, - протянул тихоня Ивушкин.
-Тайна раскрыта,- провозгласил Агеев.- в тихом омуте Кости водились большие черти…
-Тихо вы там с Ленкой,- оборвал их Мальцев,- ее весь наш батальон знает, тебе, Ива, не отдадут. С чего это она одному тебе достанется? Агей, домой охота? Девушка тоже?
-Нет,- Сергей усмехнулся.- Сестра. Пишу каждую неделю, ответ раз в полгода. Отчиму некогда, и письма не доходят.
-Та же беда,- подхватил Васин.
-Какая тебе беда, к тебе вон дом лично приехал,- грохнул Груздин. –Сестра мозг выносит? Большая, дерет тебя?
-Дерет. Большая, ага. Три года. В последнем письме отчим пишет, уже бегает, и в диван врезается.
-Круто,- сержант вытянул ноги на середину палатки, перехватив поудобнее васинскую гитару.- Артист всеярусской сцены, самопровозглашенный Юрий Мальцев по заявкам! Что поем?
Со всех сторон посыпались предложения известных хитов. Мальцев отмахнулся.
-Ну да, сейчас стану я петь попсу! – он ударил по струнам.- Держитесь, салаги, Сплин рулит!
Мы легли на дно
Мы зажгли огни
Во Вселенной только мы одни
Гни свою линию
Гни свою линию
Гни свою линию
Горят огни
Сверкают звезды
Все так сложно
Все так просто
Мы ушли в открытый Космос
В этом мире больше нечего ловить
Гни свою линию
(Горят огни)
Гни свою линию
(Горят огни)
Гни свою линию
Горят огни
Мы легли на дно
Мы зажгли огни
Во Вселенной только мы одни
Гни свою линию
(Горят огни)
Гни свою линию
(Горят огни)
Гни свою линию
Горят огни…
Заунывный стон гитары смолк, сержант мотнул головой.
-Домой охота,- протянул Ивушкин.
-Остынь, Ива,- отрезал Агеев.- Недолго осталось. Месяца два и по домам. Деньги выдадут, я Аське обновки куплю, мы с отчимом кредит отдадим.
-Ага, мечтай,- хмыкнул Груздин.- Родина о тебе вспомнит. Там специально для нас новую туалетную бумагу надо выпустить с подписью «Мы в дерьме». Завтра грохнут, и плакала твоя Аська.
-Заткнись!
-Тихо! – сдавленно прошипел сержант.- Кончайте психоз. Никого не грохнут, ни завтра, ни послезавтра. И вообще, Ванек, не разводи мне в отряде декаденс со смертью, а то тебя найдут с пулей в спине, понял? Лично застрелю, чтобы воздух не мутил.
Бойцы вяло засмеялись. Снаружи послышался вопль, в котором распознали трубный глас рядового Журавлева.
-Ребята, все сюда, я черта поймал!
-Самого бы к черту,- проворчал Агеев, которому совершенно не хотелось лезть в метель из теплой палатки. Мальцев высунулся наполовину и заорал в ответ.
-Журавль, что кричишь? Иди к нам!
В палатку, заваленный снегом, влетел Журавлев, сжимая в руках трепыхающийся и злобно ворчащий комок.
-Блин, держите, оно кусается! – он швырнул комок в лицо Груздину, тот схватил зверька за горло.
-Чего ты животину мучаешь? – Ивушкин перехватил дрожащее тельце и усадил к себе на колени. При ближайшем рассмотрении черт оказался небольшой серо-полосатой кошкой, отчаянно царапавшейся и трепещущей. Зверя кое-как напоили чаем, еле разжав ей челюсти. Кошка норовила сбежать, ее подсунули Агееву, шерсть сыпалась с нее ему на колени, он недовольно воротил нос.
-Откуда она здесь? – спросил ненужный вопрос Васин. Итак было понятно, что зверек сбежал из какого-нибудь развороченного прямым попаданием дома. Кошка мгновенно придала продуваемой и холодной палатке тепло родного дома, такие же звери нежились на коленях почти у всех парней. Невольно пацаны замолчали, поглаживая кошку, стремясь дотянуться до нее, пихая друг друга и шепотом переругиваясь. Кошка, успокоившись и согревшись, утробно мурлыкала, прищурив на огонек зажигалки мутноватые светлые глаза.
-Может, оставим ее? – почти умоляюще проговорил Агеев, глядя на сержанта. Парни закивали, на пару секунд превратившись в тех, кем они, в сущности и были, то есть в полудетей, полувзрослых, почти мальчишек. Мало было таких мгновений, когда эту свою сущность, глубоко запрятанную в душе, можно было проявить. Мальцев отрицательно покачал головой.
-Нельзя, Серега. Придется ее отпустить.
-Она ж замерзнет! – недовольно пробормотал Груздин.
-Вылезет на какой-нибудь аул,- не очень уверенно отозвался сержант.- не парьтесь из-за нее.
-Нет,- Агеев перехватил кошку поудобнее.- я ее себе оставлю. Она со мной пойдет, я ее в мешке спрячу. –Кошка и самая явно не собиралась бежать в ночь  и снег, неизвестно куда, ей было гораздо приятнее урчать на агеевских коленях.
-Она нас завтра всем духам сдаст.- засмеялся сержант, но кивнул. Агеев, как мальчишка, прицепился к осколку  мирного прошлого у себя на коленях, блаженно прищурив нервно моргающие черные глаза.
 13.
Заваленное снегом ущелье угрюмо нависало над молча ползущей по камням разведгруппой. Скользкие, обледенелые валуны, громко скрипящий под ногами снег, следы в грязи, колыхающиеся на ветру ветви чахлых елей вдоль по почти отвесному склону, ветви, недостойные называться еловыми лапами. Облака начинались у реки, серым дымом клубились, устремляясь кверху, и превращая высящийся над головами бойцов перевал в мутное пятно краски, размазанной по грязному холсту. Ранним утром кругом было тихо, бои здесь не шли, в глубоком тылу российской армии. Основные силы штурмовали Грозный, 104-ая дивизия шла далеко внизу, продираясь сквозь горы и щедро порубленную тайгу у подножия отвесных скал, окружавших теперь перевал Исты-Корд. Снеговой утес неожиданно вырос перед солдатами, упорно карабкавшимися вверх, тускло поблескивающий в измятом солнце, окруженный пропастями с трех сторон, черно-белый, глухой и молчаливый. Кроме птицы, вяло парившей далеко вверху, в разреженном воздухе, кругом на многие километры ни души. Сержант Мальцев криво усмехнулся, ни души. Его заслали в глухие горы, приказав отыскать в ущелье двести с лишним боевиков и задержать до прихода дивизии. Они только разведгруппа, но ему неплохо ясно, что будет, если духи вылезут.  Он оглянулся через плечо на цепь бойцов, уверенно шедших за ним. Васин, мечтательно улыбающийся своим мыслям, и наверняка обдумывающий детали предстоящей встречи со своей Катей. Груздин, перед выходом десять раз проверивший боекомплект, одержимый уверенностью, что в ключевой момент винтовку заклинит. Журавлев, написавший в ночь штук пять писем, и отдавший их старшине. Он писал письма пачками, но ни разу не получал ответа, и эта история была главной легендой их роты. Ивушкин, где-то потерявший очки и недовольно щурящийся теперь на затянутый туманом перевал, словно он один был виноват во всех проблемах. Агеев, полночи бегавший пристраивать все тому же старшине свою кошку, и теперь довольный ее благополучием. Он торчал в палатке старшины, пока не увидел своими глазами, как тот осторожно подталкивает тощую кошку к крышке, наполненной молоком. Сержант отобрал людей для похода, рискнул, взяв не полный состав группы, а только самую мобильную часть, всего пятерых парней, зато до зубов увешанных оружием.
Минут сорок отряд взбирался на перевал, переползая от камня к камню на отлично простреливаемой местности. Мальцев вел парней с твердой уверенностью, что их затягивают в капкан, местность слишком открытая, если наверху, на той раздвоенной скале кто-то есть, он давно мог накрыть их ураганным огнем. Оставалось только надеяться, что их не видно, благодаря маскхалатам, снежной завесе и согнутым по направлению часто дувшего здесь ветра елям. Бойцы карабкались по почти отвесной скале, вонзая ножи в расселинки между камнями, изредка камень срывался, выскальзывая из-под ноги и с громким стуком катился вниз. Мальцев благодарил погоду, в мокром тумане звуки приглушались.  Двурогая скала, между острыми зубьями которой шла узкая тропа на ту сторону, сквозь пропасть по тонкому каменному мосту, нависла прямо над ними. Послышались шаги, Мальцев замер, бойцы приросли к каменному гребню. На снегу белые маскхалаты их спасали, но на этой мокрой черно-коричневой скале, только сверху припорошенной метелью, они были видны любому гражданскому идиоту, вздумавшему сегодня повести через перевал ишака с анашой и другим ходовым товаром.
К обрыву приблизился высокий молодой боевик с автоматом, часовой, стороживший тропу. За секунду сержант понял, что боевики гораздо ближе, чем он думал. Что тропа под надзором, духи связались с бандами оттуда и сейчас наверняка ждут курьеров с той стороны перевала. А если это допустить, с гор сюда хлынут уже не двести, а тысячи духов. Черт! Часовой подошел к самому краю обрыва, намереваясь справить нужду в пропасть, сержант, подтянувшись на руках, выпрыгнул на обрыв, обхватив за пояс ошеломленного на секунду боевика, полоснул его ножом по горлу и мешком спихнул вниз, в  семидесятиметровую бездну, из которой уже вылезали его бойцы. На их стороне внезапность, они выбрались на открытый утес перед палатками боевиков. Несколько часовых уже неслись к ним, поливая камни автоматным огнем. Солдаты Мальцева метнулись к сползавшим в пропасть валунам и заняли огневые позиции. Груздин метнул в часовых ножи, срезав всех троих, но их крики услышали, из шести палаток, которые были видны, открыли огонь по валунам. Мальцев приказал бойцам не стрелять, укрыться за громадными камнями и переждать первый залп. Схема боевиков была одинакова, местность сначала зачищали огнем, потом добивали оставшихся в живых. Камни нависали над обрывом, Агеев и Васин, почти столкнутые друг с другом, держались на крохотном клочке земли, по сантиметру пробираясь ближе к выступу, где залегли трое остальных.
Духи пошли в наступление, пока русские были в относительно выгодном положении, оставаясь за камнями, они могли срезать чеченцев огнем винтовок на открытом пласте земли шириной в десять шагов, разделявшем их и палатки, из которых черными мухами лезли боевики. Перестрелка завязалась только здесь, с  той стороны перевала было тихо. Слишком тихо, а грохот автоматов и винтовок эхом разносился по горам, так, что временами закладывало уши.
-Журавлев!- прокричал сержант рядовому, перезаряжавшему винтовку.- Рация уцелела?
Журавлев, слегка задетый шальной пулей, морщась, кивнул, вытаскивая рацию.
-Свяжись с Крючковым, пусть вызывает вертолеты, иначе сюда не подобраться! Кричи, что мы долго не продержимся! Ива, прикрой Журавля!- Сержант перекатился на несколько шагов, высунулся из-за камня, попытавшись забрать у близко лежащего трупа автомат. Боевики подходили на три шага и ближе, русских спасали только раскалившиеся от огня камни. Мальцев схватил автомат, открыл беспорядочный огонь, срезал несколько духов из цепи, вздрогнул, ощутив жгучую боль в простреленной несколько раз руке, отскочил назад. Агеев попытался прикрыть огнем командира, духи перешли на гранаты. Один из валунов не выдержал грохота и с громким треском сорвался в пропасть, Ивушкин едва успел отскочить и рухнуть в промежутке между камнями, укрывшись в чахлой траве. Боевики мгновенно посекли его пулями, на желтоватый  снег потекла кровь, Мальцев выругался сквозь зубы, передернул затвор автомата, выстрелил с осечкой, он расстрелял весь рожок, патронов не осталось.
-Командир, жарко становится! – крикнул с фланга балагур Груздин, отстреливавшийся сразу из трех винтовок и прикрывшийся стеной из чеченских трупов.
-Ага,- сержант широко улыбнулся. – Будет что вспомнить на Женькиной свадьбе.
-Парни, я сейчас немножко занят! -  нервно заржал Васин, выскакивая из-за камня на подбежавшего вплотную боевика. Боец повис у духа на плечах, проведя лезвием по мощной шее, чеченец захрипел, обливая кровью себя и Васина, но продолжал наваливаться на того и, сходя с ума от боли, бить ножом в податливое трепещущее тело, спихивая русского к краю. Духи прикрыли своего, Васин успел заслониться телом чеченца, который, изрешеченный пулями, свалился в пропасть, увлекая за собой Женьку.
-Сволочь! – заорал Агеев, швыряя в боевиков гранату, те повалились на снег, он принялся отстреливать их из захваченного автомата. Агеев наполовину вылез из-за своего камня, опершись на труп громилы, распростертый перед ним, дух взбежал на труп, уже с пулей в теле, бросился на вскочившего в полный рост Агеева, тот разрядил полобоймы автомата боевику в живот. Груздин отбил у боевиков клочок земли, полузаваленный трупами, он отстреливался, но духи лезли на него лавиной. Агеев и Журавлев, выкинувший раздолбанную рацию в пропасть, вылезли из-под прикрытия камней, тоже отгородившись стеной трупов, которая была им уже по пояс, огрызались на почти безостановочный огонь, постоянно перезаряжая винтовки, когда клинило автоматы. Мальцев, скинув с себя бесполезный маскхалат, заметил движение в конце цепи духов, за развороченными палатками.
-Парни, огнемет! – завопил он, расстреливая в боевиков последнюю обойму, встав во весь рост. Его скосили через три секунды, он пошатнулся и рухнул вниз, с глухим стуком ударяясь о камни.
-Груздь, Журавль, назад,- крикнул Агеев, укрываясь за трупами. А потом прямо по ним хлестнула волна огня, плавя оружие в руках, накаляя трупы, дышавшие в лицо невыносимой вонью, заставляя одежду расползаться по ниточкам. Журавлев, просунув дуло винтовки между трупами, методично отстреливал черные фигуры боевиков среди пылающего бензином и мазутом снега. Он не мог перемещать винтовку, дуло застряло, зацепившись за одежду тела, Журавль дергал винтовку, дух со страшной силой метнул в хорошо видную ему дыру в стене нож, вошедший парню в глаз по самую рукоятку.
Вонь, пламя, грохот, ослепляющие вспышки сигнальных ракетниц сводили с ума Груздина и Агеева, залегших бок о бок за стеной тел и еще отстреливавшихся. Патроны кончились, парни переглянулись. Обоим некогда было даже пот вытереть, струившийся по лицам, несмотря на холод вокруг.
-Агей, - перекрывая свист пуль,- крикнул Ванька,- Журавль связался с нашими?!
-Не знаю,- откликнулся Сергей, спихивая со стены наваливающихся боевиков. Те шли уже в рукопашный бой, солдаты отступали к самому краю. –Давай, Груздь!
Оба одновременно рванулись на боевиков, кромсая тех ножами и зубами, крича что-то в азарте обреченности, они взлетели на обвалившуюся под ними стену трупов, еще достав нескольких духов. Сзади поднялись автоматы, пули прошили обоих. Бойцы разведгруппы рухнули на горячий, почти растаявший, снег.
Боевики не подбирали своих раненых, методично добивая тех прикладами автоматов. Из пропасти, рассекая винтами снег, поднялись три вертолета, духи встретили их перекрестным огнем, но уйти от боевых геликоптеров не могли, оказавшись в ловушке идеально простреливаемой местности. Полевой командир приказал направить на геликоптер огнемет, взрывом оружие было разнесено, но и вертолет рухнул в пропасть, катапультироваться никто не успел.
-Мочите их, парни! – сквозь зубы прошипел капитан Крючков, проклиная себя последними словами за то, что уже второй раз пришел слишком поздно.- Не успел… не успел….не успел,- монотонно отдавалось у него в голове, пока бойцы десанта зачищали перевал, вминая духов в снег, пока он сам искал среди трупов своих парней и нашел далеко не всех, пока увидел далеко внизу искромсанные камнями тела, пока кто-то кричал ему, что двое еще живы, хоть и тяжело ранены, он уже ничего не слышал. Крючков отдал приказ поднимать геликоптеры, куда спешно втащили истекающих кровью, но еще боровшихся за жизнь, Ваньку и Сергея, а сам остался. Он подождал, пока вертолеты скроются в ущелье, приставил пистолет к виску и спустил курок.
Агеев не помнил ничего, кроме сплошной красной пены перед глазами, ежесекундно взрывавшейся огнем боли. Он почти не приходил в сознание, изредка чувствуя толчки, когда его перекладывали на носилки, тащили, опять опускали, опять тащили. Никаких мыслей в голове не было, как не было и ее самой, он не ощущал и того, что еще существует, все глубже проваливаясь в пропасть, наподобие той, на краю которой они сражались. Потом кто-то с силой всадил в него что-то острое, он дернулся и закричал, но из горла вырвался только хрип. Чьи-то руки прижали его к столу. Сергей с усилием открыл глаза, увидев над собой какую-то женщину.
-Тихо, тихо,- проворила она.- Наркоз не давать, сердце не выдержит. Будем доставать так. – Его разорвало на части от боли, пока она ковырялась каким-то ножом в его теле, в поисках пуль. Он хрипло стонал, отчаянно ругаясь, как машина, его держали за плечи, ногами он бил по столу, временами затихая, но вновь приходя в себя от нестерпимой боли. Его тормошили, били по лицу, чтобы он не терял сознание. Женщина снова нагнулась над ним.
-Дайте ему спирт, морфин нельзя.- его голову приподняли и влили в рот крепкий спирт, он поперхнулся, с глазами, вылезшими почти из орбит, схватившись за руку женщины и сжав ее до предела, а потом снова провалившись в багровый ад, и снова выныривая из него. Сквозь красный туман он смутно слышал звяканье в стоящем рядом со столом эмалированном тазу и не мог понять, что от него отрезали. Он потерял счет времени, понятия не имел, где находится. Потом пришло забвение, из которого его время от времени вытаскивали, трясли, что-то кололи, ни на миг не оставляя в покое, не давая вернуться в блаженную тишину беспамятства. Темнота, прерываемая красными вспышками и всполохами, сменилась серыми полосами, сквозь которые мелькали обрывки черных фигур.
Агеев открыл глаза, натолкнувшись на потолок, незнакомый ему, протекающий потолок, с которого на лицо капала вода. Насколько он мог достать взглядом, везде стояли тазики, собиравшие воду. Снаружи явно шел дождь, если не ливень, оттуда доносились голоса. Он попытался повернуть голову, комната завертелась перед глазами, а шею, затянутую в бинт, прошибла резкая боль. Над ним склонилось лицо женщины, он вздрогнул. Той женщины, ковырявшейся в нем скальпелем. При ближайшем рассмотрении она оказалась девушкой, его лет, ее длинный, стянутые в хвост, темные волосы спадали ей на плечи, на грязно-белый халат, который явно был ей велик.
-Где я? –проговорил он, морщась от боли.
-В лазарете,- ответила девушка,- лежите смирно и старайтесь не шевелиться. И не разговаривайте.
-Давно я здесь? – он вздохнул, дышать было больно, бинт сжал ему грудь натуго. Черт.
-Четвертые сутки. Говорю же, молчите,- усмехнулась она.- Вас сюда привезли, пять пуль из вас вытащили.
Он криво улыбнулся.
-Это я помню.- глухо пробормотал он. Девушка смутилась, но быстро взяла себя в руки.
-Катюш,- раздался голос от двери,- тебя лейтенант вызывает.- Она встала, собираясь уходить.
-Катя,- проговорил Агеев.- Катя, невеста Васина?
Девушка побледнела и нагнулась к нему.
-Вы знаете Женю? Мне ничего не говорят, никто не знаете, что с ним? Где он?- на фотографии ее глаза казались голубыми, в реальности они были светло-серыми, испуганными сейчас и взволнованными. В памяти Сергея на миг встала сцена падения Женьки с обрыва, вместе с боевиком, намертво вцепившемся в него. Он понял, что просто не сможет рассказать девушке, что случилось, но и молчать нельзя.
-Мы тогда дрались вместе.- сказал он, глядя ей в глаза. Она с трудом сдержала выступившие слезы.- Он погиб. Он…он не мучился…..слишком быстро.
Катя невольно всхлипнула, резко выпрямилась.
-Спасибо. Спасибо вам.- Больше ничего сказать не смогла, почти убежала прочь. Агеев снова провалился в  тяжелый еще сон.
Катя пришла снова вечером, после отбоя. Оставаться одной в кабинете, где на столе стояла фотография смеющегося во весь рот Женьки Васина сил не было. Больно тоже не было, хотя, как студентка мединститута, она могла примерно обрисовать себе нынешнее свое состояние и называлось оно шоком. Потом будет хуже, но она пыталась не думать о том, что станет с ней потом. Весь день она ходила словно в тумане, машинально осматривая раненых, которых привозили с местных стычек, мелких боев, не упоминавшихся в сводках новостей. Армия взяла подступы к Грозному, в честь этого персоналу лазарета пришлось выпить за победу, пока в перевязочной истекали кровью двое раненых. Она чувствовала, ей нужно узнать о Жене, иначе ее просто разорвет.
В палате, вернее в комнате захваченного блочного дома, отведенной под палату, лежало, тесно скучившись, восемь человек. Газеты трубили, что к этой войне армия подготовлена лучше, чем к прошлой, Кате сравнивать было не с чем, но вряд ли было что-то хуже гнилых, рвущихся прямо на ранах, бинтов. Хотя продовольствие поступало исправно, его сбрасывали с вертолетов, железная дорога не функционировала, чеченцы взорвали рельсы. Койка того солдата стояла у самой стены, документов при нем не было, она даже не знала, как его зовут. Она подошла к нему, легонько тронув за здоровое левое плечо.
-Вы уже спите? – он слабо вздрогнул, открыл глаза, угольями сверкнувшие в темноте.- Извините, просто…. Просто я не могу сейчас сидеть в кабинете. Расскажите мне о Жене. Как…..как он погиб?
-Зачем вам это? –отрывисто спросил он.- Лишние кошмары ночью.
-Вы….извините,- она смутилась еще больше,- я ….как вас зовут?
-Сергей. А о вас мы всем отрядом знали,- он улыбнулся.- Женька нас вашей тушенкой кормил. Сказал, вы ее контрабандой привезли. Лично готовили.
Катя неожиданно для себя тихо рассмеялась.
-Это он вам мозги пудрил,  тушенку его мать готовила. –Она вздохнула,- а полтора месяца назад она умерла. Я ему так и не сказала, дура.
-Вам-то за что себя винить? Он только о вас и говорил. Про свадьбу. А потом нас послали на задание. –он замер, переводя дух, вынужденный говорить короткими рублеными фразами, потому что говорить больно и каждый вздох, и каждое движение отзываются болью в разбитом теле.- Мы напоролись на духов. Простите…..их было слишком много.
Агеев не мог понять, почему все пошло не так, почему они так быстро вышли на боевиков. Почему никто не прикрыл их? Вертолеты прилетели, значит Журавль все-таки вышел на связь, что их так задержало? Почему все так глупо, тупо и до странности нереально?
-С вами еще солдата привезли, он умер позавчера,- проговорила Катя. –при нем только часы нашли.
-Бедный Груздь, -вздохнул Агеев.- он только на той неделе выменял часы у старшины, все уши мне прожужжал о них.
Мысли Кати метались из стороны в сторону, ей было уже невыносимо говорить с ним. Невольно вскипала глухая злость, почему он? Почему он, а не Женя жив? Почему, за что так несправедливо? Разве это честно?
-Извините,- она запнулась,- мне…мне надо идти.
-Он умер как герой,- прошептал Сергей ей вслед.- За Родину.
Катя старалась избегать Агеева, пока он валялся в лазарете. Она почти не заходила к нему, выпрашивая себе дежурства в другое время, в других палатах. Иногда она чувствовала, что даже взглянуть на него не сможет без боли и глухой зависти. Он был виноват перед ней тем, что жил, никому не нужный, жил, а остальные гнили в цинковых гробах! Она даже тела жениха не могла получить, его не нашли, вернее, постарались не найти, не желая вытаскивать из пропасти.
Он нашел ее, уже выписавшись и демобилизовавшись по тяжелому ранению в мае 2000 года. Катя о чем-то разговаривала с другим врачом, услышав шаги она обернулась. Невольно ее передернуло.  Агеев, еще бледный и не слишком твердо держащийся на ногах, притащил ей откуда-то букет простых полевых цветов поздней весны.
-Знаки внимания от пациентов принимаете, Катерина?- ехидно спросила ее собеседница,- Уже ухожу, не буду вам мешать!
Катя только раздраженно рукой махнула. Агеев усмехнулся.
-Должен же я хоть как-то отблагодарить вас. В конце концов, вы мне жизнь спасли.
-Это неважно,- отозвалась она.- Там неразбериха была, доктора осколком ранило, я его заменяла. Только и всего. Не стоило вам беспокоиться, мне не нужны цветы. Я их не люблю. Рада, что вы поправились. – она сухо проговорила несколько слов и, чувствуя, что больше не выдержит, резко развернулась и ушла в перевязочную. Агеев молча бросил цветы на землю.
В письмах домой он не говорил, что ранен, не желая зря пугать Игоря, а долгое молчание объяснял сильной занятостью. Сейчас, когда он поднимался по лестнице своего подъезда, его колотило от волнения. От злобы при виде нарядных людей и веселого голубого неба. От зависти, от страха. О приезде он не сообщил, не хотел, чтобы его встречали на людях. Из самолета вышли шесть человек, остальных вынесли в беловатых гробах, и толпа газетчиков окружила мертвецов плотной толпой. Агеева трясло, как он ни пытался отгородиться от всего презрительным молчанием. Он позвонил в дверь, уверенный, что ему не откроют.
Дверь распахнулась через пару секунд. На пороге стоял сильно сдавший за год, чуть поседевший отчим. Игорь на секунду замер, а потом повис у приемного сына на шее, тот невольно зашипел от резкой боли.
-Что с тобой? Тебя ранили? – взволнованно спросил Игорь. –Почему ты ничего не писал мне?
-Не считал нужным,- сухо ответил Сергей, проходя к себе в комнату и падая на койку, с наслаждением вытягивая ноги.- Все в порядке. Отец.- он закрыл глаза.

Часть вторая.
1.
Первые несколько дней Агеев, выпав из реальности, отсыпался на своей койке, раздраженно ругаясь, когда отчим пытался его растормошить. Из кухни изредка долетали ароматы чего-то более сложного в приготовлении, чем лапша из пакетов, которой они обычно питались. Очевидно, отчим научился готовить за год его отсутствия. Даже не полный год, Сергей демобилизовался преждевременно, по ранению, а это означало, что боевых ему не выплатят. Вместе с уведомлением об увольнении ему всучили документы на присвоение ему сержантских погон, как внеочередного звания и какой- то медали. Вернувшись, он закинул бумаги на антресоли, они ему были до лампочки. За стеной слышалось приглушенное бормотание телевизора и громкий веселый смех маленькой сестры, от которого у ее брата каждый раз раскалывалась голова. Он ее еще толком и не видел, отчим старался не пускать Асю к нему в комнату, все равно она сейчас была Агееву только лишним поводом для злости. Сам Игорь заходил к приемному сыну только чтобы спросить того, будет ли он хотя бы есть, и молча уходил, получив резкий отказ. Сергей бревном валялся на койке, когда не спал, устремив неподвижный взгляд в потолок, на котором изучил уже все трещины и паутину. В его комнате ничего не изменилось, за это в душе он был смутно благодарен отчиму, но не чувствовал ни сил, ни желания свою благодарность выразить. Лежа в полумраке, при каждом движении ощущая нытье еще не до конца заживших ран и тупую головную боль, он ни о чем не думал, мысли вяло бродили в голове, скользя по всплывавшим из глубин воспоминаниям недавних боев. Так было днем, пока отчим возился с трехлетней дочерью в соседней комнате, и телевизор глухо бормотал что-то об очередной смене власти в стране. А ночью Сергея затягивало мутное бледно-зеленое болото кошмара, тягучего, вязкого, бесконечного кошмара, от которого он не мог очнуться и до самого утра, в полузабытьи, ему мерещились заснеженные, уходящие острыми иглами в небеса, горы, разбитые минами дороги, в любой рытвине которых можно было схватить очередной фугас, конвейерный огонь духов по их колонне, когда с трех сторон пули молотили по грузовикам, как крупные градины. Пока он мог бороться, он молчал.
Вечером неизвестно какого по счету дня Агеев, хмурый и еле передвигающий от долгого лежания ногами притащился на освещенную ярким светом кухню и машинально открыл старый желтоватый холодильник. Там оказался купленный дешевый салат, хлеб и молоко для девочки. Молоко он трогать не стал, неожиданно вспомнив прибившуюся к ним в ночь перед боем кошку, так и пропавшую у старшины, взял хлеб и ледяной подмороженный салат и, прислонившись к холодильнику, принялся его поглощать, не совсем соображая, что ест. На кухню зашел Игорь, Агеев от неожиданности вздрогнул и уставился на отчима угрюмым взглядом.
-Рад, что наконец вижу тебя на ногах,- сухо проговорил Игорь, оттесняя Сергея от холодильника и заставляя того сесть за стол.- Тебе лучше?
Тот глухо откашлялся, прочищая горло.
-Я не болен, чтобы мне было лучше или хуже. Только голова болит. Давно я там валяюсь?- он откинулся назад на стуле, вытянув ноги. Игорь усмехнулся.
-Почти неделю, впрочем я знал, что дольше ты не выдержишь.  Когда я вернулся только с армии, еще со срочной, также залег на полторы недели, мать думала, я так и сдохну в нашей коммуналке. Потом надоело, вернулся на службу, уже насовсем. Тебе деньги выплатят?
-Понятия не имею, на руках ничего нет. Завтра придется идти в военкомат, там меня уже наверно похоронили. Приходили на меня извещения?
-Нет, только изредка твои письма,- с легким укором отозвался Игорь. –Потом тишина. До вас там доходили слухи о новом правлении и новых порядках?
-Какая мне разница до того, что тут творилось? – ответил Сергей.- У тебя водка есть? Выпить хочу, голова достала ломить.
Игорь невесело усмехнулся, ушел к себе, вернулся через пару минут и положил на стол перед Сергеем мятый полтинник.
-Я бросил пить после смерти Оли,- Сергей поморщился, Игорь вздохнул.- это все, чем могу помочь.
Агеев молча сгреб деньги, оделся и вышел. В комнате Игоря заплакала игравшая там Ася, он пошел к ней.
Сергей шел по вечернему городу, с трудом его узнавая. За неполный год город нацепил на себя неоновые разноцветные огни, попсовую музыку, долетающую из каждой подворотни, множество новых машин, крикливую рекламу на стенах домов, пеструю, хоть и слегка мешковатую одежду на людях, которых стало значительно больше. Стоял теплый вечер конца мая, полгорода тусовалось на улицах, на публичных танцплощадках, устроенных на площадях. Музыка завладела всем, хиты один за другим сыпались из динамиков автомобилей, перекрывая шум улиц. Трамваи неподвижно стояли запертые, людей поблизости не было. Стройка, год назад представлявшая собой разрытый котлован, превратилась в высоченный торговый центр, с огромной фотографией известной певицы на рекламном баннере. От рекламы несло гниловатой провинцией, изо всех сил стремящейся обогнать столицу. По обе стороны от новостроя торчали старые облупленные пятиэтажки, переходившие на выезде из города в дома на земле. В лесах стояли старинные ветхие домишки, оставшиеся откуда-то с восемнадцатого века, деревянные, полуразрушенные, но обязательно предоставляемые редким туристам как часть славного прошлого города. Асфальт остался тем же, на тех же местах темнели знакомые рытвины, Агеев невольно вздрогнул, вспомнив, сколько раз их БТР-ы и «Уазы» рвались, наскочив колесом на такой ухаб. Дома в центре, куда его занесло в бесцельном блуждании, тускло серели в вечернем темном небе, освещенные только огнями своих окон, зато на дорогах кипела жизнь. Реклама баров и ночных ресторанов неслась отовсюду, их здесь было больше, чем людей. Громадная гостиница, отстроенная еще в прошлом веке, сияла наведенным лоском и позолотой, привокзальные улицы были забиты потоком машин в нестройной кричащей клаксонами пробке. Во дворах стояла так нужная ему тишина и темнота, и на лавках и скамейках толпами торчали малолетки, потягивая пиво из бутылок. Малолетки были ему до лампочки, он не знал, куда себя деть, где укрыться от давившего на мозги шума города, корчившего из себя громадный мегаполис.
Агеев, шатаясь по центру, набрел на ночной клуб, куда и зашел. На входе его встретил угрюмый амбал, неодобрительно покосившийся на непонятного посетителя, но пропустивший, убедившись визуально, что при том нет оружия. В клубе темнота была щедро расцвечена все тем же неоном красного, желтого, зеленого цветов, пол пульсировал от ритма музыки и ритма тел, танцующих какую-то идиотскую пляску. За ближайшим столиком сидели две девушки, одетые в неестественно яркие наряды и так же раскрашенные. Они приветливо улыбались ему. Сергей молча подсел к девкам, глядя куда-то сквозь них.
-О чем думаешь? – спросила одна, он встретился глазами с ней. Сверкающее серебристое платье красиво облегало точеную фигуру, но лицо было уже помятым от беспорядочного образа жизни. Вторая девушка была немного старше, она смотрела на него, явно гадая, сколько им может дать этот одетый в бесформенную куртку неопределенного цвета клиент. Агеев усмехнулся.
-Да вот, думаю, не согласитесь ли вы пойти со мной,- делано весело сказал он.- Я тут неподалеку снимаю квартиру, скоро подтянутся мои друзья. Могу обещать прекрасный вечер.
Первая девушка загорелась, уже готовая кивнуть, но вторая резко отозвалась.
-Нет уж, Аня, я против такой компании.
-Разве ты проводишь ночи в одиночестве? – смеясь, спросил Сергей, однако глаза он подделать не смог, и девушка невольно внутренне поежилась от их остановившегося ледяного взгляда. Она поднялась и потянула за собой товарку.
-Ты откуда такой, красавчик? – настороженно спросила она.- С Афгана, с Кавказа?
-С Ханкалы,- мрачно ответил он. – Чечня. Ну и что?
-А то, что знаем мы вас, таких,- отрезала девушка,- Притащишь нас в развалюху, позовешь дружков, сначала напьетесь до точки, а потом начнете за нами с ножами гоняться и орать, как вы там защищали Родину, пока мы спали со всеми подряд. Нет, давай уж сразу мы признаем, что сидели здесь крысами и мирно разойдемся! Нам с Аней сдвинутых на голову чеченцев не надо!
-Я один,- сознался он, делано улыбаясь,- и пальцем вас не трону, обещаю.
-Ага, до первой рюмки,- фыркнула та,- а у тебя деньги хоть есть? Нет, так вали отсюда, а то мы охрану позовем.
-Твари,- мрачно прошипел мгновенно вспыливший Сергей.- Сами пошли вон, пока я мозги из вас не вытряс. Первый раз вижу, чтобы такие как вы воротили нос от клиентов и выбирали, где и с кем им спать!
Девки испарились, что-то оживленно объясняя бармену за стойкой. Тот вразвалку подошел к развалившемуся за столиком в одиночестве Сергею.
- Парень, какие-то проблемы?- недовольно осведомился он. Агеев показал ему полтинник.
-Принеси мне литр,- резко приказал он.- Чтобы я напился и не видел вашего долбанного бара. Живо!
Бармен, поняв, что лучше не связываться, принес две бутылки водки. Агеев молча наливал себе стакан за стаканом, разговаривая сам с собой.
-Это за тебя, Леха,- говорил он, видя перед собой их сержанта Коновалова, с которым они мерзли под Гудермесом, пока город жарился в огне авианалетов.- Как тебе там, Леха, что ты мне не отвечаешь, тварь? И ты тварь, и я тварь, а они, все, мрази, такие же как мы. Видел ангелов, Леха? А мы не ангелы, парень, мы темные твари, и нет нам доверия, ни здесь, ни на небе, ведь твари не ходят в белом, помнишь, как мы пели эту песенку? Там тебе дают петь, Леха? Где все наши, где мы их потеряли? Где Комар, которого ты тогда припорол на обрыве под аулом? Где Сашка Заяц, которому запихали голову в кишки, чтобы он мог увидеть свое дерьмо, где мы все, а?! За тебя, Сашок, за тебя, Звонарь, звони на небе своей башкой с анекдотами! Чего они все поют, есть дух и он внутри, есть слово «надо», оно живет, ничего здесь не живет, и там ничего нет, и, черт, как я вам завидую, пацаны, что вы сдохли и гниете под скалами, а я трепыхаюсь тут. И никакого духа, шальные беспечные ангелы. А я аггел, я не ангел, и нет мне доверия. Что так бледен, Леха, в раю не кормят, а? – он плакал, и слезы стекали ему на нос, несколько раз сломанный, кривой и длинный, а он тупо смеялся сам себе, не обращая внимания на музыку. Он снова опрокинул в себя стакан, сообразил, что он пуст, водка кончилась, а денег больше не осталось. Он встал, сильно шатаясь из стороны в сторону, поплелся к выходу, натыкаясь на людей, ругавшихся вслед, но у него еще хватило ума не поднимать свару, просто уйти. Ночной воздух ему был безразличен, он тащился наугад, смутно пытаясь сообразить, в какую ему идти сторону, и где он живет, а рядом с ним шла толпа бледных окровавленных мертвецов, и пробивавшаяся сквозь тучи майская луна играла на их лицах. Он видел всех до последнего волоска четко, они шли за ним, не собираясь отставать, он кричал и махал руками, пытаясь прогнать их, а они смеялись ему в лицо, смыкая вокруг свое кольцо.
Он не помнил, как доплелся домой к утру, и провалялся на своей койке снова весь день. Вечером он, в упор не видя Игоря, потребовал денег снова. Игорь пробормотал, что ходил в военкомат, Агееву выплатили задержанное жалованье. Сергей навис над отчимом, требуя денег, тот в конце концов ударил кулаком по столу, Агеев в ответ молча отпихнул отчима в сторону вместе со стулом, прошел  к тому в комнату, перепугав Асю, выгреб из кармана пиджака сотню монетами и ушел опять. Он нашел где-то приятелей, с которыми пил до утра, накупив водки из ларька, пили, не закусывая. Поминая ушедших друзей. А мертвецы не отступали, кошмары становились ярче и ясней, и единственный способ от них избавиться был нализаться до пьяной комы. Приятели болтались по рюмочным города, выбивая себе водку, перебиваясь случайными заработками, и спуская их до копейки. Домой Агеев не возвращался, отсыпаясь после ночи на съемной общей хате, на самой окраине города, у реки. Утром мертвецы свешивались над ним, шипели ему в уши проклятия, заставляли забиваться в угол, трястись крупной дрожью и плакать. В таком скрюченном, испуганном и жалком виде его находили собутыльники, расталкивали и все начиналось снова. Ненавидевший смех Агеев теперь был жалок, как побитая и выгнанная собака, он, мучаясь с похмелья, понимал это, но ничего не мог и не хотел делать. Его донимали призраки днем и ночью, в кошмарах он видел собственную смерть, и присоединялся к друзьям, и всхлипывал, просыпаясь, от обиды и нереальности желанного тяжелого сна. На подработках он сорвал себя вконец, иногда был вынужден лежать целыми днями, боясь пошевелиться, так сильно болели грудь и плечи, куда его прошили пули. Его бесила и доводила до отчаяния собственная слабость и собственная жизнь, и спасения он искал на дне бутылки.  Он с друзьями подкараулил у клуба тех девок и взял с них свое, избив после до беспамятства. В те дни ему было наплевать, он спал со всем, что двигалось и могло кричать, извиваясь под его ударами. Бил он, едва проснувшись, бил, убегая от стоящих за спиной мертвецов.
Изредка приходя домой за деньгами, он видел испуганные глаза трехлетней сестренки, плачущей при виде того чучела, в которого он превратился. Он обкрадывал сам себя, найдя выплаченные себе деньги и угощая на них собутыльников целый месяц. Игорь безуспешно пытался повлиять на свихнувшегося по-настоящему пасынка, приходившего в ярость от любого, даже случайно брошенного в его сторону неодобрительного взгляда.
Агеев стоял у стола отчима, пересчитывая мятые купюры. Денег набиралось чуть больше полтинника, восемьдесят. У его ног копошилась Ася, уже умевшая говорить, но предпочитавшая еще лепетать.
-Поиглай, дядя,- пропищала она, картавя,  весело глядя на него. Сергей, озлобленный тем, что его оторвали, нагнулся к ней, дыхнув на сестру перегаром.
-Пошла отсюда, мелочь! – прошипел он, обшаривая шкафы в поисках заначек. Девочка побежала за ним.- Ах ты, тварь! – он поддел ее ногой, отпихивая в сторону, Ася упала и заплакала. Он толкнул ее снова, она заревела еще громче.-  Да заткнешься ты или нет?!- Агеев сгреб кричащего ребенка в охапку,- Смотри на меня, в глаза смотри, мразь! Не отворачивайся! Куда твой папаша дел мои деньги?
Девочка, стиснутая стальными лапами, плакала и билась, вынужденная смотреть на него, не отводя глаз. Небритый, колючий, он жутко пугал ее.
-Дядя, пусти! – пропищала она.- Папа тебя убьет.
-Да ну? – заржал Агеев.- Где он? Пусть сам сдохнет!- он сжал ребенка еще крепче, готовый придушить девочку в любой момент. К затылку Сергея прижалось холодное дуло, он вздрогнул.
-Отпусти ребенка, тварь!- холодно отчеканил вернувшийся с работы Игорь. Он теперь не расставался с оружием. –Сейчас же!
-Пошел ты!- Сергей услышал звук взводимого курка.- Думаешь, мне страшно? – прошипел он.- Ну, давай, стреляй, добей меня! Чего встал, я же прошу тебя, окажи милость! А твое отродье сдохнет вместе со мной!
Он развернулся к отчиму, стискивая плачущую сестру. Игорь дернул рукой в сторону и выстрелил. Грохот оглушил Агеева, он невольно разжал руки, Игорь сильным ударом повалил противника, подхватил заходящуюся в крике девочку и унес ее на кухню. Уложив Асю спать, он вернулся к еще оглушенному Сергею, кое-как дотащил того до его комнаты и свалил там на пол, как мешок, предоставив самому себе.
Утром следующего дня, проспавшись, Агеев наконец сообразил, где находится, и побрел на кухню в поисках хотя бы ледяной воды. Сфокусировав мутные глаза, он обнаружил сидящего на стуле Игоря и хрипло засмеялся, вспомнив вчерашнее.
-Ждешь, что упаду в ноги и стану молить о прощении? –саркастическим тоном спросил он.- Дорогой отчим, умоляю, прости за то, что вчера тебя обокрал и чуть не грохнул твою ненаглядную доченьку, с которой ты сидишь все время, не видя нормальных людей в упор.- паясничал он, прижав ко лбу бутылку с водой, хоть немного охлаждавшую кожу.- А я не буду унижаться, я никогда ни у кого не просил прощения, и мне на тебя наплевать. Как и тебе на меня. Как и всем наплевать на меня.
-Мне просьбы о прощении не нужны,- отрезал Игорь.
-Естественно,- нагло ухмыляясь, ответил Сергей.- ты не сможешь выгнать меня отсюда при всем желании, часть квартиры принадлежит мне, так что изволь терпеть и молчать в тряпочку, как ты частенько это делал! Бывшему капитану ракетных войск проблемы не нужны, да? Можешь не отвечать, и так ясно.
-Ты считаешь меня настолько скотиной? Я не собираюсь ниоткуда тебя выгонять, я хочу тебе помочь
Агеев метнулся к отчиму, вперив в него безумный взгляд бешеного зверя.
-А мне не нужна ничья помощь! – отчеканил он.- Я и сам прекрасно смогу загнать себя в могилу, а ты пальцем не пошевельнешь. Ты всегда заботился только о своей репутации, идеальный муж, идеальный отец,- злобно шипел Сергей,- а помнишь, когда меня кололи заточкой любимые одноклассники, что ты сделал? Замял дело. И сейчас ты не допустишь, чтобы кто-то узнал о твоих проблемах, вдруг подросшая Аська подумает, что у нее плохой папа!
-Сергей, успокойся и выслушай меня! – крикнул Игорь, не сдержавшись, потом заговорил уже более спокойным голосом.- Я понимаю, через что тебе пришлось пройти, и что сделала эта жизнь с тобой, но это не повод убивать себя!
-Нет, ты не понимаешь,- холодно отозвался Сергей,- ты ничего не понимаешь. Откуда? Тебя там не было. ТАМ. Ты не видел взорванные автобусы под Ханкалой, набитые трупами русских, ты не участвовал в карательных операциях, когда мы выжигали целые села, потому что возле них попадала под обстрел наша колонна. Ты не разговаривал с другом, а через минуту его срезала пуля. Ты не видел, как нашим парням засовывали их головы в их же кишки, потому что они не согласились на обрезание и переход в мусульманство, ты не дрался в окружении. Кто ты для меня? Никто! Что ты знаешь обо мне? Ничего!
Игорь неожиданно снисходительно улыбнулся, взбесив Агеева еще сильнее, но тут же взял себя в руки и резко проговорил.
-Я не был в Чечне, но я хоронил своих парней, пацанов моего взвода, хоронил их пачками под Кандагаром, когда мы горели в танках, обстреливаемые со всех сторон, и не могли оказать сопротивление. Ты считаешь меня тыловой крысой, что ты обо мне знаешь, щенок?! Я не всегда сидел на синекуре, как ты называешь пост капитана ракетных войск в части, спрятанной в этой чертовой лесостепи, куда меня загнали почти сразу после 1983 года. Нас толпами гнали тогда в Афган и хуже места мы не видели. Я видел столько смертей, что боялся потом засыпать, я ложился на пол, вернувшись домой, даже когда моя жена ставила на плиту сковороду, потому что мне казалось, что вот-вот будет взрыв. А она смеялась,- с горечью добавил он.-  Из-за этого, из-за того, что я бил ее, мы развелись, я уехал с частью сюда. Пока не встретил твою мать, парень. Ты для меня – то немногое, что осталось от нее, от Ольги, ты и Ася, и как бы тебе не хотелось, я никуда не уйду.
Сергей несколько секунд молча смотрел на отчима, он ему не верил. Не хотел доверять никому. Зачем, если друг либо подставит тебя, либо умрет, нанеся удар еще большей силы, ведь ты успеешь к нему привязаться, так зачем?
-Они все погибли, наши парни.- глухо сказал он наконец.- С моего курса двадцать человек осталось, мы иногда виделись. Что мне эта жизнь? Я устал, Игорь, устал, я больше не хочу страдать. Не хочу видеть лица мертвецов, меня окружающих, не хочу умирать в кошмаре каждую ночь, и, просыпаясь, топить память в водке. Мне надоело доказывать, что я не труп, что я еще хочу жить. Надоело все время что-то кому-то объяснять и доказывать, всем плевать и мне плевать. Я только хочу, чтобы меня оставили в покое, чтобы от меня отвязались, неужели это так много!- закричал он жутким пронзительным воплем.- Уйдите от меня все, уйдите!
-Ты говоришь, что знаешь жизнь, но какой же ты все-таки еще мальчишка, Сергей, проговорил Игорь, чувствуя, что его слушают.- Тебя ударили один раз, и ты уже готов сдаться, крича, что боишься мертвецов. Они никуда не уйдут, твои воспоминания, тебе придется жить с ними. Скажи, что такое жизнь? Не знаешь? Жизнь –это и есть схватка, жизнь –это волчья тропа, по которой нужно пройти, оскалив зубы, но при этом остаться человеком. Ты не унижаешься передо мной, ты жалок для самого себя. Ты глупый щенок, которого бросили в воду и оставили там, выплывет, не выплывет. Не нужно учить меня, я знаю, что это такое. У тебя не осталось слез, ты их пропил, если ты считаешь себя эгоистичной сволочью, это твое дело, но подумай и о нас. Я не вечен, когда я умру, кто останется с Асей? Ты достаточно убиваешься по мертвым товарищам, Сергей, сегодня пятнадцатое августа, хватит! Если вся жизнь для тебя стала войной, так дерись с ней, а не сиди тут и не плачь, что тебе все надоело и ты хочешь покоя! Покой будет в гробу, но не здесь, не в этом собачьем мире, который я ненавижу так же сильно, как и люблю. –он замолк, потом медленно заговорил снова.- Знаешь, когда я был ребенком, еще младше тебя, я жил далеко отсюда, под Брянском. Там много болот и много лесов, пацанами мы не вылезали из чащи. Раз мы ушли довольно далеко, за болото, наткнулись на старую гнилую гать через очередную трясину, и на заброшенную сторожку охотника или лесника, я не знаю. И все заросли вокруг были усыпаны  довольно крупными мясистыми красными ягодами. Нас, человек пять, мы ходим по лесу с утра, голодные, конечно, мы набросились на те кусты, объев их подчистую. Вернулись домой сытые, а потом, часа через полтора, начался такой ад.- Игорь усмехнулся.- Пришлось загреметь в больницу где-то на неделю. Бузина там росла, волчья ягода. Перезрелая уже, мы ей и отравились. До сих пор помню ее вкус, резкий, вяжущий, кисловатый, но тогда такой желанный. А потом лежишь в больнице и так страшно, внутри все горит, вдруг умрешь, и те ягоды станут твоим последним обедом? Не думай, что я хочу походить на мудрого отца, рассказывающего сыну поучительные истории, это герой не моего романа, сам знаешь. Но я старше тебя и имею право на это. Жизнь такая же, как та бузина, противная, вязкая, кислая, горькая, но , в конце концов, только она у тебя и есть. Пусть и волчья, но все-таки ягода.
Агеев почему-то вспомнил далекий, оставшийся в прошлом, холодный день, когда он, еще подросток, изливал душу бывшей учительнице, а тогда уже уборщице. Тогда он мог плакать, сегодня не находил в себе сил на это. Он мог только стоять и смотреть на отчима сухими воспаленными глазами.
2.
Ты открывал ночь
Всё что могли позволить
Маски срывал прочь
Душу держал в неволе

Пусть на щеке кровь
Ты свалишь на помаду
К черту барьер слов
Ангелу слов не надо

А мы не ангелы, парень
Нет, мы не ангелы
Темные твари
И сорваны планки нам

Если нас спросят
Чего мы хотели бы
Мы бы взлетели
Мы бы взлетели

Мы не ангелы, парень
Нет, мы не ангелы
Там на пожаре
Утратили ранги мы

Нету к таким не любви не доверия
Люди глядят на наличие перьев

Мы не ангелы, парень


Сотни чужих крыш
Что ты там искал, парень?
Ты так давно спишь
Слишком давно для твари

Может пора вниз
Там где ты дышишь телом
Брось свой пустой лист
Твари не ходят в белом

А мы не ангелы, парень
Нет, мы не ангелы
Темные твари
И сорваны планки нам

Если нас спросят
Чего мы хотели бы
Мы бы взлетели
Мы бы взлетели

Мы не ангелы, парень
Нет, мы не ангелы
Там на пожаре
Утратили ранги мы

Нету к таким не любви не доверия
Люди глядят на наличие перьев

Мы не ангелы, парень….

В Сержень-юрте Агеев научился играть на гитаре, за которой теперь коротал вечера, монотонно бренча себе под нос принесенные с гор песни. Он поставил себе четкую цель: завязать с водкой и тягу к спирту перебарывал музыкой, так же, как и зов крепких сигарет, контрабандой которых занимался их старшина в свое время. Дома курить было нельзя, сестра начинала плакать. Лично Сергей считал мелкую плаксой и размазней, ревевшей по любому поводу, что и высказывал не раз отчиму. Игорь усмехался и говорил, что она все-таки девочка, к тому же очень маленькая. Война отшибла у Агеева нормальные человеческие чувства, теперь они постепенно просыпались снова, он опять казался среди других парней обычным пацаном, немного резким и дерганым, изредка смеющимся без причины и здорово играющим на гитаре, и подшучивающим над сестренкой, считая, что она маленькая слишком долго, пора взрослеть. Так он и говорил четырехлетней девочке, иногда играя с ней, отрываясь от подготовки к парам. О его загулах они с отчимом не говорили, тема была свежей и болезненной для Агеева, как обычно державшего все в себе.
Восстановившись из академки на курсе, Агеев перед самым началом учебного года подал заявление о переводе на химический факультет технического института на второй курс, уйдя из юридического. Взяли его без вопросов, как и еще нескольких пришедших с ним парней. Они на курсе были единственные пришедшие после армии, после горячей точки, двое имели медали и офицерские погоны, еще трое служили в интендантах, один был летчиком, прыгал с горящего вертолета, лишился руки. На химфаке они сбились в одну стаю, свысока глядя на путавшихся под ногами тыловых крыс, и не принимая их во внимание. Окунувшись с головой в любимую химию, Агеев понемногу оттаивал, уже не вскакивая по ночам после кошмара и не просиживая остаток времени до будильника на кухне, боясь заснуть снова. Сигаретный дым не могло скрыть даже распахнутое настежь окно, Асю просквозило, она заболела, и отчим поставил вопрос ребром.  Портить едва наладившиеся отношения с единственным оставшимся родственником Сергей не хотел и покорно глушил жажду курева кофе, леденцами и гитарой. Изредка они с парнями выбирались в город, отмечали памятные только им даты. Они воевали практически в одних местах, Илью Новикова сбили как раз над Ханкалой, Гришка Зенин и Миха Рогоз штурмовали перевал Исты-Корд, только уже в самом начале марта 2000, когда там сгинула псковская рота, были знакомы со многими из тех парней, знали капитана Крючкова. Парни наперебой ругали комбрига Стручкова, уведшего к Грозному 12 бригаду, оставив несколько рот в окружении. Стручкова увидели в газете, на первой полосе, в апреле 2001, когда активные действия в горячей точке закончились, ему дали генерал-майора, он натужно улыбался в камеру и давал длинное интервью. В газету завернули купленную к пиву рыбу и послали генерала подальше. Парни пытались сбежать от воспоминаний в учебе, преподы это видели, о КТО знали и особо не придирались, закрывая глаза на ежесессионные загулы Ильи и Мишки и постоянные стычки Агеева с однокурсниками и братвой с улицы. Сергей не выносил, когда ему в лицо смеялись над войной, называя ее контр-террористической операцией, которую даже в расчет брать не надо, не мог он слушать и как оскорбляют его друзей. А гражданские смотрели на них косо, угадывая вернувшихся с гор парней по глазам. Как бы не научился снова Агеев улыбаться и выглядеть невозмутимым, его выдавали глаза: холодные и пустые, как тоннели метро, вспыхивающие злобным огнем при любом намеке на посягательство на его территорию, его личное пространство. С деньгами в маленькой семье было туго, Сергей, и раньше плевавший на одежду, расхаживал чуть ли не в лохмотьях, подчеркнуто снова противопоставляя себя остальным, превращая институт в подобие своей бывшей школы, и был вполне доволен этим. Любой намек хотя бы на его внешний вид означал драку, в которой Агееву с первой секунды сносило крышу. А драться он умел, видя в любом обычном парне боевика с Аргунского ущелья и вкладывая в удары всю свою ненависть. Он оттачивал свою злобу и старательно взращивал ее, подтвердив свое звание КМС по боксу и став в конце третьего курса мастером этого вида спорта. Тогда в городе, на волне продолжавшихся боевых действий, повсюду стали возникать секции скалолазания и тиры, где тренировались бывшие контрактники, и Сергей, когда-то смотревший солдатам в рот, теперь сам стал одним из них. Мишенями в тире служили раскрашенные фанеры, но стреляли борзые бойцы отчаянно, всаживая в десятку обойму за обоймой, почти не целясь, и каждый в эти минуты оказывался не в закрытом помещении, а там, там, куда их неудержимо влекло. Война не пугала двадцатилетних парней, превращенных ею в волков, им не хватало ее. Многие вернулись инвалидами, с вдребезги расшатанными нервами, снесенными мозгами и обозленным самолюбием. У парней не было причин любить очередную власть, обходившую их мертвым молчанием. Ветеранов афганской и первой чеченской кампаний как-то отмечали, хотя бы бесплатным проездным, участников второй чеченской без зазрения совести открыто посылали подальше. В августе 2000 под воду ушла новейшая подводная лодка «Курск», утонула громадная куча денег и руководство страны на волне трехдневного траура думать забыло о войне на Кавказе, потом последовало несколько терактов, обвалов в горах, погребших под собой двенадцать мирных русских и осетинских сел. В сентябре 2001, пока Агеев утром собирался в универ, телевизор показывал кадры взрывов в Америке, где разнесли башни Всемирного торгового центра. Башни падали столь ненатурально, что Сергей и Игорь сначала думали, что Голливуд снимает очередной боевик, и содрогнулись только, когда показали бесконечные ряды трупов на подстриженной аккуратной зеленой траве. Теракт обсуждали в прессе целую неделю, психи в универе ждали конца света, улицы заполнили кинологи с собаками, особенно лютовавшие на вокзалах, автобусном и железнодорожном. Желая показать соболезнования братьям-американцам, о которых некоторые двоечники слыхом не слыхивали, кто-то из журналистов выступал, завернувшись в звездно-полосатый флаг, а шоу-бизнес сколачивал хиты про боевиков. Чечню забыли окончательно, сплавив сломанных ею парней в психушки и тюрьмы, куда многие попали, уйдя в теневой мир криминала. Мощная подготовка вознесла парней в положенцы, в слуги воров в законе, город украсился роскошными «кадиллаками», «роллс-ройсами», «мерседесами» преимущественно черного цвета, с тонированными окнами. А потом начались расправы, ежедневные перестрелки, как в 1996, людей убивали, когда они выходили в магазин за хлебом, а попса и народившийся шансон пели дифирамбы бандитам, их финансировавшим. В ход пошел «Владимирский централ» Круга, «Белый лебедь» «Лесоповала», куча блатных хитов про Кресты и Матросскую тишину. В 2003 началась война в Ираке под предлогом серии терактов, телевизоры показывали казнь Хуссейна во всех подробностях, как дешевое телешоу. Ежечасно можно было услышать как кого-то сожгли или подорвали в собственной машине.  В спальные районы города боялись соваться, боялись вечером пройти по улице. И снова пили, и снова кутили, забивая страх дымом сигарет и прокручивая ушедшие в народ песни «Кино» на кассетах магнитофонов. Город опьянел. Вчерашняя школота, оборзевшая в конце 90-х, была надломлена окончательно, побывав в чеченской мясорубке и ненавидела всех, кто вставал перед ней на пути. Пацаны без нервов, привыкшие убивать, участвовали в кровавых замесах братвы, крали воровские общаки, делили территорию. Они не считали себя зверьми, сама жизнь делала их такими. С экранов улыбался «Брат», вечно ищущий правды, которой ни у кого не было. Не мы такие, жизнь такая – этот девиз стал кредо этого поколения, готового порвать любого, кто против них. Снова всплыла полузабытая свастика, мелюзга в школах малевала черные кресты на пальцах и на каждом повороте кричала «Хайль Гитлер», одурманенная боевиками с телевизора и почти бесплатной наркотой. Хмельное веселье захлестнуло всех, кутите, сколько влезет, все равно убьют. Наркота сгладит горечь поражения и деградации, а ее подсовывали повсюду, подмешивая в кофе и набирая рядовых в бесконечную армию должников дозы. И молодежь сходила с ума с упорством обреченности. Угар войны не долетел до деревень, затерянных в лесостепи, в селах время остановилось, их никто не брал в расчет, и они медленно гнили и пустели, не нужные ни стране, ни покидавшим их отпрыскам.
 Илья и Гришка, на последних курсах института, пристрелявшись и накачав мускулы в ежедневных тренировках, ушли к братве на окраины, Илью вскоре застрелили при очередном переделе небольшой сети ресторанов. Гришка, похоронив друга, замкнулся окончательно, но ни от кого на химфаке не укрылась его новая машина и отличная одежда. Зенин зарабатывал хорошие деньги, благодаря своей винтовке, с которой не расставался. Уйти в солдаты удачи он предлагал и Рогозу с Агеевым, но те дали твердый отказ. Мишка Рогоз на пятом курсе встретил, как он говорил, свою любовь. Учитывая, со сколькими девками он успел переспать, в это не очень верилось, тем более, что и Виолу он встретил в баре. Однако Рогоз не шутил, вместе с Агеевым они, раздобыв на рынке пистолеты, наехали на  сутенера Виолетты, схватились с его парнями, но девушку отбили, хоть и загремели оба на пятнадцать суток. Дальше дело не пошло, сутенер, которого прижали хозяева, согласился отстать и отдать девку. Сияющий Рогоз чуть ли не из участка повел Виолу в ЗАГС, увязавшийся за ними Агеев напросился в шаферы, попав на добрую половину свадебных фотографий. Так что Мишке теперь было не до разборок и стрелок. Сам Агеев, лелеявший мечту о работе в органах, не желал бросаться в омут, имея на руках пятилетнюю сестренку, уже показывавшую неплохой ум, став одной из лучших в своем детсаде. Ася мертво приклеилась к брату, заставляя его ей читать, не признавая здесь даже отца. Агеев мрачно представлял, на какое посмешище он похож, сидя с маленькой девочкой на коленях и читая ей книгу сказок.
Практически сразу же после армии Сергей подал документы на факультет иностранных языков, имея еще со школы весьма скудные познания в английском. Эту оплошность он ликвидировал довольно быстро, торча на кухне, где лампа была лучше, чем в его конуре, до поздней ночи и обкрадывая холодильник, чтобы не уснуть над учебником. На инъязе учились четыре года,  так что, заработав за время обучения кучу проблем с начальством обоих факультетом, милицией, и отыскав в среде бывших чеченцев пару хороших приятелей( Агеев предпочитал шарахаться от самого слова «друзья»), он все же окончил институт с двумя красными дипломами очного обучения, благодаря инъяз за вечернюю форму посещения и проклиная на чем свет стоит всю систему образования в целом и себя в частности. Два диплома отхватил себе и Рогоз, с которым они и отмечали свое освобождение из института почти до самого утра. Шел дождливый май 2003 года, Сергей, открыто любивший сравнивать себя с волком и гордившийся этим, оттаял внешне, сохранив звериную силу внутренне, превратившись в высокого, хорошо сложенного парня, с диким пристрастием к самому удобному черному цвету, довольно сухого и холодного, слегка смягчавшегося только в тесном кругу людей, которым мог доверять хотя бы наполовину. Он, верный разработанному еще в детстве плану, искренне считал, что жизнь постоянно бросает ему вызов и единственный способ победить- бросить перчатку в ответ. Самоуверенный до сумасшествия, он словно лез на рожон, откровенно гордясь собой.
В июне отчим слег. Еще довольно молодой, он ни разу ни на что не жаловался, только смеялся редким попыткам пасынка выяснить что-нибудь о его здоровье. Не говорил и теперь, свалив Асю на ее брата, а сам мотаясь по городским больницам. Сергею надоела неопределенность и он прямо спросил Игоря, что происходит.
-Какая тебе разница?- сухо ответил тот, листая купленный недавно медицинский справочник. За минувший год Игорь здорово сдал, на желтоватом лице ясно обозначились морщины, он даже по лестнице поднимался с одышкой, но признаваться себе в проблемах не желал. Тем более кому-то еще.- Скоро Аську забирать из садика, одевайся уже.
-Не уходи от темы,- отозвался Сергей.- что тебе опять сказали в больнице?
Игорь криво усмехнулся.
-Если тебя это обрадует,- едко сказал он,- то у меня нашли рак желудка. Третья стадия. Сначала два раза проверили, вдруг анализы перепутали, оказалось, нет, все правда. Предложили операцию, я отказался.
-Давно предложили?- Сергей ощущал себя полным идиотом.
-Месяц назад,- Игорь делано улыбнулся.
-Почему ты мне ничего не сказал? Мы…мы же не чужие люди. – Агеев с трудом справлялся с раздражением.
-А зачем, ты-то чем поможешь? У тебя своих дел хватает, тебе я не нужен. Как и никто не нужен. Сегодня мне сказали, что делать операцию уже бессмысленно, выписали чертову кучу таблеток, кроме тех, что я и так принимаю. Втихаря пью, чтобы тебя не злить лишний раз. К тебе же не подступишься, на кривой козе не подъедешь.
-Не надо меня опять обвинять непонятно в чем,- гордо ответил Сергей.- Я не виноват в твоей болезни, ты сам должен был сразу лечь в больницу, а не тянуть до последнего. Что-то можно сделать?
Игорь развел руками.
-Если ты меня поймешь, Сергей,- проговорил он,- я не шел в больницу из-за Аси, хотел, чтобы она запомнила, что у нее был папка, любивший ее. Пусть у дочки останутся воспоминания о веселом и здоровом отце, а не о подкрашенной кукле на больничной кровати и потом еще в гробу. Вещи свои я уже собрал, поеду в больницу прямо сейчас, я просто думал, что ты домой еще не вернешься, вы же там посидеть с парнями хотели, я не стал мешать.
Агеев вскипел.
-Черт, ну не заставляй меня чувствовать себя свиньей, не строй из себя идеального святошу, который даже умирать пойдет в одиночестве, чтобы никому не мешать!- раздраженно прошипел он. –Ты же еще хуже меня, не думай, что я буду рассказывать Аське о тебе, как о легенде.
-Я и не прошу об этом, - проговорил Игорь.- Не нужно навещать меня в больнице, не приводи дочь ко мне. Можешь ей ничего не рассказывать, скажи там, что я уехал в командировку. Вот только как ты обойдешься без меня?
-Я не девушка, чтобы обходиться без тебя,- цинично отозвался Сергей.- О главном не беспокойся, я не допущу, чтобы с Асей что-то случилось.
Снова они с Игорем увиделись только в конце июня, когда из больницы позвонили Сергею и попросили приехать немедленно. В коридоре его настигла женщина, оказавшаяся врачом.
-Ваш отец вчера впал в кому, его состояние безнадежно. В себя он уже не придет, я позвонила вам, чтобы вы могли попрощаться с ним. Он в седьмой палате, дальше по коридору,- она замолчала, видя, что посетителю нет до нее и ее объяснений никакого дела. Она его здесь видела впервые, даже удивилась, узнав, что у Игоря Госсена вообще имеются родственники.
Серей осторожно вошел в полупустую палату. Два ее постояльца дремали, отвернувшись от двери, койка Игоря стояла слева. Отчим за неполные три недели высох, как щепка, лежал неподвижно, на желтом морщинистом худом лице не проступало никаких эмоций, и только негромкое попискивание кардиоаппарата говорило, что в истощенном непрерывной болью теле еще осталась жизнь. Агеев присел на край койки, не зная, куда себя деть. Он был растерян, и это его раздражало. Сам он не ответил бы, какие чувства сейчас испытывает. Его охватывала невольная брезгливость и пренебрежение при виде высохшего тела отчима, и некий, идущий изнутри, страх дотронуться до этого тела, похожего на желтый сморчок, страх оказаться здесь, в таком же положении, в такой же вонючей общей палате, лежать и слышать вокруг себя стоны и хрипы безнадежно больных и видеть фальшивые улыбки родственников и заверения в том, что все будет хорошо. Игорю можно было позавидовать, он наполовину уже не принадлежал этому миру, ему было наплевать, кто и что его окружает. Сергей не верил в жизнь после смерти и прочую гуманитарную дребедень, как он это называл, не любил вести рассуждения о том, что видится человеку на пороге смерти. Изучая химию, он знал, что человек, по сути, только мешок с требухой, кровью, костьми и нервными окончаниями, и все это отмирает в течение нескольких часов после смерти мозга. Соответственно, нет возможности убедиться в том, что в кожаном мешке, именуемом сердце, есть душа, которая, пока тело находится в коме, смотрит на него со стороны. В двадцать два года Агеев не раз играл со смертью, забавляясь собственной жизнью, как непослушный избалованный ребенок, и не видел никакого света в конце тоннеля, как и самого тоннеля. Со стороны, сейчас, сидя у койки отчима, он выглядел отстраненным, равнодушным и погруженным в свои мысли, но как бы он не усмирял себя, Сергей дорого отдал бы, чтобы ощутить в эту минуту реальное равнодушие, а не прятаться под давней, приросшей к лицу, саркастической маской.  Он не был особенно близок с отчимом, но тот долгое время оставался нитью, связывавшей Агеева с матерью, если она была человеком, который хоть что-то для него значил. Теперь нить обрывалась на глазах, и сделать он ничего не мог. Осознание собственного бессилия, столько раз им испытанное, когда на его глазах резали его  приятелей и друзей, осознание беспомощности, к которому нельзя привыкнуть, сводило его с ума. Полной беспомощности, от которой нельзя убежать. Игорь покидал его, как и остальные, как мать, друзья, как нормальная жизнь, которая могла бы у него быть- они оставили его в одиночестве, столь желанном и столь проклинаемом, они предали его. Эгоист по натуре, он готов был счесть умирающего отчима предателем, но не мог с ним расстаться. Перед ним снова поставили ребром проблему: маленькую девочку, так доверчиво играющую с ним по вечерам. Они оставались одни. Сергей знал, что на улицу их не имеют права выгнать, квартира матери перешла к сыну, но сейчас ему было это безразлично.
Если бы он знал, как сделать так, чтобы все пошло нормально, как у всех, чтобы у них  с Асей была семья, а чертово одиночество, в детстве служившее убежищем, а теперь ставшее ловушкой, рассеялось бы само собой. С какой радостью он согласился бы продать душу за возвращение в их дом покоя, пусть бы Игорь выздоровел, и все пошло по-прежнему! Пусть бы он проснулся в своей комнате, когда за окном темнота зимнего утра, и мать, как обычно быстро и резко, собирается на работу, забыв разбудить его в школу, а ему десять лет, и жизнь была только сном! Он усмехнулся собственным мыслям, бесполезно давать себе расслабление подобным способом. Чудес не бывает, отчим вот-вот умрет, девочка останется у него на шее, такая же беспомощная, как и он сам.
Агеев осторожно погладил безвольно лежавшую вдоль тела руку отчима.
-Прости меня, отец,- глухо проговорил он, не чувствуя на глазах слез, их там не было, их выжгли расправы, в которых участвовал он, и которые проводили над ним.- С Асей все будет в порядке, не волнуйся за нее. – Большего он из себя выдавить не мог и быстро вышел из палаты.
Вернувшись с похорон, Сергей, усадил сестренку за ее игрушки, какие-то купленные Игорем куклы, конструктор и черт знает что еще, и достал из-под своей койки гитару, монотонно напевая себе под нос.
С неба падают слезы, слезы ночного дождя,
Ветер куда-то уносит, куда-то зовет меня;
А я стою на крыше и сверху смотрю на жизнь,
Которую я так ненавижу, которую я так люблю.

 Прыгай вниз прыгай вниз не бойся, тихо шепчет мне в душу дождь,
Прыгай вниз и не беспокойся о том, куда ты попадешь.
Прыгай вниз прыгай вниз не бойся, твоя жизнь сплошная ложь,
Прыгай вниз и ни о чем не беспокойся, все равно когда-нибудь умрешь.


Вечер, лишь сигареты тихо гаснет уголек,
Согревая своим светом, свет, - который так жесток,
И выходит дым из легких, превращаясь в капли дождя;
В этот вечер никто не укроет никто, тебя от дождя.

 Прыгай вниз прыгай вниз не бойся, тихо шепчет мне в душу дождь,
Прыгай вниз и не беспокойся о том, куда ты попадешь.
Прыгай вниз прыгай вниз не бойся, твоя жизнь сплошная ложь,
Прыгай вниз и ни о чем не беспокойся, все равно когда-нибудь умрешь.
3.
В августе 2004, война в Чечне вернулась, 400 боевиков атаковали Грозный, верные Аллаху шахиды устроили серию терактов. Одновременно 24 августа в Ростовской и Тульской областях рухнули два пассажирских самолета Ту-154 и Ту-134, взорванные девушками-смертницами. Погибло 93 человека, расследование захлебнулось в обоих случаях, тупо связав все проблемы с обострением под Грозным. Поползли слухи о подкупленном чеченцами правительстве, слухи быстро заткнули, заставив газеты петь хвалебные оды войскам, выбившим духов из чеченской столицы. Только воцарилось молчание, 31 августа в Москве в метро подорвала себя очередная бешеная шахидка. Газеты взрывались не хуже шахидки, многие со страхом ждали сентября.
Использовав связи, оставшиеся еще с первого курса юридического, Агеев отправил свои документы в следственный отдел, намереваясь занять должность судебного эксперта при расследовании. Одновременно он просмотрел все имеющиеся вакансии в городе, куда можно было идти с образованием профиля медицинской химии. Ему приходилось торопиться, лето было на исходе, Аську пора было отдавать в школу, а ему успевать устроиться на твердую работу до начала у сестры первого учебного года. Сергей даже смутно не представлял, что требуется в снаряжение первокласснице, и в какую сумму это ему обойдется, поэтому, явившись с Асей в торговый центр, рот открыл от тихого возмущения, разглядывая кучу форменной одежды, рюкзаков, канцелярии и ценников на них. Ася восхищенно крутила головой по сторонам.
-Сереж, правда, красиво, а? – она дернула его за полу куртки, он оглянулся.
-Ага. Похоже, ты идешь не в школу, а в бесконечный поход, не иначе.
Школу ей он выбрал довольно далеко от дома, но знакомую, свою, 158-ую. На самой окраине города, в спальном районе, школа пользовалась тяжелой репутацией, но он хорошо помнил порядки там, а главное, дисциплину,  высоко ценившуюся среди учителей. Документы девочки он подал одним из последних, еле успев их собрать. На одежду Аси пришлось истратить остатки денег, теперь их не оставалось даже на повседневные нужды. На линейке девочка неуклюже мялась, прижимаясь к угрюмому брату, одним видом отгонявшему от нее зубоскалов, явно заметивших подержанное состояние ее красивых черных туфелек и купленной на рынке формы. Ася пряталась за большим букетом цветов, которые ее брат нарвал у городской администрации рано утром. Классная руководительница, высокая, довольно красивая женщина искусно изобразила радушие при виде Аси, окрестив ее про себя замарашкой.
-Меня зовут Алена Владимировна,- представилась она Сергею, окинув его беглым взглядом.- Очень приятно, что сегодня я могу увидеть не только счастливых матерей моих учеников, но и представителей сильного пола. У вас очень красивая дочь, она сильно похожа на вас.
Сергей с холодной учтивостью отдал ей цветы.
-Ася моя сестра, Алена Владимировна,- вежливо проговорил он,- надеюсь, вы за ней присмотрите. У меня не так много времени на нее, к сожалению, где-то я ее упустил, она довольно замкнута, должен предупредить, и несколько драчлива. В этом мы точно с ней похожи,- он усмехнулся.
Женщина придвинулась поближе к нему.
-Что же вы не смогли как следует снарядить девочку в школу? Это для нее очень важно, все-таки первый этап взрослой жизни, а она практически в отрепьях с рынка.
-Не слишком ли прямо? – вскинул голову Агеев,- вас не должны волновать мои финансовые проблемы.
-Извините,- не ожидавшая отповеди учительница заметно смутилась. – У девочки, то есть у вас обоих нет матери? Просто не видно влияния женской руки.
-Да, моя мать умерла, довольно давно. Ася совсем ее не знала, а отец скончался этим летом.- резко сказал Сергей, ругая себя за лишнюю откровенность. Учительница залилась краской.
-Извините, - пробормотала она дежурные слова,- мне….мне правда очень жаль.- Она увидела, что первоклашек уже ведут в школу и с облегчением сбежала прочь от Сергея.
Вечером своего первого учебного дня раскрасневшаяся Ася шумно рассказывала брату свои впечатления.
-Школа такая большая, белая, нас вели по третьему этажу, показали наши кабинки в кабинете,- взахлеб, перескакивая с пятого на десятое, говорила она.- Я сижу за одной партой с Леной Мещеряковой, у нее на рюкзаке куклы Барби из мультфильма. Сереж, ты купишь мне Барби? – на Агеева моляще уставились большие черные глаза его матери, такие же, как у него. Только длинные волосы Аси, заплетенные в косу, были светлее, чем у ее брата, темно-русые, как у Игоря.
-Ась, ты уже взрослая для кукол,- отозвался ее брат, глядя в окно. –Кстати, как тебе ваша классная?
-Она нормальная,- серьезно глядя на него ответила девочка,- только одевается слишком ярко. Ну она очень красивая, точно.
-Ясно,- подвел итог Сергей.
Включив телевизор вечером, 1 сентября, Агеев пообещал себе, что выкинет ящик в окно. Абсолютно все пять каналов круглосуточно  трещали о том, что боевики захватили в Осетии целую школу с кучей детей. Сергей похолодел при мысли, что такая участь могла постичь их сегодня, хорошо город слишком далеко от зоны боевых действий.  С экранов бородатый дух громогласно орал призывы убивать неверных, оды своему Аллаху и требования выкупа за захваченных детей, показывая, как лично стреляет в них, и как летят мозги на грязные стены темного школьного спортзала, куда согнали почти триста человек. Слезы на потных лицах перепуганных людей выводили из себя, вечерние газеты открыто проклинали власть, хранившую молчание. 3 сентября войска начали штурм, боевиков уничтожили, те перед этим ликвидировали почти всех заложников, экраны залила кровь и плач матерей, хватавшихся за выносимые из горящего здания школы трупы своих детей. Страна погрузилась в траур, в Беслан толпами стекались, чтобы только положить цветы и игрушки к наспех отстроенному мемориалу. Люди осатанели, зверьми глядя на собратьев.  Каждый ощущал себя в капкане, в ловушке. Страх, не перестававший глодать сердца с 1994 года, вернулся через десять лет, город захлестнула новая волна беспорядков. На площади созвали митинг, три часа люди стояли с криком снарядить помощь в Осетию, пока их не разогнали. Представитель администрации заявил, что у города нет денег.
Агеев реально не ожидал, что ему придется помогать сестре готовить уроки, еще и следить, чтобы она хоть что-то делала сама. Девочка прекрасно знала, какое место занимает в сердце брата, и вила из него веревки при его слабом сопротивлении. Ей трудно давались прописи, тяжело вздохнув, старший брат расчертил ей большой лист бумаги и показал, как писать буквы, а она потом полтора часа, высунув язык, выводила очертания алфавита. Зато потом с гордостью предоставила Агееву исписанный довольно ровными буквами лист.
В конце сентября пришел ответ, Сергей прошел конкурс и мог приступать к работе. Явившись в отдел, он, к немалому своему удивлению, обнаружил в своем следователе Мишку Рогоза, утащившего друга в свой кабинет, где они полчаса оживленно обсуждали свои новости. Мишка не развелся, напротив, обзавелся крошечным сыном, чья фотография стояла на его столе, работал здесь уже полгода, и был более чем доволен жизнью.
-Серега, ты покойников боишься?- ехидно спросил он, пока они тряслись в машине, выехав на место происшествия.
-Я их пачками на завтрак ем,- отозвался Агеев,- это им надо меня бояться.
Специалистов в отделе было мало, половина должностей пустовала. Следователям, ютившимся на первом этаже обычного жилого дома, по пять человек в кабинете, не хватало даже ручек и бумаги, за которыми бегали в соседний районный суд, где судьи, страдавшие тем же, мрачно огрызались и шли в горадминистрацию, где и получали кипы исписанных с одной стороны листов. Дела писались на бумаге, с другой стороны которой были черновики законов, смазанные матричным принтером фотографии, краска с которых пачкала столы и пальцы работавших с листами. В городском морге был свой патологоанатом, дежурного при следственном отделе не было, из пяти положенных экспертов в наличии оказался один, безропотно принимавший свалившийся на него объем работы. Агееву было наплевать на собственные бессонные ночи и постоянное отсутствие дома, главным были небольшие, слишком небольшие, но все же деньги, которых с трудом хватало на уплату налогов и повседневные вопросы, вроде продуктов, закупавшихся им в день зарплаты сразу на месяц. Он знал, что маленькой, быстро растущей девочке просто нельзя питаться одной только лапшой быстрого приготовления и молоком, поэтому обычно договаривался с Рогозом, чья жена весьма и весьма вкусно готовила. У Рогозов был купленный в рассрочку видик, на котором можно было смотреть кассеты, хоть он их и нещадно зажевывал, и Ася частенько оставалась у тети Виолы на выходные, просиживая их перед телевизором, пока ее брат торчал либо в морге, либо в своем закутке между двумя кабинетами и пачками строчил заключения экспертизы, проводимой чаще всего вручную и протоколы осмотра мест происшествия, которые ему необходимо было заверять. Сергей шутил, что скоро перетащит в морг свою койку и холодильник и поселится там, рядом с прозекторским столом, где он обычно разделывал своих пациентов.
До ноября Сергей терпел, потом Ася подхватила грипп и на две недели слегла, оставаясь дома. Агееву пришлось взять отгул, прикрывшись другом Рогозом, написавшим ему объяснительную. Отгул, пока он сидел дома с сестрой, вычли из зарплаты, выдав ему сумму, которой хватило ровно на оплату счетов за квартиру. Лекарства Асе ему пришлось покупать, изворачиваясь занимать у половины отдела, и отдавать потом долги, так как не отдать долг для него было хуже всего. Агеев вертелся, как уж на сковородке, пока сестра не выздоровела, и не вернулась в школу. На работе его сразу же вызвали на ковер и недвусмысленно объяснили, чем ему грозят подобные отлучки. Денег на себя не хватало, на сестру тоже.
Играя в два часа ночи( больше времени не было) на гитаре и глядя в затянутое сумерками поздней осени окно, Сергей обдумывал, что ему делать дальше, пока на пороге кухни из темноты не возникла заспанная Ася, сказав, что ей мешает его бренчание. Пришлось заново укладывать ее спать, черт, сколько все-таки проблем с мелюзгой! Сколько он себя помнил, уроки он хотя бы делал самостоятельно, вообще особо не подпуская мать к себе. Утром он сразу помчался на очередной выезд, оглушенный криками Рогоза из служебного мобильного телефона, который ему выдали под роспись, предоставив сестре добираться до школы самостоятельно. Вечером ему позвонила рассерженная классная руководительница, и долго объясняла ему, что думает о нем вообще и о его безалаберности в частности. Естественно, было глупо отпускать шестилетнюю девочку одну почти через полгорода, но ведь она добралась на трамвае без особых проблем, так в чем дело? Видите ли, у нее теперь травма, которая может развиться в грядущий комплекс. Агеев вынужден был признать свою вину и обещать назойливой Алене Владимировне лучше смотреть на повешенным ему на шею ребенком. Черт, эта Алена старше его максимум лет на десять, а он и слова сказать против нее не может! Тут Сергея осенила простая мысль, и он подчеркнуто вежливо поинтересовался у классной сестры, полностью ли укомплектован штат учителей в школе. Вакансии, как он понял, имелись, и значит, имелся шанс.
На следующий день одетый в лучший свой костюм Агеев сидел в приемной перед кабинетом  завуча школы, дожидаясь прихода очередного начальника. Завучем, к которому его с места в карьер отправил директор, оказалась уже пожилая женщина, с упрямыми светлыми глазами, в строгом костюме, с резкой походкой. Чем-то она показалась Сергею знакомой. Завуч молча провела его в свой кабинет и указала на стул. Агеев сел, ощущая себя провинившимся школьником. Ему представилась возможность вглядеться в лицо учительницы, и, честно говоря, в первую секунду он просто обомлел, но быстро совладал с собой.
-Рад видеть вас снова, Зоя Андреевна,- учтиво обратился он к призраку, вынырнувшему из далекого прошлого. Женщина удивленно подняла голову, оторвавшись от его бумаг.
-Вы меня знаете? – сухо спросила она.
-Даже больше,- улыбнулся он,- я учился у вас, когда вы еще работали в элитном лицее, пока его не разогнали. Меня зовут Сергей Агеев, скорее всего, вы меня не помните.
-Аа,- протянула Зоя Андреевна,- помню, естественно. Можно сказать, вы и стали причиной закрытия лицея,- неприязненно проговорила она, вертя в руках  черную гелевую ручку. –Я хорошо помню ваш класс, доводивший учителей до белого каления, кажется, вы были там одним из заправил. Итак, Сергей…
-Александрович,- подсказал он, холодно глядя ей в глаза и откровенно изучая. Впрочем, как и она его.
-Сергей Александрович, какой предмет вы можете преподавать?
-Органическую и неорганическую химию, анатомию, общую биологию, также физику,- без запинки отбарабанил он.
-Наша школа с естественным уклоном, как раньше и лицей, но у нас уже заняты все вакансии по этим предметам. – Она позвонила школьному секретарю.
-Ирина? Дайте мне список учителей химии обоих профилей, биологии и физики, у нас есть свободные места? – несколько раз кивнула в трубку. Потом завуч молча положила трубку и смерила бывшего ученика оценивающим взглядом. – У нас свободно место преподавателя органической химии, учительница уволилась две недели назад. На дворе почти декабрь, замены вам мы не найдем. Спуститесь на первый этаж, в отдел кадров, там вам все объяснят. Вы, надеюсь, помните, в каких классах ведется этот предмет?
-В старшей школе, -отозвался Сергей, внутренне готовый плясать от радости. –Насколько я знаю, к работе мне можно будет приступить со следующей неделе на полной ставке?
-Да,- кивнула Зоя Андреевна. –Кабинет примете у завхоза, все пособия в наличии.
Отпустив бывшего ученика, завуч подошла к окну, глядя на чистый еще утром белый, только что выпавший снег. Во дворе резвилась мелкота, чуть дальше снег был нетронутым. Блеклое голубоватое небо обещало темные сумерки. В декабре это будет означать метель. Минут через пять во дворе показалась высокая сухопарая фигура Агеева, который, не оглядываясь, быстрыми шагами прошел к ограде, оставляя на снегу четкие темные следы, тотчас затоптанные играющей в войнушку детворой.
4.
Сергей был вынужден признаться себе, что первый день работы в школе его волнует. Судэкспертом работать проще, покойники, которых осматриваешь, претензии не высказывают. А вот ученики старшей школы. Он хорошо помнил свой собственный опыт, и считал школоту едва ли не сбродом, впрочем, его мнения никто не спрашивал. Ася, недавно отметившая седьмой день рождения, прибежала к нему утром, крича, как красиво на улице. Красота выражалась в засыпавшем за ночь их двор снеге, уже исчерченном колесами автомобилей. Сергей полез в шкаф, искать курточку Аси, заставив ее натянуть под форменную вязаную жилетку кофточку потеплее. Потом он остановился возле собственной полки, где была только форма, джинсы, и костюм, который он на себя и натянул. Ася, поглощая наскоро состряпанную братом яичницу и болтая под столом ногами, весело посматривала на торчащего у зеркала Сергея. Брат в строгом черном костюме, вместо обычных джинсов и футболки, казался ей почти чужим человеком. Белой рубашки у Агеева не было, только темно-серая, оглядывая себя в зеркале, он с мрачным удовольствием решил, что именно так оденется на свои похороны. В целом он себя устраивал. Для приличия быстро проведя расческой по довольно длинным черным волосам, он развернулся к сестре.
-Могла бы и мне яичницы оставить,- обиженно заявил он, Ася, в одиночку умявшая сковороду горячего омлета, широко улыбнулась в ответ.
-Ну не отрывать же тебя от выбора наряда,- Агеев недоверчиво фыркнул.
-И как я тебе?
-Супер,- сестра показала вытянутый большой палец.- Ты всех там убьешь,- уверенно заявила она.
-Ешь давай быстрее,- отозвался он, утешая себя кофе с бутербродами. –Короче, Аська, если меня в первый же день не выгонят, в конце месяца пойдем в кино. Без шуток, точно говорю.
В глазах девочки засветилось счастье.
-Вот прямо не надуешь? –настороженно спросила она- Ты третий месяц обещаешь.
-Ну если ты четверть на отлично закончишь,- ответил он.- Впрочем, чего тебе там париться, первый класс же.
-Знал бы ты, как нам трудно,- с меланхоличным видом протянула Ася. Ее брат от такого заявления едва под стол не упал от смеха.
До школы они, едва ли не впервые, добирались вместе. Звонков на вызов не было, похоже, сезон покойников заканчивался. Мишка Рогоз вторую неделю сидел за «висяком», ночуя в отделе и получая придирки от жены, уставшей засыпать в одиночестве. Трамвая на остановке долго не было, пришлось бежать на автобус. Добравшись до школы к восьми часам, Сергей сдал Асю Алене Владимировне, а сам пошел на третий этаж в ставший теперь его собственным кабинет химии. Завуч говорила ему, что там куча пособий и оборудование для лабораторных опытов, в реальности, кроме чуть ли не заржавевшей от простоя вытяжки и неработающих кранов в партах там ничего не было. Вчерашнее воскресенье он торчал здесь, выскребая кабинет, приводя его в порядок под себя, и вычищая шкаф с веществами.
Едва он успел кинуть на стул пальто, дверь класса распахнулась, и внутрь начала заваливаться орда шестнадцатилетних малолеток. Две высокие девицы на каблуках вальяжно прошлись мимо, обдав его насыщенным ароматом дешевых духов с таким привкусом спирта, что он не мог разобрать, парфюмерия там или перегар. Они расселись за передней партой второго ряда, еще пара девушек прошла на первый ряд, к окнам, задев сумками стоящие на подоконнике цветы. Гомонящие пацаны набились на третий ряд, к двери, на второй ряд, тогда как первый был женским царством. Дети показались Агееву на одно лицо и один галдящий голос. Рассевшись и натрещавшись, некоторые соизволили повернуться к доске.
-О, это еще кто? – донеслось с третьего ряда. На Сергея уставились нахальные веселые глаза немного прыщавого парня, заявившегося в школу в спортивном костюме и сидевшего теперь с надвинутым на лицо капюшоном ветровки, выставив перед собой видавшую виды сумку с адидасовским логотипом. –Где Ворона?
-Светка уволилась,- крикнула девчонка, провонявшая духами на весь класс. –Вы кто? – задала она прямой вопрос Агееву. Тот покосился на часы, отметив, что уже половина девятого, и сейчас прозвенит звонок, если они тут вообще имеются. Звонок прозвенел. Класс даже не шевельнулся, Агеев понял, что ему сплавили школьную банду, считающую себя профи по доведению противоположной стороны образовательного процесса до кипения. Он перелистнул брошенный ему на стол классный журнал, явно побывавший в передрягах.
-Невыгодно оставлять на обложке журнала грязный отпечаток ноги 43-го размера,- негромко проговорил он под гул класса. –Можно сразу же определить, что нога мужская, развитая, скорее всего, парень либо футболист, либо баскетболист, в школе есть секция футбола, значит первое. Судя по вашим личным делам в столе завуча, в футбол играют из класса трое человек, прошедших сейчас мимо меня, такой размер ноги у парня, сидящего на третьем ряду, вторая парта, в одиночестве. В личном деле была фотография с фамилией, Аносов Олег, подними голову и смотри на меня.
Пацан злобно покосился на Агеева.
-Шерлок Холмс, тоже мне,- фыркнул он,- журнал пинают все, кому не лень, не надо на меня стрелку переводить.
Сергей усмехнулся, услышав нахватанный парнем на улице воровской жаргон.
-Сам себя сдал,- парировал он,- стрела считается продинамленной. Смени обложку у журнала до завтра, если документ снова попадет ко мне в таком виде, его снимок будет представлен всей школе, как образец тупости его обладателя, погоревшего на мелочевке. Итак, перекличка.
Называемые вяло вставали, многие ограничивались ленивым поднятием рук, половины не было вообще, из двадцати пяти человек присутствовало семнадцать.
-Меня зовут Сергей Александрович, -проговорил он, смеясь над собой, что мог волноваться от ожидания встречи с этой толпой. – Ваша последняя тема по химии: типы химических реакций в органической химии. Учитывая, что занятий не было полторы недели, вы ничего не помните, возвращаться я не буду, пишите новую тему.
-А я лично химию знаю,- тряхнула волосами девушка с первой парты первого ряда, накрашенная блондинка с новым маникюром. –И моя будущая золотая медаль тому подтверждение. – она томно улыбнулась Агееву, класс заржал в голос.
-Валентные состояния атома углерода, первое состояние. – спокойно ответил Агеев.- Ручаюсь, если ответишь, за золотую медаль можешь не беспокоиться.
Вопрос застал девицу, кажется Кречетову Алису, врасплох, она оглянулась на товарку, зашелестевшую нетронуто белыми страницами учебника. Агеев молча нагнулся к девушке, резко захлопнув книгу.
-Тишина. Ну, я слушаю.- девушка молчала, медленно наливаясь краской.- Вы проходили эту тему еще в октябре, как записано в вашем журнале. Где ответ? Второе и третье валентные состояния тоже не знаешь? Итак, дорогая медалистка,  можешь не капать мне на мозги сообщениями о грядущих лаврах.  Тема урока: Типы реакционноспособных частиц и механизмы реакций в органической химии. Взаимное влияние атомов в молекулах органических соединений.
-Помедленнее, мы не успеваем,- донеслось с галерки.
-Успевайте как хотите, проверочная будет на следующем уроке,- отозвался Агеев.- Кречетова, можешь не сверлить меня обиженными взглядами, я не твой парень, которому можно закатывать скандалы. –Пацаны на третьем ряду захихикали, Кречетова что-то зашептала соседке, Симоновой.
-Наиболее характерная для органических соединений ковалентная связь образуется при перекрывании атом¬ных орбиталей и образовании общих электронных пар. В результате этого образуется общая для двух атомов ор¬биталь, на которой находится общая пара электронов. При разрыве связи судьба этих общих электронов может быть разной  -скучным тоном диктовал Агеев, прохаживаясь между рядами парт. Школота сквозь зубы, но писала нечленораздельные закорючки в тетради. Пацаны с третьего ряда, укрытые какой-то пальмой или вроде того, резались в морской бой, не реагируя на Сергея.
-Аносов, твой противник мухлюет,- проговорил Агеев, заглядывая через плечо сутулому пацану, скрывшемуся под баррикадой поставленных горбом учебников.- На клетках е-8 и е-9 потоплен эсминец, а он говорит, что там простая лодка. Ты выигрываешь.
-Какого черта? – парень огрызнулся на Аносова, переводя взгляд на Агеева.- Какое вы имеете право….
-Сдавать тебя? – ответил Сергей.- не играй на моем уроке, и я тебя не трону. Кстати, в бой ты играть не умеешь, корабли нельзя расставлять в одну линию, противник может снести их одной серией ударов. Кузнецов, из тебя скверный стратег. Убирайте листы, через урок будет лабораторная работа, советую заучить расположение орбиталей в обменном механизме образования ковалентной связи, потому что именно это вы мне будете расписывать на примере брома и углерода. 
Прозвенел звонок, тему вкратце он им дал, остальное было их проблемами. С насупленными лицами десятый «А» вылетел из класса, в упор не видя Агеева. Минуты через две кучками начал входить класс-параллель, сразу было видно, что эти спокойнее, хотя бы внешне. Сильно крикливых нарядов здесь не было, практически все был в форме. Однако и здесь оказались свои заводилы, почти весь класс состоял из девчонок, тихушных девчонок, шептавшихся весь урок напролет. Шепот лично Агееву не мешал, он был предметом озабоченности самих девок, вполуха слушавших его объяснения.
Алексина, кажется Зина, вертелась, явно стремясь произвести впечатление на сидящего рядом Коваленко, спортивного блондина, в довольно дорогой куртке, которую он не снимал даже в помещении. В кабинете, находившемся с северной стороны, было довольно прохладно, поэтому такие шалости сходили детям с рук.
Агеев расписывал на доске основные виды реагирующих частиц.
-Алексина, к доске. Уравняй реакцию по образцу, - он отошел в сторону, отдав ей мел. Девушка повернулась к шипящему подсказки классу.
-Титов, неверно подсказываешь, в реакции элиминирования, которую я написал на доске,  происходит от¬щепление молекулы бромоводорода от молекулы 2-бром- этана. В присутствии щелочи образуется бромид натрия и вода, а двойной натрий. Не срывай однокласснице ее тройку.
-Эй, почему тройку? – вскинулась Зина.- Я же уравняла!
-С третьего раза, и с пятой подсказки. – отрезал Сергей. Алексина пошла по другому пути.
-Здесь натоплено, еще вы меня распаляете,- обиженно проговорила она. Девчонки захихикали. Она, дерзко глядя на молча наблюдавшим Агеевым, начала снимать с себя жилетку, три парня в классе подбадривали ее вскриками.
-Давай, Алексина, давай! – она сняла жилетку и начала расстегивать блузку, сняла ее, оставшись в одном лифчике, нагло улыбаясь.
-Если меня прижмут, я скажу, что вы меня раздели перед классом,- улыбнулась она.
Агеев повернулся к ее смеющимся товаркам.
-Сейчас Алексина представляет собой неплохой пример реакции элиминирования, то есть отщепления. Она практически разделась перед нами, выставив напоказ, специально для нас всех, свою грудь, которую, при желании, можно представить в виде наглядного пособия для химической реакции. От волнения она покраснела, что также результат действия соединений в ее организме. Алексина, мне продолжать раздевать тебя или ты оденешься и пройдешь на место? Кстати, можешь забыть про тройку, реакция не уравнена до конца!
Девушка, побледнев от растерянности, кое-как набросила на себя блузку и прошла на место. Агеев добил ее еще одной парой слов.
-Кстати, Зина, Максим Коваленко безвылазно торчит в телефоне, так что он вряд ли обратил внимание на твои заигрывания у доски. –Класс лег на парты, заходясь от хохота, на глазах Зины заблестели слезы.- Итак, с реакцией элиминирования разобрались, переходим к свободнорадикальному замещению.
После звонка красная как рак Алексина подошла к Сергею, отмечавшему числа в журнале.
-Чего тебе, Алексина?- спросил он, не отрываясь от дела.
-Вы не имели права так меня оскорблять,- гордо заявила она.- Я ведь и нажаловаться могу завучу, и вас уволят сразу же.
-Интересно, что бы ты сказала завучу? – усмехнулся Агеев.- Зоя Андреевна, новый учитель сегодня заставил меня раздеться, чтобы продемонстрировать мою непроходимую тупость и телячью влюбленность в одноклассника, не видящего ничего дальше своего телефона, явно купленного со вторых рук. Я хочу подать на него в суд, он оскорбил мои чувства, так что ли? Алексина, не стоит выставлять грудь и раздеваться, чтобы понравиться тому, кто обожает телефонные игры. У тебя есть средства купить сотовый? – неожиданно спросил он. Она неохотно кивнула.
-Родители не согласятся, мобильный есть только у отца.- добавила она.
-Так залезь в него и изучи, что так привлекает там твоего Максима. Твое знакомство с тетрисом удивит его больше, чем твоя наигранная дерзость. –С позиций взрослого человека Сергея вообще забавляла забившая школьникам мозги дурь по поводу любви и новых телефонов. Однако смеяться перед чуть ли не плачущей девушкой он тоже не стал. Она смешалась и торопливо выскочила из кабинета.
Отстояв на ногах семь уроков, Агеев еле дотащился домой, клянясь себе, что в жизни больше не приблизится к школе. Договорить клятву ему не удалось, запищал вызов служебного телефона.
-Алло, Серега?- пробасил в трубку следователь Рогоз.- Не застрелился еще в школе от скуки?
-Не скажи,- засмеялся Агеев,- одна девица у меня сегодня едва не разделась полностью, чтобы доказать любовь какому-то щуплому подростку. А еще одна строила из себя всезнайку, не разбираясь даже в таблице умножения.
-Разделась? – Рогоз захохотал в трубку,- не помню, чтобы ты был таким красавцем, что за тобой табуном ходили. Ладно, выезжай сейчас на Юрина, мужика в канаве нашли, у стройки. Это по твоей части, я уже там, толпа набилась, мертвяка им подавай!
-Буду через десять минут,- ответил Агеев и отключился. Благо Аська была на продленке, куда он ее устроил, можно было без помех мчаться на Юрина.
В канаве лежал мужчина средних лет, место происшествия огородили, но кучка рабочих со стройки ломились через оцепление. Пришлось заставить полаять собаку.
-Давно нашли?
-После обеда таджики вышли на смену, а он тут валяется,- отозвался Рогоз, гонявший рядового разбираться с прорабом.- Говорят, он из них, документов при нем нет, регистрации, судя по всему, тоже. Осторожнее, в канаве грязь, ботинки испортишь, а то ты сегодня, как на именины.- Мишка заржал, Сергей прыгнул в канаву, согнувшись над трупом. Минут через пятнадцать он выпрямился и позвал писавшего протокол осмотра Рогоза.
-В общем смотри, Миш, это не несчастный случай, хотя рядом и нависает башенный кран. Это не крановщик, на пальцах были бы мозоли от рычага. Пальцы в бетоне, судя по всему наш труп замешивал цемент примерно час назад, цемент высох почти полностью. Голова у него проломлена тяжелым тупым предметом, предположительно тем же бетонным кирпичом, точнее сказать не могу. Время смерти примерно полтора часа назад. Грузите его в труповозку и везите в морг, там я осмотрю его получше. Кстати, не знаешь, когда уже нам выделят нормального патолога?
-Да нас и ты устраиваешь, - вздохнул Рогоз.- Откуда мне знать. Зайдешь к нам в среду, у Виолы день рождения, она обещала приготовить твои любимые отбивные. Черт, моя жена знает твои вкусы лучше, чем мои! Агеев, не вздумай ее увести, понял!
-Рогатый, жена моего друга для меня не женщина, - заявил Агеев.
-В смысле? А кто?
-Конь в пальто, тормоз. Я приду с Аськой, обещал ее в конце месяца в кино сводить, теперь придется выкручиваться.
-Нет проблем, я тебя прикрою. Кстати, ты же мне так и не поведал, чего это у тебя на уроках девки раздеваются. Давай, с подробностями!
Когда Ася вернулась, ее брат лежал на диване, уставившись в телевизор и громогласно извещая мир о своей депрессии. Девочка, рано ощутившая себя самостоятельной, совсем по-взрослому усмехнулась и пошла на кухню. Естественно, кроме лапши в пакете, там ничего не было. Запарив лапшу на двоих, Ася подошла к брату.
-Ну как тебе наша школа?- тот брезгливо поморщился.
-Супер в больших кавычках. Меня сегодня проверяла на прочность сотня идиотов из девятых, десятых и почему-то одного восьмого класса. Второй класс не сформировали, я так и не понял, почему. Потом мы таскались с твоим ненаглядным дядей Мишей по моргу, в поисках ультрафиолетовой лампы, чтобы выискивать на теле жертвы частицы эпителия предполагаемого убийцы и шарились по стройке, по всем помойкам, надеясь найти кирпич, которым мужика треснули по голове. Нашли, кирпич оказался не тот, кровь не этого мужика, мы так поняли, там еще кого-то убили, а тело выкинули, потом нашли второй кровавый кирпич, потом допрашивали таджиков, которые по-русски знают только водку. Короче, если мне позвонят, Ась, скажи, что я умер.
Телефон зазвонил, Агеев застонал, девочка взяла трубку.
-Да? Дядя Миша. А Сережа умер и не может подойти. Все равно позвать? –Агеев с мрачной миной поднес трубку к уху.
-Привет, покойник. Приезжай немедленно, один из таджиков раскололся.
-Аська, ни ногой из дома,- предупредил девочку брат, торопливо одеваясь и выскакивая за дверь, про себя кляня на чем свет стоит свою любовь к химии, заставившую его стать судмедэкспертом.
5.
С двух работ Агеев получил почти 8500 тысяч, которых хватило на коммуналку, продукты, обновки для Аси и поход в кино. Под Новый, 2005 год, город раскрасил себя протянутыми над дорогами гирляндами, ледяным городком с фигурами, подразумевавшими под себя животных, но на деле смахивавших на растаявший студень, и мощной искусственной елкой на главной площади. Стояла теплынь, снег выпадал утром, чтобы почти полностью испариться с городских улиц к обеду, лед дворники песком не посыпали, заставляя горожан поминутно растягиваться на дорогах под машинами, еще не обутыми в зимнюю резину, из-за чего их заносило на крутых поворотах. В ледяном городке дежурила пожарная машина, поливавшая плавившиеся под солнцем фигуры из брандспойта холодной водой, вызывая телячий восторг у резвившейся там малышни. Ася себя к таковым уже не причисляла, гордо прохаживаясь по улицам ледяного царства под руку с братом по дороге в кино. Она закончила четверть на отлично, упрашивала брата три дня сделать дыру в своем расписании, тот был только рад лишний раз улизнуть из школы, да и из отдела, где, под праздники, кипела дикая работа. Повторяя неразбериху 90-х, отдел принимал по 5-6 убийств в день, народ решил начать гулянки за пару дней до карнавала, по вечерам на улицах жгли петарды и фейерверки, ночью в окнах горел свет, утром соседи, пробившись сквозь пары перегара, вызывали милицию для регистрации очередного жмурика. Работать экспертом при убойном отделе было весело, не то, что в школе. Агеев, приравнивая свой размашистый быстрый шаг к шажкам сестры, улыбался сам себе, вспоминая, как вчера до половины первого ночи проверял самостоятельные, содранные им с четырех классов, 10-х и 11-х. Перед началом работы он заставил их всех сдать ему на стол учебники и тетради, оставив только двойные листы и ручки, и полные сорок минут школьники, которых он про себя называл чертями, уравнивали реакции, написанные на доске и решали кучу задач. Дело двигалось, кое-как они начали учить, но вот их почерк….
-За что мне это,- шипел про себя Сергей, пытаясь вникнуть в маловразумительные закорючки на листе. Сначала он проверял писанину 10-го «А» за столом, потом перекочевал на диван, где и валялся в данный момент, жуя бутерброд и включив на тихую громкость телевизор Аське. На его шипение девочка обернулась. Ей было хорошо, в первом классе домашней работы мало.
-Скучно? – участливо спросила Ася.
-Нет, весело,- отозвался Сергей.- Ась, у вас же пишут диктанты там, корректируют вам почерк, заставляют писать крупно и разборчиво?
-Да, а как же. Скука смертная.
-И куда все это к концу школы девается? – меланхолично процедил Агеев, расшифровав наконец каракули Аносова и влепив тому, как ни странно, вполне заслуженную четверку. Где он умудрился списать, вот в чем вопрос!
-Сереж, ты свой почерк давно видел? – вступилась за честь десятиклассников Ася.
-Э, это другое. У меня почерк взрослого человека, я его хоть разбираю. А здесь писали бешеные китайцы, точно говорю!
Кречетова, обозлившись на Сергея за публичные придирки к ее знаниям, хоть и огрызалась на уроках, однако тему выучила на свою пятерку. Половина третьего ряда наскребла на тройки, явно слизав решение задач у Аносова. Агеев, чувствуя себя древним стариком, вспомнил собственные сдувания на уроках. Химию он не списывал, но плавал в гуманитарщине, буквально спал в тетради Ракитиной, когда дело на литературе доходило до анализа стихотворения или рассказа о прочитанном. Десятый «Б» массово списывал на перемене у Алексиной, черт, все ботанички девушки, хоть бы один парень лез в отличники. На уроке сдуть не удалось, поделом, думал Сергей, переводя закорючки Коваленко. Из кучи народа, сбросившей ему свои листы, четкий почерк оказался только у любителя морского боя, Кузнецова, который явно готовился к самостоятельной в перерывах между раундами и написал на чуть ли не единственную двойку, став уникальным во всех отношениях.
Билеты Сергей купил на «Ночной дозор», Ася не возражала. Они с братом частенько смотрели кино заполночь, обычно ужастики, вроде «Пилы» и «Звонка», которые крутили по телевизору. Иногда Ася шутливо упрекала брата, что именно из-за него ее отправят в психушку, он учел требования и выгонял ее теперь с телевизора на  самых кровавых моментах. Лично Агеев, вымотавшись за день, до конца фильмов обычно не досиживал, и утром просыпался, укутанный пледом, сидя на диване.
«Дозор» Асе понравился, больше всего поразила боевой маг-перевертыш Тигренок, выйдя из зала, она забавно копировала манеру девушки-оборотня разговаривать. Агеев, рассчитывавший в кино поспать, втянулся в блокбастер под конец, то есть под самую драку.
-Неудачник какой-то этот Антон, - разглагольствовал Сергей, развлекая сестру в очереди в буфет. –Весь фильм только спит и пьет кровь, будто охотнику за нечистью больше нечего делать. Где драка-то?
-А мне Ольга понравилась,- ответила Ася, разглядывая конфеты в банке. Впереди них стояла молодая девушка, уже полчаса, по мнению Агеева, выбиравшая свой заказ.- Она такая сосредоточенная. А блондинка рассеянная, прямо как ты.
-Чего? Всю жизнь думал, кто я такой, оказалось блондинка в очках! – Сергей ехидно подмигнул сестре. –Ты со мной поосторожнее, может я тоже маг, как она, возьму и превращу тебя, во что-нибудь!
Девушка впереди них обернулась.
-И во что же вы ее превратите? – немного смущенно спросила она.- Извините, просто я тоже с «Дозора», а поделиться впечатлениями не с кем. А кто это у нас?-  она приветливо кивнула Асе.
-Я Ася Госсен, - важно ответила девочка, - не надо со мной сюсюкаться, я уже большая.
Сергей молча трясся от смеха, девушка тоже широко улыбнулась.
-Аська, ты маленькое чудовище! – одернул ее Сергей.- Чего ты меня смущаешь перед девушкой, а? Извините ее, она со всеми так. Попробуй только не подтверди, что она уже взрослая!
-Да нет, что вы,- девушка наконец сделала заказ. Расплатившись, Сергей увлек сестру к столику, где сидела их новая знакомая.
-Можно к вам? – она кивнула.- Кстати, Катя, очень хорошо выглядите! – он улыбнулся, наблюдая за обескураженной девушкой.
-А откуда вы меня знаете?
-Ну, моя жизнь для меня стоит довольно дорого, чтобы я не помнил доктора, который мне ее спас.
-Ой, Сергей, так это вы! – обрадовано воскликнула Катя.- Здорово увидеть знакомое лицо, нет, вы даже не знаете, как мне приятно. А это ваша дочка? – она подмигнула Асе, уминавшей рассыпчатое пирожное.
-Нет, сестренка,- гордо отозвался Агеев, пихая Аську под столом ногой, чтобы она меньше сыпала на себя крошки. –Голодное маленькое чудовище, вытащившее меня сегодня в кино.
-А я сто лет в кино не была,- вздохнула девушка,- куча работы. Знаете, я работаю теперь в третьей городской.
-Реально не ожидал вас здесь встретить, вы местная?- спросил Сергей, обрадованный встрече с прошлым и немного обескураженный. За, черт, за сколько лет, за четыре с лишним года девушка сильно изменилась. Заплетенные в толстую, довольно длинную косу, волосы стали гораздо темнее, контрастируя с синими глазами, ставшими теперь какими-то другими. Более глубокими, более спокойными. В Кате не осталось ни грамма той нервозности испуганной девчонки, заброшенной в кишевший ранеными лазарет, сейчас перед ним сидела уверенная в себе девушка, серьезная и сосредоточенная, а он, наоборот, чувствовал себя растерянным, чуть ли не потерянным.
-Да, я здесь выросла. А вы изменились, Сергей.- она смущенно улыбнулась.
-Вы прямо читаете мои мысли, я только что думал, что едва вас узнал.
-Нет, серьезно. Ваш взгляд…Знаете, я ведь врач, хоть и хирург, тогда вы и все, кого я там видела, вы были похожи на зверей, на волков. Не знаю, как это объяснить, просто….Теперь у вас глаза не потухшие.
-А какие?- отозвался Сергей. –Ей-богу, как-то не думал о своих глазах, они еще на месте?- трагическим тоном спросил он, она засмеялась.
-Вы теперь шутите, и глаза веселые. Горящие, только не на поверхности, а в глубине.  – теперь пришла очередь смеяться Сергею, донельзя смущенному ее метафорами. Агеев впервые был вынужден краснеть перед девушкой, так что теперь он понятия не имел, что делать, не сбегать же, в конце концов!
-Агеев,- важно проговорила Ася,- ты что застыл, как статуя? Если ты искал удобный момент, это был он! Ухаживай за девушкой! – Сергей, дернув сестру за косу, согнулся от смеха.
-Извините, она пересмотрела «Пиратов Карибского моря», цитирует теперь при каждой возможности. Кстати, вы любите кататься на коньках?
-Решили последовать совету сестры и поухаживать за мной? – насмешливо спросила Катя, глядя на покрасневшего Агеева. Тот про себя думал, что предпочел бы сидеть сейчас в морге и регистрировать очередной труп или воевать с тупыми десятиклашками, чем дрожать под сияющим взглядом красивой девушки. Черт, она все-таки невеста его друга, Женьки Васина.
-Нет, просто каток рядом, а я обещал сегодня Аське, что устрою ей праздник, и меня никто не выдернет на вызов хотя бы до полуночи.
-Так сегодня же только 28, еще три дня до Нового года.
-А у меня дежурство в новогоднюю ночь,- усмехнулся он,- Отправлю Аську к друзьям, она там сидит с их грудным ребенком.
-Он кричит, как сирена,- встряла в разговор Ася, Сергей и Катя переглянулись.
На катке выяснилось, что кататься толком никто не умеет. Аська, заявившая, что со взрослыми ей скучно, убежала к стайке второклассников, рассекавших лед под присмотром бдительных мамаш. Агеев, бдительную мамашу изображать не хотевший, изо всех сил старался не упасть, прокатившись хотя бы пять метров по ребристому, покрытому мелкими выбоинами льду, залитому самими горожанами. В сумерках каток освещали огни развешенных на окрестных деревьях гирлянд, кто-то принес магнитофон и каток превратился в дискотеку, так, что даже неумехи могли кружиться под новые треки и уже перешедшие в статус нетленок Татушек, Чичерину, Мадонну и Бритни Спирс.
Поздним вечером город накрыл теплый пушистый снег, падавший с темно-коричневого, освещенного многочисленными огнями, неба, кружившийся в белых и оранжевых фонарях. Аська, накатавшая до упаду, еле шла, сонными глазами глядя на пелену снега, Сергей и Катя шли чуть позади, вполголоса обсуждая свои подвиги на катке и изредка смеясь.
-Я почему-то думала, что все мужчины умеют кататься на коньках,- улыбнулась Катя.- Пацаны с нашего класса, потом с универа раскатывали, как бешеные, а мы никак не могли за ними угнаться.
-Ну, за мной угнаться легко,- усмехнулся Сергей,- я не очень любил все эти игры, вроде футбола, роликов и коньков, сегодня вообще встал впервые в жизни. Аське вон хорошо, она ни разу не упала, зато я весь в снегу, можно выжимать.
-Да, вы падали больше всех, но зато поддерживали меня.- Катя подставила ладони в перчатках под снежинки, быстро таявшие под теплом кожи, пробивавшиеся сквозь дерматин. –Сергей, вы когда-нибудь танцевали в снеге? Кружились под снежинками?
-Нет,- отозвался он,- обычно я попадаю в метель и возвращаюсь, промокнув до нитки.
-Ну так давайте начнем сейчас! –Катя выскочила вперед, под фонарь в небольшом заснеженном скверике рядом с широким проспектом. Мощь одной из четырех центральных артерий города здесь не ощущалась, машины с ревом проносились, спрятанные высокими деревьями. Девушка легко закружилась в вихре летящих сверху снежинок, подставив им безмятежно улыбающееся лицо. –Давайте, Сергей, не стесняйтесь, кто нас здесь видит!
Да, она реально изменилась, думал Сергей, откуда у нее такая детская непосредственность. Мысль он додумывал до конца, уже хватая ее за руку и кружась в незатейливом танце с ней. С непривычки у обоих быстро закружились головы, они, смеясь, отскочили друг от друга, устроив представление Асе, о которой успели забыть.
-Серега,- командирским тоном проговорила девочка,- ты меня кормить будешь? А то я есть хочу!
-Аська, сейчас пойдем. Нам пора, Катя,- он повернулся к девушке,- ловить трамвай до Северо-Западной улицы.
-Да, конечно,- ему показалось, что она немного огорчилась.- спасибо за прекрасный вечер!
Когда они ехали в трамвае, полусонная, но неожиданно оживившаяся Ася прошептала ему на ухо.
-Сереж, она такая красивая. Колись, она тебе понравилась!
-Аська, блин! –Агеев с притворным недовольством закатил глаза.   
6.
1 января вступил в силу закон о монетизации, городскую администрацию атаковала орда пенсионеров. Пробившись на третий этаж здания, вооруженные чуть ли не палками горожане со слезами требовали сохранить им хоть что-то, перепуганные чиновники вызвали милицию, пустившую в рыдающую толпу слезоточивый газ. Старики отступали с проклятиями, видя себя на войне, а не в приемной хозяев местной кредитной политики. Кому-то в пылу схватки сломали руку, нескольких человек задавила отхлынувшая на лестницу толпа. Семьям торопливо выплатили копеечные компенсации, дело возбуждать не стали, о протесте не сообщили, сотни стариков и старух вышвырнули на улицы.  Руководство встревожилось, памятуя о бушевавшей месяца три назад оранжевой революции в соседней Украине и отчаянно боясь допустить у себя дома продолжения кровавого банкета. Большие волнения эхом отражались в провинции, оставляя шрамы на сердцах тех, кто больше всех был подвержен броскам течения новой войны. На сердцах борзой, перепуганной школоты.
 10 января недовольные краткостью каникул ученики нестройной толпой заявились в школу. В 10 «А» пришли четырнадцать человек, остальные, видимо, еще не протрезвели с выходных, смеялся про себя Агеев, глядя на невыспавшиеся недовольные лица. Сегодня даже шум стоял меньше, чем всегда, народ, рассерженный подъемом в семь утра вместо уже привычных одиннадцати, молча копил злобу. Сергей был даже согласен с ними, ему тоже весьма сильно не хотелось вставать и тащиться на работу после вчерашней ночи, проведенной, как обычно, на вызове и дальше в морге, то есть на второй его службе. Он всерьез предполагал брать Аську из дома в морг, чтобы хоть как-то за ней присматривать.
-К непредельным относят углеводороды, содержащие в молекулах кратные связи между атомами углерода. Непредельными являются алкены, алкины, алкадиены (полиены). Непредельным характером обладают также циклические углеводороды, содержащие двойную связь в цикле (циклоалкены), а также циклоалканы с неболь¬шим числом атомов углерода в цикле (три или четыре атома). Свойство «непредельности» связано со способно¬стью этих веществ вступать в реакции присоединения, прежде всего водорода, с образованием предельных, или насыщенных, углеводородов — алканов. – диктовал он пустым стенам, класс вяло смотрел в окна, вспоминая прошедшую вольницу и явно не собирался вникать в предельные и непредельные углеводороды.
-Вот на кой черт мне эта японская грамота, если я вообще пойду в педакадемию? –неожиданно громко спросил Аносов, решив  разнообразить скуку урока.
-Кто, интересно, туда тебя возьмет, особенно с такими вопросами?- парировал Агеев, пролистывая учебник.- Экзамен сдавать всем, так что записывай.
-Да я ничего понять не могу! – нагло засмеялся в ответ Олег. –Ладно бы мы школу подорвали, как делают на химии нормальные люди, а мы какую-то чушь пишем, а потом пишем контрольные, а потом лабораторные.
-Нормальные, как ты говоришь, люди,- отозвался Сергей,- прежде чем сделать взрывчатку, хотя бы изучают ее состав. Само по себе ничего не взорвется, если ты не знаешь, как соединить элементы вместе. Пиши, лабораторная будет послезавтра.
-А мне плевать, я ничего писать не буду.- Аносов резко щелкнул колпачком ручки, класс замер, в его глубинах нарастало хихиканье. Агеев усилием воли заставлял себя казаться спокойным. Малолетка лез на рожон, открыто и нагло. –Мне химия до лампочки, как и вы.
-А мне ты до лампочки, - делано усмехнулся Сергей.-  Меня волнует учительская ставка и количество вычитанных часов, и без разницы, надо тебе или нет писать лекцию ты будешь.
-Ага, сейчас! Это я должен горбатиться, чтобы ты получил свои деньги? – заржал Аносов.-Пошел ты!
Агеев метнулся вперед, к парте Олега, тот нагло улыбался ему в глаза, Сергей схватил малолетку за воротник ветровки, едва его не оторвав, и резко нагнул голову парня к парте.
-Еще какие-то проблемы?! –прошипел он, оглядывая мгновенно вспыхнувший класс. Кузнецов с соседней парты криво усмехнулся.
-Слышь ты, отпусти Олега, а то пожалеешь!
-Да ну?- саркастическим тоном ответил Агеев.- И что ты мне сделаешь?
-Мы тебя заложим завучу и отделу образования! – нагло улыбнулась Кречетова,- будем плакать и клясться, что ты тут над нами издеваешься, ни в грош нас не ставишь, а ничего не объясняешь! И ты не отвертишься!
-Кто тебе поверит, малолетка! –зашипел Агеев, с размаху впечатывая Аносова в парту, парень нарочито громко завопил, привлекая внимание.- Заткнись! –Олег заорал еще громче.
-Эй, помогите, этот псих меня убьет! –Агеев в бешенстве одним рывком выдернул Аносова из-за стола, поволок к двери, ударив об стенку несколько раз, затем вышиб в коридор, свалив с ног.
-Один сигнал кому угодно, завучу, отделу образования, и я пришибу любого, кто настучит, так же, как этого недомерка! Ясно?! –угрожающе тихо проговорил он, сверля ледяным взглядом каменные лица, с ненавистью смотрящие на него.
Всхлипывающий Аносов стоял перед Зоей Андреевной, размазывая кровь с разбитой губы по лицу.
-Зоя Андреевна, он меня избил, прямо перед всеми, он вообще обнаглел! –плакался он, глядя на обескураженного завуча.
-Олег, успокойся. Что случилось, кто это сделал?
-Сергей Александрович. Все было нормально, а потом он взбесился, у него крышу снесло от злости, я думал, он меня убьет.
-Хорошо, Олег, администрация выяснит, что происходит. –Зоя Андреевна мрачно покосилась на часы. До звонка оставалось двадцать минут.
Урок Агеев довел до конца спокойно, дети притихли, изредка угрюмо переглядываясь. Он это прекрасно видел, но пока молчал, выжидая открытого нападения.
-Может хорош уже? – резко вскрикнула Кречетова на весь класс. Сергей, вбивающий им в головы изомерию алкенов, удивленно поднял голову.
-Ты что спятила, Алиска? – возник среди гула Князев, выразив общее мнение.- Нашла кого защищать.
-А ты что-то по химии от Вороны знал?- отрезала она.- Этот нас хоть чему-то учит.
-Кречетова, ничего, что я здесь стою?- фыркнул Агеев.- И вашим, и нашим служишь, малолетка.
-А мне все равно, через две минуты звонок,- дерзко отозвалась Алиса. –Аносов сам виноват, нечего было палку перегибать. Не смейте трогать Агеева больше! – ее голос зазвенел
-Кречетова, ориентир теряешь?- зашипел Кузнецов.- Что, самая умная? Захотим и тебя заложим, как подстрекательницу.
-Охотницу,- машинально поправил Агеев.- Классическая схема охоты в школе, ничего не меняется.
-Вам-то какое дело?- огрызнулся Кузнецов.- Кречетова, чего ты его защищаешь? Решила показать зубы, пойти против системы?
-И пойду,- засмеялась Алиса,- против кого хочешь пойду. Отвалите от Агеева, я не позволю орать на его уроках!
-А ты у нас самый главный? – под звонок спросил Агеев.- Кузнечик, полегче на поворотах. На роль лидера в классе ты не тянешь, слишком много орешь. Детки, тут схема охоты не пройдет, мне на вас плевать с большой колокольни.
В кабинет просунулась сияющая физиономия Аносова.
-Вас требует к себе Зоя Андреевна,- мурлыкающим тоном произнес он. Кречетова смерила Агеева тяжелым взглядом и метнулась вон, в коридор, задев его плечом и оставив в воздухе невесомый аромат своих духов.
Агеев вошел в кабинет завуча.
-Вы с ума сошли? – с порога зашипела Зоя Андреевна.- Какое вы имеете право бить учеников? Что это значит?
-Это значит,- спокойно отозвался Сергей,- что ваши ученики разыгрывают на мне схему травли, которую в свое время разыгрывал я на ваших учителях,- он улыбнулся, -я только подыграл им, распалив посильнее. Они перейдут к открытому нападению, где их легче всего разбить.
-Сергей, меня не волнует ваша любовь к психологии,- отрезала завуч, неприязненно глядя на бывшего ученика.- Я даже рада, что они затравили вас, это расплата за то, что вы делали с нами в лицее. Поздравляю с новым социальным статусом!
Агеев невольно вздрогнул, услышав вынырнувшую из небытия фразу, когда-то служившую паролем, сигналом к началу пыток.
-Я могу уволить вас в любой момент,- продолжала завуч,- к сожалению, не надеюсь, что смогу найти учителя химии в середине учебного года, только поэтому сегодняшняя выходка будет замята.
-Как же вы любите замалчивать проблемы в вашем ведомстве,- хохотнул Агеев,- помнится, именно так вы много лет назад ответили на мою просьбу меня защитить. Ответом стала заточка, да, я еще помню, не удивляйтесь. Вам ли критиковать мои методы преподавания, не имея собственных!  Впрочем, мне до воспоминаний дела нет и упрекать вас этим я не собираюсь. Даже о спокойной работе не попрошу, мне от вас ничего не надо, как и тогда. Десятый класс строит из себя борзую свору, но в реальности они слабаки, грызутся друг с другом из-за пустяков. Они не представляют для меня угрозы.
-Снова блефуете? Похоже, это ваше любимое оружие,- усмехнулась Зоя Андреевна.
-Моим любимым оружием был гранатомет, -посерьезнев, ответил Агеев,- пока его не направили против меня. Я знаю, что вы мне предложите: доработать до конца года и уйти, я бы с радостью согласился, но не могу не признать, мне нужны деньги и нужна эта работа. Не поверите, мне тоже нужно кормить семью, как ни банально звучит такое утверждение. Не цепляйтесь к словам, я не давлю на жалость.  Ваш Аносов сегодня не умер, можете за него не беспокоиться, даже синяка не останется. Больше он вас не потревожит.
-Меня вы тревожите,- мрачно проговорила завуч. –Я постоянно получаю на вас жалобы со всех старших классов, теперь дошло уже до избиений. Ситуация с вашей семьей понятна, но мне лично безразлична, в мае вы вылетите отсюда, как пробка. Сделайте хотя бы вид, что уважаете хоть устав школы, приведите себя в порядок!
-А что вас не устраивает? – наклонив голову набок, как ученый дрозд, спросил Агеев.
-Помимо всего прочего, ваша внешность. Вы и в детстве доставляли кучу хлопот своими эпатажными выходками,- ледяным тоном сказала она,- теперь история начинается заново? В школе есть форма, если вы не в курсе, необязательно расхаживать в вечном черном костюме и таком же пальто, никогда не снимая его в помещении. И хоть раз подстригитесь, просто нельзя носить длинные волосы, какой пример вы подаете?
-Вы уже не знаете, к чему придраться? – резко спросил Сергей.- А я вам отвечу. Знаете, Зоя Андреевна, из всех систем, с которыми я связан, больше всего мне нравилась военная. На войне было очень просто, либо убьешь ты, либо убьют тебя, никаких исключений. Война проглотила меня, переварила и вышвырнула, забросив к вам. Только я взял себе за правило еще  с детства:  я никому не подчиняюсь, не вписываясь ни в одно из ваших правил, и мне глубоко безразлично ваше мнение по этому поводу. Мое личное дело как я живу, и тем более, как я одеваюсь,- гордо вскинув голову, добавил он. – Что до примера, так сами ваши детки, которых, как и меня и вас, давно пора показывать в цирке, признали, что имеют по химии какие-то знания. Никогда не думал,- он саркастически усмехнулся, -что буду гордиться победой над шайкой малолеток и презирать свое начальство, впрочем, его я презираю всегда, и это тоже мой принцип.
-Вон отсюда! –прошипела завуч. Агеев склонился в пафосном, мушкетерском поклоне и вышел прочь. Он был взбешен, раздосадован и раздражен. История повторялась, только теперь он оказался по другую сторону, и мог испытать на своей шкуре давнишние ощущения Елизаветы Алексеевны, когда-то доведенной им и его шайкой до выкидыша и нервного срыва. Малолетки бросили ему вызов, нужно было отвечать. В кармане запищал телефон, его снова вызывали на место происшествия. Милиция сильно походила на войну, только ликвидация шла среди бандитов, а не боевиков. Такая система его прельщала, хоть и сковывала, но не бесила. С детских лет больше всего на свете Агеев ценил борьбу и свободу. Борьбу он получил, все мы в конечном счете получаем то, к чему стремимся, получил ее выше крыши. Наверно, он признавался себе, что рад бы был смягчить сваленное судьбой на него бремя постоянной схватки, напряжения, работы на износ, но сознавал, что судьба ни при чем. Он прекрасно знал, что сам делает свою жизнь, потому что сам вдолбил себе это в голову еще в лицее. Агеев всегда шал на таран, не заботясь о последствиях для себя, не видя ничего, кроме своей дороги, теперь пришлось остановиться: что ему дала его вечная война? И что ему еще осталось, кроме нее? Только это он умел в совершенстве: отбивать брошенные вызовы, драться с тенями и все-таки идти до конца. Вот только до какого конца? Он устал, хоть и не верил в это, он устал метаться, огрызаясь на всех подряд. Что такое жизнь? Волчья тропа, по которой нужно пройти, оскалив зубы, но суметь остаться человеком. Он практически сам сделал из себя волка, что в нем осталось от человека? Это сковывало его, внешне и внутренне, ему нужна была свобода, но он, не зная ее, не представлял, как ее обрести. Как выглядит свобода? Агеев вспомнил, как еще мальчишкой рисовал в тетрадке незнакомые черные горы и парившего над ними орла. Тогда он олицетворял с громадной птицей освобождение, избавление от ненавистного тогда еще отчима, от школы, ставшей ему школой выживания. Теперь жизнь избавила его от отчима, и только он знал, как сильно сожалеет об этом и как укоряет себя, глотая по ночам таблетки, чтобы не ощущать постоянную жгучую головную боль. А в школу он вернулся по собственной воле, снова бросив вызов так мучившему его прошлому, и снова теперь проигрывал, не зная выхода из лабиринта. В Чечне он увидел горы со своих картин, ставшие реальностью и едва не отправившие его на тот свет. Там он был свободен, но та свобода означала зверство, либо ты, либо тебя. Не слишком ли дорого стоила такая свобода, отнявшая у него друзей и заставившая его так зачерстветь? Там, на войне, сидя у костров и болтая о пустяках в перерывах между стычками, они с пацанами мечтали убраться из-под Гудермеса подальше, взлететь, как птицы, в небеса и обрести там свободу, как в хитовой песне. Почему люди не летают, как птицы, почему вынуждены ползать, как муравьи, грызясь за каждый день жизни, за каждую пядь земли? И какой бестолковой, муравьиной кажется такая естественная и такая невыносимая каждодневная борьба каждого человека – за что? За что он борется со своими тенями, как герой Сервантеса с великанами, превращенными в мельницы? За личное счастье? За Аську? За спокойную жизнь, о которой не имеет представления? Так все-таки за что? В универе он увлекался Шопенгауэром, учившем, что свобода нереальна, а жизнь бессмысленна, хоть и не совсем соглашался с философом. Публицистика и философия были одними из немногих жанров литературы, которые он признавал, шарахаясь от художественного стиля, набившего ему оскомину в ученические годы. Но свобода не может быть иллюзорной, она есть, не зря же они так рвались к ней, оставаясь на тех заснеженных пиках! Куда ему теперь?
Ася поняла, что брат не в духе, едва вернувшись из группы продленного дня. Когда он злился, всегда вытаскивал из футляра потертую гитару и монотонно играл себе под нос, так же, как и сейчас.
Hадо мною - тишина,
Hебо, полное дождя,
Дождь пpоходит сквозь меня,
Hо боли больше нет.

Под холодный шепот звезд
Мы сожгли последний мост,
И всё в бездну соpвалось,
Свободным стану я
От зла и от добpа,
Моя душа была на лезвии ножа.

Я бы мог с тобою быть,
Я бы мог пpо все забыть,
Я бы мог тебя любить,
Hо это лишь игpа.

В шуме ветpа за спиной
Я забуду голос твой,
И о той любви земной,
Что нас сжигала в пpах,
И я сходил с ума,
В моей душе нет больше места для тебя!

Я свободен, словно птица в небесах,
Я свободен, я забыл, что значит стpах.

Я свободен - с диким ветpом наpавне,
Я свободен наяву, а не во сне!

Hадо мною - тишина,
Hебо, полное огня,
Свет пpоходит сквозь меня,
И я свободен вновь.

Я свободен от любви,
От вpажды и от молвы,
От пpедсказанной судьбы
И от земных оков,
От зла и от добpа.
В моей душе нет больше места для тебя!

Я свободен, словно птица в небесах,
Я свободен, я забыл, что значит стpах.
Я свободен - с диким ветpом наpавне,
Я свободен наяву, а не во сне!

Я свободен, словно птица в небесах,
Я свободен, я забыл, что значит стpах.
Я свободен - с диким ветpом наpавне,
Я свободен наяву, а не во сне!

Чтобы не потерять свободу, надо сражаться за нее!
7.
8 марта в Чечне ликвидировали Масхадова, 16 числа в Варандее рухнул очередной самолет. Праздники никто не заметил, кому они были нужны? Особенно не интересовался ими Сергей, дневавший и ночевавший на работе, и толком не успевавший посмотреть телевизор.
Если звонит телефон, день начинается в девять утра, пока отзвонишься в школу с очередным пропуском.  Агеев  приходил на работу и видел всех, кто умер за прошедшую ночь. Устанавливал очередность исследования трупов. В первую очередь вскрывают тела погибших в результате преступлений — торопят сотрудники прокуратуры и уголовного розыска, потом тела мусульман, их ведь надо похоронить до захода солнца. Торопят родные умерших, просят скорее выдать свидетельство о смерти, без которого нельзя организовать похороны. Частенько наседают "братки", то требуют вскрыть тела их "друзей" раньше остальных, то, угрожая оружием, требуют не вскрывать вовсе.
Вскрытий хватает на весь рабочий день, но это далеко не единственная работа. Прервав работу за секционным столом, Агеев мчался   на место происшествия. Если где-то погибли люди, он обязан участвовать в осмотре тел погибших. Надо тщательно описать трупные явления, повреждения на трупе, чтобы сориентироваться в отношении времени смерти и ее причины. В течение полусуток с момента смерти он мог определить ее время с точностью до часа, потом все менее точно. Намного позже он мог определять время наступления смерти по энтомофауне — степени развития мух и их личинок на трупе. В принципе его устраивало все, кроме этих личинок и вечной трупной вони. Агеева передернуло при воспоминании, что было меньше месяца назад. Тогда ему  принесли фрагмент расчлененного убийцами тела — бедро и кусочек тазовой кости. Все это пролежало в окрестностях города, чуть прикопанное землей, не меньше года. И вот по вот этому вещдоку за полдня требовалось определить   пол, возраст и рост погибшего. Агеев призвал на помощь все свои знания, он, к большому своему сожалению, не мог написать липовое заключение, предпочитая сидеть в морге до утра, а потом опять сидеть на родительском собрании у сестры, на которое едва поспел и слушать, как плохо он за ней смотрит, и как вызывающе она себя ведет. Наверняка копирует брата. Ну не мог же он ее пороть, в конце концов! Или держать в морге, при себе, отлучаясь на три-четыре урока в школу, благо она стояла совсем рядом.
 В другой раз принесли выловленное из протоки реки, под самым мостом, человеческое туловище, проплававшее под водой три года. Вот этим случаем он реально гордился, установив причину смерти, найдя в шейном позвонке пулю. Работать приходилось на шестидневке,  как и в школе, и все равно времени не хватало нигде. С января ввели режим домашнего дежурства. Теперь даже по окончании рабочего дня надо торчать  дома возле телефона, нельзя  ни сходить в кино, ни в бар, где он и так тысячу лет не был. В любой момент могут позвонить из милиции и вызвать на место происшествия для осмотра трупа. Получается, что свободного времени нет вообще, вся жизнь уходит на изучение смерти.
Половина трупов— лица в нетрезвом состоянии. Ежедневно "по пьяни" гибло по семь, по восемь человек. Три-пять промилле, которые он выуживал из уже начинающей густеть крови были  смертельной концентрацией алкоголя. Находили трупы с концентрацией в десять промилле и больше. Один раз был целый "алкоголический герой". В городе за рулем был задержан живой мужик с тринадцатью  промилле — потом с ним фотографировался на память весь следственный отдел. Мужик оказался наглым, потребовал денег за треп нервов и незапланированную фотосессию, следователь Рогоз дал ему пинка под зад, чтобы не лез куда не надо. Потом приезжала братва, выясняли, что не так с корешем.
Люди, погибшие в пьяных потасовках, есть источник постоянных хлопот. Обычно на таких трупах очень много самых разных ранений, каждое из которых нужно тщательно исследовать. Люди в таких случаях убивали друг друга чем попало и с особой жестокостью. Особенно трудно, если в убийстве участвовала женщина. "Дамы" склонны наносить своим жертвам особенно много ран, видимо считая, что чем больше, тем лучше. Обычно, если на трупе нашли больше двух десятков ран, это стопроцентно будет труп от какой-нибудь бешеной дамочки в подарок. Мужчина не станет так долго колоть коченеющее тело собутыльника, он отходчивей. Один раз в морг привезли свежего жмурика с семьюдесятью ножевыми ранениями, Агеев стоял над этим трупом два дня и даже представить боялся, чем убитый умудрился насолить пойманной у его тела сожительнице.
Самой противной проблемой был вечный запах от трупов, который въедается в кожу на руках и волосы на голове. Волосы трудно отмыть даже  шампунями — трупный запах остается надолго. Совсем плохо с шерстяной одеждой, которая в принципе не расстается с запахом смерти. Порежешься на вскрытии или проткнешь палец о сломанную кость — и добро пожаловать в заражение крови. По закону экспертам положено молоко за вредные условия труда, но с молоком из-за нехватки денег перебои. Во всяком случае, сколько Агеев не просил о такой привилегии, в ответ получал только просьбу не докучать по мелочам.
Вечный плач убитой горем родни погибших, страшные и изувеченные тела, кровь и вечное страдание. Рай для мазохиста и хлеб для Агеева, считавшего морг гораздо более приятным местом, чем школа. Между двумя службами он и разрывался, мчась в морг, отговорив три-четыре урока и регистрируя невесть откуда сваливающиеся трупы.  Ему вообще было интересно, если в морг ежедневно привозят столько жмуриков, откуда в городе еще остались люди?
Что его бесило, так это работа на корзину, когда он простаивал за секционным столом по целым суткам, проводя никому не нужные экспертизы и исследования. Бывает, что люди погибают в результате несчастного случая, никакого уголовного дела даже не предполагается, а ему надо  исследовать тела. Прямо вот очень надо, ни о чем другом он и не мечтает! К примеру, на прошлой неделе семья из четырех человек ехала на дачу и врезалась на машине в дерево. Все погибли. И  описывай сильно изувеченные тела, сплавившиеся с обивкой салона, отделяй человеческую плоть по кускам, зная, что твое заключение никому, кроме твоего же отчета, не нужно и его повесят на гвоздик в сортире. Сколько раз он натыкался на такие листики, убить бы этого шутника Рогоза! А работа над четырьмя трупами при автокатастрофе занимает целый рабочий день. У нас вскрывают все трупы, даже когда очевидна "некриминальность" смерти. "Ненужные трупы" отнимают время и силы, отвлекают от действительно серьезных дел. Хотя в нашей системе, в отличие от западной, больше правды — часто бывает так, что при тщательном осмотре тел удается обнаружить признаки убийства в случаях, когда изначально кажется, что это самоубийство или несчастный случай. За один только прошлый квартал было как минимум семьдесят подобных ситуаций.
Однажды привезли утопленника. Бедолаге лет пятнадцать. Заявились плачущие родственники. Божатся, что это их сын - девятнадцатилетний студент сельхозакадемии. По плавкам опознали, говорят. В морге Сергей им полчаса объяснял, что возраст не совпадает. А родственники уперлись - наш это парень, и все тут! Пришлось выдать. Тело увезли и похоронили на родине. Дальше еще круче, у сотрудников отдела головы кругом пошли.

Через неделю заявилась еще одна родственница. У нее пропал пятнадцатилетний сын. Ушел купаться и не вернулся. Женщину с грехом пополам отправили домой. А еще через неделю прибежали те самые (первые) упертые родственники! Оказалось, что студент-"утопленник" пришел домой на... сороковой день своей смерти. Как раз к столу. Выяснилось, что пропавший внезапно встретил своих коллег-студентов и сорвался с ними в экспедицию на Урал. Дома у студента - паника! Родственники примчались в бюро судебной медицины с просьбой аннулировать справку о смерти. "Утопленника" отчислили из вуза, в загсе аннулировали паспорт, короче - навсегда вычеркнули из списка живых. Что делать? А самое главное - что делать с могилой, ведь там - другой человек?..
Короче, почти год проработав экспертом при убойном отделе, Агеев понял, что живет в крайне криминальном городе, провоевав тот же год в школе с малолетками выяснил, что на дух не переносит детей и мечтает уволиться с обеих работ, уехать на необитаемый остров и не вылезать оттуда. Хорошо хоть на задержания мотаться ему не приходилось, и на эти дни он обычно заваливал подвернувшихся под горячую руку школьников контрольными, к которым не надо было готовиться, сидя за тетрадями все в том же морге. Аська выносила одноклассникам мозги, рассказывая о своем брате, который обожает трупы и безвылазно обитает в морге, и именно это вменяли ей в вину на всех собраниях, поминая там же недобрым словом и самого Агеева, ни на что не сдававшего деньги. А его достало втолковывать всем и каждому, что, даже несмотря на две работы, денег еще и на нужды школы у него нет, и что он шатается по классу в пальто просто потому, что не хочет показывать довольно потертый уже единственный свой костюм. Можно было сто раз проклясть себя за тупую романтику, погнавшую его в экспертизу за полторы тысячи в месяц на одной ставке, и не позволившую пойти в  инженеры, плюс уже были заняты все вакансии.
От мыслей Сергея отвлек звонок сотового. Черт бы его побрал, сегодня же воскресенье!
-Да? – недовольно проговорил он в трубку, с завистью глядя на уплетающую бутерброды сестру. Их она сготовила сама, явно не желая с ним делиться.
-Агеев?
-Рогоз, дай жить! Мы с тобой вчера не расставались, чего тебе сегодня надо?
-Серега, спокойно, я по другому поводу. Виола уезжает на неделю к матери.
-А я при чем?
-Она хочет отдохнуть,- голос Мишки стал виноватым,- мы тут поссорились, она собрала вещи и умотала с утра, выехала полчаса назад, а Юрка со мной остался. Она перебесится и дня через два вернется, но мне нужна помощь, я не умею ухаживать за мелкотой.
- Миха, ты еще спишь, что ли?- засмеялся Агеев,- я твоего сына вообще угроблю своей заботой, сам знаешь.
-Агей, тормоз, блин! Вези ко мне свою Асю, она девчонка рассудительная, утихомирит моего спиногрыза. И тебе свобода на два дня и мне отдых, ты ж ее расхваливаешь, как лучшую няньку!
-Идет, сейчас буду. –Сергей, предвкушая блаженство одинокого лежания на диване, посмотрел на Асю.
-Аська, собирайся, у дяди Миши аврал, жена сбежала. Ему срочно надо испариться куда-нибудь, ты посидишь с Юркой?
-А ты?
-Ага, сейчас, размечталась. – фыркнул Сергей.
-С тебя шоколадка, и я буду сидеть с Юркой хоть неделю. – победоносно заключила девочка. Агеев мрачно кивнул, спровадил сестру и вытянулся на диване. Только он начал вникать в смысл боевика «Бумер» на экране, телефон зазвонил опять.
-Ну что еще? –простонал Сергей.- Да!
Голос в трубке был слегка неуверенным.
-Здравствуйте, Сергей, извините, что отвлекаю, просто не знаю, куда обращаться.
Он даже на диване подскочил.
-Катя? Что случилось? – они тогда обменялись телефонами, и явно оба закрутились до предела.
-У меня  собака наелась отравы для тараканов, я не знаю, что мне теперь делать,- голос девушки задрожал.- Понимаете, мне очень дорог этот пес, я знаю, звучит глупо, но..
-Адрес, Катя, диктуйте адрес.
Собаку спасли трехкратным промыванием желудка, через силу напоили и сидели теперь на корточках, возле нее, развалившейся на подстилке. Агеев меньше всего предполагал, что у такой хрупкой на вид девушки, как Катя, в доме обнаружится здоровенная немецкая овчарка.
-Большой, да? –спросила девушка,- он не мой. Его Женя мне подарил, еще щенком, ему уже почти шесть лет. Ест много, кусается, но не могу же я его продать! А так он хороший, только вот гулять надо каждый день в пять утра, а мне на работу в семь. Извините, оторвала вас от работы.
-Какой работы, ну ее к черту,- усмехнулся Сергей.- Одна спасенная жизнь важнее десятка рассортированных по холодильникам трупов. Вам не привыкать, вы же хирург, а мне вообще странно иметь дело с кем-то живым.
-Однако есть и плюсы,- возразила Катя,- вам не надо переживать, умрет ли пациент на вашем столе. – она посмотрела на часы.- Ой, вам, наверно, пора, я вас выдернула почти на три часа, ваша сестра там одна.
-Сестра у друга следит за маленьким ребенком и счастлива без меня,- отозвался Сергей, - так что выпроводить меня так просто вам не удастся. Раз уж я спас вашего песика, накормите меня хоть, ну пожалуйста! – он сделал ей умоляющие глаза. Катя покраснела и помчалась на кухню.
Они почти до самого вечера просидели за столом, болтая о разных пустяках, пока Сергею не позвонил Рогоз, сообщая о возвращении домой Аськи.
-Вот теперь мне точно пора,- проговорил Сергей.
-Да, конечно,- протянула Катя, глядя в окно.- Большое спасибо за собаку. И…и за ваши анекдоты,- он усмехнулся.
-Вы первая, кому они понравились, мало кто любит черный юмор про летающих покойников в морге. Кстати, может перейдем на «ты»?
-Давайте. Ой, ну то есть давай!
На улице, по которой ему сейчас предстояло тащиться, начиналась колючая февральская метель.
8.
Катя взялась за Агеева всерьез, не обращая внимания на его отговорки про занятость. Девушка словно поставила себе четкую цель: сделать из Сергея нормального человека. Для начала, как она любила выражаться, она потащила его в магазин.
-А куда я дену Аську? – попробовал отмазаться от магазина Агеев. Катя победоносно ухмыльнулась.
-С Асей посидит моя подруга, Света, у нее сегодня дежурство, и она возьмет девочку на вахту. Ей будет интересно увидеть в больнице не только покойников, но и живых людей.
План Сергея торчать дома трещал по швам, пришлось уступать воле девушки и тащиться в торговый центр, где она два с половиной часа гоняла его по всевозможным примерочным.
-Давай возьмем этот, я тебя умоляю! – стонал Агеев с видом крайне оскорбленного достоинства, выходя к зеркалу в очередном костюме.- Он меня устраивает, он сшит как на заказ, только пойдем отсюда.
-Нет, это не то,- отрезала Катя, тряхнув головой.- Извините, -она обратилась к тайком усмехающейся продавщице,- покажите нам, пожалуйста, такой же по фасону костюм, но более светлого оттенка.
Шумные вздохи Агеева девушку не беспокоили, она подала ему еще тройку костюмов, завалив одеждой, и отправила обратно в примерочную. Продавщица улыбалась, довольная бесплатным цирком, который ей показывали. К началу третьего часа Агеев уже мечтал, как сбежать из отдела одежды хоть через окно, лишь бы ничего не покупать. Катя была непреклонна, его возгласы о своей независимости и праве носить, что ему угодно, силы не имели. Выбрав ему, наконец, пару рубашек и костюм, она потащила упирающегося Сергея в отдел обуви. Агеев пробовал было приструнить девушку, жалуясь ей на отсутствие денег, но такой вариант его не устраивал, признаваться девушке в подобном было глупо. Однако, прикидывая, сколько еще она будет таскать его по торговому центру, он уже понял, что оставит здесь добрую половину своей зарплаты. Ладно, одернул он себя, скопидомство может и подождать. Агеев мрачно уставился на туфли у себя на ногах.
-Ну как? – Катя явно была восхищена.- Они сразу добавили тебе солидности, все, мы их берем, заверните, пожалуйста. –Оставалось с невозмутимым видом выбросить на прилавок деньги.
-Погоди, надо еще купить что-нибудь Аське, она ж меня убьет, если я вернусь без подарка.- Катя звонко засмеялась.
-Ты думаешь, я забыла о ней? – она жестом фокусника вытащила из сумочки пакет с печеньями, вафли, и завернутый в целлофан жилет или кофту, Агеев не разглядел. –По-моему, ей понравится, она говорила, что обожает мой жакет, я купила ей блузку такого же оттенка. Да и сладости она любит, если что нам же больше достанется.
-Путь к сердцу моей сестры лежит через ее желудок,- отозвался Сергей.- Ты ее покорила, она только о тебе и говорит. Скоро девчонка будет бегать за тобой хвостиком и клянчить подарки, ты ее избалуешь!
-А сам-то? – хихикнула Катя,- Кто смотрит с ней допоздна телевизор и водит в кино с каждой получки?
-Ты бы знала, что она смотрит, по телевизору,- фыркнул в ответ Сергей.- она знает все боевики лучше  меня, особенно «Бумер» и «Бригаду», хотя нет, их я больше люблю, а она сидит на «Улицах разбитых фонарей». Насмотрелась в кино трупов, давай меня умолять: возьми в морг, да возьми. Взял, она пришла, ты бы видела, как я ее туда протаскивал, через охрану. Пришла, трупов не боится, будто только с ними и водится, за мной смотрит, как я работаю, мне даже страшно делается. А в кино вредничает, давай ей мороженое в конце февраля, и ест по две порции, и не болеет, ничего ее не берет! Не удивлюсь, если скоро начнет приставать, запиши меня в тир, да научи стрелять, я тоже в ментовку пойду, на эксперта.
-Знаешь, никогда не видела, чтобы брат так заботился о сестре,- задумчиво проговорила Катя- я росла одна в семье, но всегда хотела иметь брата, не сестренку. Мелкие девчонки, они же такие крикливые, как ты вообще это терпел?
-Тогда за ней отчим ходил, меня дома обычно не было. А потом она успокоилась, пристрастилась к телевизору, наркоманка маленькая! –с неожиданной для самого себя любовью сказал Сергей.
Катя молча посмотрела на него, потом расхохоталась. В любом деле она предпочитала лезть в омут сразу, отдаваться без остатка, не имея никаких тормозов. Это ему в ней и нравилось, отважься он признаться в этом себе.
-Эй, ты чего смеешься?- обиделся с детства не терпящий смеха Агеев.
-Да так, ты реально такой заботливый,- протянула Катя, насмешливо глядя на него,- А о тебе позаботиться некому. Кстати, совсем забыла, куда тебя еще надо вести!
-Куда?- тоном обреченного грешника спросил Сергей.
-В парикмахерскую! – победным тоном произнесла Катя, увлекая Агеева к трамвайной остановке.
Вечером усталый, но довольный Сергей примчался домой, куда незадолго до этого подруга Кати привезла Асю. У девочки были ключи, за нее можно было не беспокоиться, она уже сделала себе лапшу в пакетике и с аппетитом ее уминала. У Аськи глаза на лоб вылезли, когда Сергей вошел на кухню.
-Сережа,- протянула она командирским тоном,- в каком салоне красоты пьяный мастер ошибся и вместо фотомодели занимался тобой?
-Очень смешно,- парировал ее брат,- просто скажи, что тебе нравится.
-Нравится, не то слово,- засмеялась Ася, глядя как брат в новом темно-сером пиджаке, белой рубашке и с новой, более короткой(обкорнать свои волосы полностью Агеев не позволил, грозясь разнести парикмахерскую к чертям) прической, роется в бардаке на плите в поисках более-менее чистой кастрюли, где можно сделать что-то, кроме лапши «Роллтон». Найдя ее, он полез в шкаф, где было еще грязнее, выудил оттуда полупустой пакет с гречкой. Заварив себе кашу, раз сестра уже наелась, он довольно посмотрел на нее.
-Аська, кончай лентяйничать,- скомандовал он,- иди в ванную, тащи оттуда веник и ведро и скобли кухню, чтобы в доме было хоть одно место без тараканов.
Ася только пожала плечами, делать уборку на ночь глядя до двух часов, чтобы утром без помех умчаться в школу, а оттуда в морг – в этом весь Агеев. Но, зная тяжелую руку брата, когда его разозлишь, она молча побежала в ванную.
Утром Агеев с донельзя довольным видом рассматривал сверкающую свою квартиру. Аврал до половины третьего ночи имел свои плоды, по крайней мере, здесь можно было жить, и приглашать сюда кого- то еще, кроме Мишки Рогоза на футбол, которому на окружающую обстановку было глубоко наплевать, особенно если на экране шел Чемпионат мира.
В школе, к середине третьей четверти, Сергею все же удалось сломать хребты всем старшим классам, которые теперь, стиснув зубы, долбились в гранит химии, периодически смешивая на опытах что-нибудь не то, и оглашая коридоры испуганными воплями. Им пришлось учить, в противном случае либо вся свора торчала стоя весь урок, а их вещи неопрятной кучей громоздились на его столе, либо кто-то вылетал в коридор, уже боясь жаловаться завучу. Аносов, прослывший стукачом, дни напролет коротал у доски, в качестве посмешища для класса, решая чертову кучу задач без подсказок, просто потому, что подсказывать было некому. Всезнайка Кречетова, задрав нос, ходила мимо бывшего  воздыхателя, скорчившегося у очередной реакции. Слушать сдавленное ржание школоты Аносову надоело примерно после второго раза и он, обозлившись на всех в целом и на Агеева в частности, засел за химию, по которой, через несколько уроков, начисто срезал Кречетову, уличив в неверно уравненной реакции и заставив переделать прямо на доске. Решив передавить мелюзгу поодиночке, Агеев взялся за Кузнецова, добиться уважения которого можно было только одним способом, к которому Сергей готовился, тренируясь в морге, за секционным столом. Дома он  тогда практически не бывал, в следственном отделе ожидались проверки, нужно было подготовить чертову кучу бумаги. Дотренировавшись до отвращения ко всем играм на белом свете, Агеев на перемене разбил Кузнецова в морской бой, потопив девяносто пять процентов кораблей противника и отпустив сникшего адмирала на урок с одной-единственной полузатопленной лодкой.  Вдолбить химию в голову Кузнецова, писавшего в честь Зинки Алексиной с параллельного класса слизанные у кого-то из классиков стихи, оказалось делом нереальным, но теперь, по крайней мере, бои на третьем ряду закончились, а их крапленую карточную колоду Агеев выкинул в окно еще в середине декабря.
  Вчера, проторчав в морге до полуночи( у экспертов не бывает нормированного рабочего дня, не верьте тем, кто скажет, что это неправда) и вскрыв восемь трупов после аварии на центральном проспекте, на сегодняшний день Агеев попросил себя подменить. На его счастье, нашелся еще один романтик, согласившийся на должность судэксперта, теперь можно было сваливать самые гнилые во всех смыслах трупы ему на стол, как и сегодня. Вчера привезли со свалки оттаявшего вместе со снегом парня с пробитой головой, примерно полуторамесячной давности, вот пусть он и разбирается, что с бедолагой случилось. Можно было отсидеть, вернее отстоять, в школе полный день, и теперь, после уроков, заполнять классные журналы. Заполнение в журналах графы «химия», Агеев считал чистым надувательством и напрасной тратой времени, на его памяти в журналы не заглядывал никто, он и так оглашал школоте их отметки. Тем не менее, как обычно, его мнения никто не спрашивал, приходилось перебирать собственные листы и смотреть, где можно найти оценки за проверочную, имевшую место быть месяца два- три назад.
Дверь открылась, и в пустой кабинет вошла Алиска Кречетова. Агеев удивленно поднял голову.
-Что-то забыла, Кречетова?- недовольно спросил он. Терпеть не мог, когда его отвлекали от  работы, какой бы скучной она не была.
-Да так,- неопределенно отозвалась девушка,- автобуса долго нет, а на остановке ждать холодно, вот, решила зайти к вам.
Агеев, из-за холода, царящего в кабинете, не расстававшийся с пальто, только фыркнул.
-Да ладно? Здесь очень тепло, Кречетова, прямо курорт. А последний автобус ушел пятнадцать минут назад, больше они сюда сегодня не подойдут, придется тебе идти домой пешком.
-А вы не ездите на автобусах?- задала Алиса совсем уж ненужный никому вопрос.
-Я на трамваях езжу, там бензином не воняет,- отозвался Агеев, возвращаясь к своим колонкам с оценками и про себя завидуя уже наверняка сидящей дома, на диване Аське.
-Вы уходите из школы чуть ли не затемно,- усмехнулась Алиса,- не надоело вам быть законченным трудоголиком?
-Тебе-то что? – искренне удивился Агеев. Кречетова вскинула красивую голову.
-Как вы думаете, почему мы у вас такие тихие?
-Потому что мозги просыпаться начали,- парировал ее укол Сергей. Куда она, черт возьми, клонит?
-Нет,- протянула девушка,- потому что я им приказала. Они меня слушаются, они мое стадо, если хотите.
-А ты у них главная корова? –ответил Сергей, желая уколоть ее побольнее. Она вспыхнула.
-Нет, я их лидер. Только благодаря мне вас никто не заложил в отдел образования, потому что у меня мама там работает. Я могла бы позвонить, и вас вышвырнули бы отсюда.
-Кречетова, шантаж так не ведется,- усмехнулся Агеев,- у тебя нет никакого опыта, кроме боевиков, которых ты насмотрелась.
-Вы считаете меня ребенком! –взорвалась Алиса.- А я уже взрослая! Не вам оскорблять меня, вы поняли!
-Девочка, ты из какого детсада?- Агеев резко посерьезнел.- А если взрослая, то и говорить со мной надо по-взрослому, а не капать на мозги приступами истерики. Не думаю, что ты лидер в классе, скорее наоборот, так что не разглагольствуй зря. Рад за твою маму в отделе образования, спешу ей передать: пусть лучше воспитывает свою дочь. Кречетова, еще какие-то вопросы?
-Вы так ничего и не поняли?!- прошипела девушка, резко метнувшись к нему.- Я заставила Аносова вас дразнить, чтобы запугать, а потом я приказала ему остановиться, и он послушался меня. Не думайте, что я отдалась ему, нет, я угрожала, что его выкинут из школы, а ему кровь из носу надо закончить десять классов и уйти в училище. Он пальцем меня не тронул, никто ко мне никогда не прикасался. – она криво усмехнулась.- Я все кого-то ждала, а теперь поняла. Ты ничего обо мне не знаешь, Агеев,- ее голос теперь резал, как бритва. – А я, как увидела тебя, сразу поняла, ты будешь моим! –Она бросила ему на стол свой жакет.- Делай со мной, что хочешь, я так больше не могу! Мне надоело, что ты меня не замечаешь, не обращаешь на меня внимания, игнорируешь, когда я смотрю на тебя. Тогда я решила отомстить и натравила на тебя этого идиота, Аносова. А тебе на все наплевать! Я не знаю, что мне делать, ясно только одно: я люблю тебя, и уже мне плевать на твое мнение по этому поводу. Я бы никогда не призналась,- она начала судорожно всхлипывать,- но я больше не могу. Сделай же что-нибудь, почему ты не отвечаешь? Ты меня любишь?!
Дело отдавало дешевой бульварной мелодрамой, решил про себя несколько сбитый с толку Агеев.
-Нет, Алиса,- как можно мягче проговорил он.- Я тебя не люблю, и ты понятия не имеешь, что такое любовь. Успокойся, не закатывай мне скандал на пустом месте, иди домой и проплачься в подушку, не знаю, что еще там вас, девушек, утешает. И забудь свои тупые бредни, это смешно, ты уже не ребенок, ты практически взрослая девушка, как сама сейчас говорила. И не надейся, что своим раздеванием можешь меня соблазнить, что ж этот метод так у вас популярен?- он про себя усмехнулся, вспомнив Алексину.- Иди домой, Кречетова, и у тебя, и у меня куча дел, зачем ты себе еще и бразильские страсти на шею вешаешь?
-У тебя ко мне нет ничего?- с горечью спросила Алиса.- Разве можно так жестоко меня отталкивать?- теперь она почти умоляла, слов нельзя было разобрать за прорвавшимися наружу слезами. Агеев попытался было как-то ее утешить, но едва он тронул ее за плечо, она рванулась, отскочила и в слезах убежала прочь.
Агеев, привыкший оценивать все с позиций разума и не допускавший к себе особые чувства, понял, что просто не знает, как ему поступать. Звонить мамаше взбалмошной девчонки и объяснять, что дочь спятила? Слишком резко и грубо. А она может объяснить в милиции, что он ее принуждал, с нее станется. Он предпочитал не доверять никому, тем более какой-то малолетке. Странно, но очевидно, она действительно не лгала, она умудрилась влюбиться в него по уши, не понимая, что абсолютно никакого интереса для него не представляет. Точно, дешевый сериал получается, черт возьми. А скверным было то, что он понимал, обиженная девчонка может выкинуть что угодно, хоть с крыши шагнуть, а он ничего не сумеет сделать. Оставит  прощальную записку, посвященную ему и привет тюрьма! Малолетняя дурочка, с кучей комплексов, что же ты теперь сделаешь? Как же не хотелось Агееву оценивать девушку с позиции врага, но именно им она и становилась. Черт, а если она решит отомстить ему через Аську, которая учится в этой же школе, и половина учеников знают, что она его сестра? От этой мысли у него мороз прошел по коже. 
Ответ пришел буквально через три дня. Эти дни Кречетова в школу не приходила, явилась только десятого марта, нагло завалившись в класс одной из последних. На нее уставились как на дуру: накрашенная ярче некуда, с подтекшей от слез тушью на глазах, в черном наряде, на высоких каблуках, с горящим ненавистью взглядом. Черт, это уже слишком. Химия была первым уроком, прозвенел звонок, Кречетова вяло встала вместе со всеми, потом грузно рухнула обратно на стул.
-Кречетова, сейчас же иди и умойся,- приказал Агеев, остановившись напротив ее парты.
-А мне плевать! – нагло ответила девушка, сверля его взглядом. –Я хожу в школу в таком виде, в каком мне нравится, и мне глубоко безразлично ваше мнение, Сергей Александрович! – с придыханием добавила она. Класс застыл в мертвом молчании. Она, не сводя глаз с Агеева, принялась размазывать черную тушь по щекам, смешивая ее с ярко-красной пудрой. –Что, страшно?- усмехнулась она.- Уже не можете ответить вашей всегдашней иронией и сарказмом, да? Трусите, дорогой учитель?- резко прошипела Алиса.- Вы не принимаете меня всерьез, вы смеетесь надо мной,- она хрипло закричала,- вы все смеетесь надо мной, а я вас ненавижу! Ненавижу!
Найти бы их классного, да убить, пронеслось в голове у Агеева. И его самого бы тоже, доиронизировался, круче некуда. Девушка верит во все, что говорит, это серьезно. Неужели она не понимает, насколько сейчас унижает себя?
-Я для вас малолетка, да?- громким свистящим шепотом проговорила она. –Посмотрим, что вы на это скажете!- Кречетова спокойно сунула руку в сумочку и достала оттуда блестящий вороненый ПМ. Слишком тяжелый для ее руки, пистолет оттягивал пальцы вниз, они слегка подрагивали. Класс подавил желание провалиться сквозь землю. Небольшое черное дуло смотрело на Агеева, обжигая его невольным холодом.
-Алиска, ты спятила? – прошептал на весь класс Аносов,- убери ствол, дура! Ты же нас перестреляешь!
Кречетова истерически захохотала.
-Это ты дурак, Олег,- почти ласково сказала она.- А теперь заткнулись все! Все!! Кто шевельнется – я выстрелю! Честное слово выстрелю, вы поняли?! Мой тупой папаша,- довольно прибавила она, наслаждаясь испугом, написанным на лицах одноклассников,- понятия не имеет, что я украла его пистолет, он идиот, хоть и мент. А может быть, именно поэтому, впрочем мне плевать! Пока я не позволю, никто отсюда не выйдет. Не волнуйтесь, Сергей Александрович, я умею стрелять, я даже сняла пистолет с предохранителя и взвела курок.
-Я вижу,- холодно отозвался Агеев. Она взорвалась.
-Заткнись!- крикнула она, Аносов побледнел. –Ни слова, пока я не разрешу!- она откровенно забавлялась, не сводя пистолета с Сергея, застывшего в трех шагах от нее. Он молча оценивал свою позицию. С одной стороны она была выгодной, он загораживал спиной практически оба ряда, а она из ПМ сможет выстрелить только раз, потом надо будет перезаряжать. С другой – дуло смотрело на него, почти упираясь ему в грудь. Она, нагло развалившись на стуле, сидела напротив него и улыбалась. Черт, надо тянуть время.
-Что ты хочешь, Алиса?- спокойно спросил он, она усмехнулась.
-Неужели, неужели я наконец слышу свое имя из ваших уст? Помнится, вы до этого не снисходили, обзывая меня по фамилии. Страшно стало, да? Кишка тонка! – торжествующе пропела она.- Трус!
-Тебя ждет тюрьма, если ты выстрелишь! – проговорил он.
-Не надо блефовать,- заржала Кречетова. – я же все-таки дочь следователя. Тюрьма меня не ждет, а вот тебя я туда отправлю, можешь не беспокоиться. Ты ведь больше не считаешь меня малолеткой, да? – угрожающе спросила она.
-Считаю,- не признавая компромиссов, ответил он. Черт бы побрал Агеева, ни при каких обстоятельствах он не стал изменять своим принципам! Краем глаза он видел, что некоторых девчонок уже трясет от напряжения, они могут сорваться на крик, и тогда она выстрелит. –Ты никто, Кречетова, и для меня, и для всех, ты просто глупая маленькая дурочка, заигравшаяся со взрослыми понятиями, даже твой пистолет – просто пластиковый муляж.
Он хотел заставить ее выстрелить на нервах, тогда пуля уйдет в «молоко», а выстрелить снова она не успеет. Аносов сзади напрягся, переглянувшись с Кузнецовым и Князевым, они поняли план Агеева и молча ждали.
-Ты думаешь, я выстрелю сейчас?- зазвенел в тишине голос Алисы,- нет, я знаю, что вы меня тотчас скрутите. Я буду стрелять медленно, по очереди вышибая вам мозги, чертовы твари! Поздравь себя, Агеев, это ты во всем виноват!!
Агеев ухватился за ее слова.
-Раз я виноват,- отчеканил он- так вспомни о своей взрослости, раз уж это твой главный комплекс. Давай поговорим наедине. Твои одноклассники точно ни при чем, дай им уйти.
-Нет,- так же спокойно отчеканила она.- Они такие же твари, как ты, они душили меня всю мою жизнь, думаешь, я так легко откажусь от мести?! Нет, такая возможность выпадает раз в жизни, ты не находишь?
Агеев содрогнулся, молниеносно представив себя на месте Кречетовой. Да, много лет назад он был в таком же капкане, если бы ему подвернулся пистолет, взял бы он его? Однозначно он и сейчас не смог бы ответить.  Неужели тогда он был так же жалок, как теперь она, и так же не понимал этого? Черт.
-Ты не сможешь застрелить из одного пистолета всех,- проговорил он,- твой план обречен с самого начала, ты уже проиграла, Алиса. Ты просто блефуешь, больше тебе ничего не остается. Ты противоречишь сама себе, крича о мести то мне, то всем сразу.
-Я убью тебя,- прошептала она, глядя на него в упор. Серые глаза сверлили черные. – А они пусть помнят, что ничего не смогли сделать! Ни-че-го. А ты! Что ты можешь знать о том кошмаре, которым встречает школа? Что ты можешь знать о бойкоте и о черной метке?!
-Ничего,- криво усмехнулся Агеев,- кроме того, что мне ее предъявляли и не раз.
-Ты лжешь! – взвизгнула Кречетова, вскинув пистолет, и тогда Агеев рванулся к ней, прямо на дуло, успев заломить тонкую руку девушки, уже после того, как прогремел выстрел. Она вывернул ей кисть, она вскрикнула, выронив пистолет, тяжело ударившийся об доски пола, Князев и Кузнецов вдвоем навалились на нее, не давая вырваться.  В мертвой тишине выстрел прозвучал громом, снова выстрелить она не успела, в коридоре послышался шум, перепуганные девчонки ломанулись к выходу из кабинета, крича и плача от резко схлынувшего напряжения. Алиса кричала и выворачивалась в руках Кузнецова, тоскливо, с ужасом глядя на отступившего к парте Агеева, прижимавшего к груди левую руку. Увидев капающую на пол кровь, Кречетова истерически засмеялась, Кузнецов со всей силы ударил ее по лицу, ее голова свесилась на грудь, он поволок ее к выходу.
-Кузнец, звони в милицию,- крикнул Аносов.- Ленка, звони в «Скорую». –Сам он осторожно поддержал за плечи Агеева. Тот ответил ему мутным взглядом.
-Сильно зацепило?- тихо спросил Олег.
-Переживу,- через силу усмехнулся побледневший Агеев. В упрямых, чуть дерзких и испуганных глазах Аносова мелькнуло неподдельное уважение.
-Дай руку,- проговорил он.- Держись, сейчас мы выберемся отсюда.
9.
Не успел Агеев выписаться из больницы, как ему стали названивать с управления, отец Кречетовой трясся за свое место и прозрачно намекал Сергею не лезть слишком далеко и глубоко. Что будет в противном случае, сомневаться не приходилось, Агеев неплохо помнил не такое уж далекое время, когда тебя могли убить даже в магазине, на виду у всех. По телефону он красноречиво послал кого-то из братков подальше, потребовав за свое молчание отстать от его семьи, но заявление в милицию писать не стал. Впрочем, скандал разгорелся и без его участия, Кречетову от обвинений отмазали, свалив проблемы на школьное руководство. Ее по-быстрому отправили в привилегированный закрытый лицей( откуда они только брались, эти лицеи?), сменив, на всякий случай, имя и фамилию и щедро заплатив директору закрытой школы за молчание. Агееву не дали ни копейки, о них о и не заикался, считая это ниже своего достоинства. Из школы его выгнали без пособий и рекомендаций, даже не дав написать заявление по собственному желанию.  С волчьим билетом об устройстве на работу можно было забыть, чертова завуч расстаралась, написав в заявлении, что он чуть ли не зверь во плоти, ненавидит детей, и не может работать с ними. Что взбесило Агеева окончательно, так это странная лояльность Мишки Рогоза Олегу Евгеньевичу Кречетову, начальнику РУВД по их району города, Индустриальному. Когда на стол Рогозу легло написанное Сергеем заявление, тот вызвал Агеева к себе и долго курил у окна, не обращая внимания на друга на стуле.
-Серега,- вздохнул он наконец.- Я все понимаю, знаю про скандал в школе, знаю, что тебя только выписали, но сказать должен. Кто я, Серега? Рядовой следователь, лейтенант милиции, мне еще десяток лет лизать руки начальству, чтобы получить еще звезду на погоны. Ты из своих, поэтому говорю напрямик. А он кто? Он не мой непосредственный начальник, но мой босс перед ним на корточках ползает, вникаешь? Я не могу продвигать по своим каналам это дело, в лучшем случае его объявят висяком, кинут в сортир, а меня по-тихому передвинут архив перебирать. В худшем случае тебя уберут, ты им глаза мозолишь, они наверняка жалеют, что у девчонки оказался сбит прицел, и меня уберут, хорошо если просто уволят, и дело похоронят под сукном. У меня Виолка опять беременна, мне семью кормить надо. Я знаю, это расценивается как предательство, мне реально жаль, Серега, не жалел бы, не вызвал бы тебя сегодня, но мне не нужны проблемы, а твоей Аське не нужен брат в гробу! Заявление о возбуждении дела уйдет в шредер, и о нем забудут.
-Я прекрасно тебя понимаю,- тряхнул головой Агеев, осторожно разминая под столом простреленную левую руку.- и не осуждаю, не волнуйся. Мне писать заявление по собственному или сам меня уволишь?
-Пиши,- криво усмехнулся Мишка.
-Спасибо за отсрочку смертной казни.- холодно отозвался Сергей.
Иного ожидать было трудно, против лома нет приема. Даже не ища оправданий, Агеев понимал, в одиночку он рискнул бы пойти на систему и таскаться по судам, чтобы добиться хотя бы восстановления на работе. Но Аська перекраивала все, он не имеет права подставлять сестру под удар. Приходилось в очередной раз глотать горькую пилюлю, смиряться, смотреть в рот обидчикам и вежливо улыбаться Рогозу, только что выставившему его на улицу без копейки в кармане. Снова оскалить зубы и ожесточиться, не имея друзей, сильных и влиятельных, которые могли бы заступиться за него. Он навел справки о Гришке Зенине, подавшемся в киллеры еще на последнем курсе универа. Зенин разбогател, жил в особняке на окраине города, с внушительной охраной. Идти к нему, разжиревшему и часто уходящему в запои, на поклон было худшим унижением для болезненной гордости Агеева. Да и водить связи с братвой было опасно, опять-таки опасно Аське, хотя бы обидами в школе, где ее и так дразнили сестрой неудачника. Отомстить за свои обиды он не мог никак, прекрасно это осознавая.
В больнице за ним ухаживала Катя, почти не отходя. Уже выписав его, через неделю она привела к Агееву домой смущенного Аносова в неизменной ветровке, с руками в карманах и делано независимым видом.
-Извини, Олег, мне тебя кормить нечем,- усмехнулся Агеев, которого застали в обнимку с гитарой,- дома готовкой заправляет Аська, а она еще в школе. Где и тебе, кстати, надо в данный момент быть.
-А мы забили на школу, Сергей Александрович,- гордо сообщил Олег.- Всем классом, ну Ленка не согласилась, мы ее уломали. И параллельных угнали. А мои кореша с одиннадцатых запросили у своих, короче, оба десятых и четыре одиннадцатых класса не ходят на занятия уже неделю. Мы целым митингом под окнами завучихи стояли, требовали вас вернуть, а она сказала, что всех нас, дегенератов,  надо в ментовку сдавать,- он засмеялся низким прокуренным смехом. –А мы ее послали. Я за этим и пришел, просто не знал, в какой квартире вы живете, в общем, вы вернетесь в школу, Сергей Александрович?
-Нет,- усмехнулся Агеев.- Меня как-то не очень устраивает перспектива получить очередную пулю от свихнувшейся девчонки.
-Опять вы со своим сарказмом,- привычно огрызнулся Аносов.- Вам хорошо, а нам опять в пролете сидеть, ждать очередную Ворону в училки и потом знать по химии только формулу воды.
-Надо же, какой нашелся защитник, ты же вроде в пед собирался? Еще и меня зауважал, прямо не верится.
-Собирался,- эхом откликнулся Аносов.- Мамаша Кречетовой пронюхала, что я пошел против ее доченьки, позвонила моим предкам, устроила скандал, истерику, обещала, что завалит меня при поступлении лично. А она в приемной комиссии педакадемии, она ее заканчивала. Придется кончать десять классов и чесать в ПТУ, к слесарям,- Аносов резко передернул плечами.- Нам там всем кислород перекрывают, завучиха рвет и мечет, из нашего класса уходить будет половина, останутся одни ботаники и придурки, те, кто доказал, что тогда сидел и трясся и ничего не делал. Дерьмо какое-то, Сергей Александрович! Почему так, а? Чем дура Кречетова лучше вас, что ей все, а вам и нам ничего? Денег у нее завались, вот что,- ответил он сам себе.- ее и отмазали за неделю, и газеты молчали. Вообще никаких у нас проблем нет, тихий омут! А уважали мы вас с самого начала, только на прочность проверяли. А потом эта Кречетова, она же мне жизнь под откос пустила.-  голос Аносова слегка дрогнул от накопившейся бессильной злости. Агеев угрюмо смотрел на насупившегося высокого парня, видя в нем собственную копию, и копию своих мыслей. А что он мог ответить озлобленному подростку? Что руководство всегда отмазывается от дерьма, сбагривая его подчиненным, что Зоя Андреевна так заминала, дав всем на лапу, кучу проблем, что иначе просто никто не делает? Дозволено все, лишь бы шито-крыто было, лишь бы никто не узнал, а раз газетчики молчат, никто и не узнает о том, что творится в тюрьме по имени школа. И то же самое в милиции, откуда его вышибли с таким же треском, и везде то же самое.  А путь всегда преграждают психи и идиоты, от которых никуда не сбежишь.
-Я одно могу сказать,- подбирая слова, заговорил Агеев,- иди в военное училище, Олег. Там будет то же самое, что везде, но там хотя бы будет относительная дисциплина. Там тобой не будут командовать истеричные бабы,- Аносов засмеялся,- это я про вашу завучиху. Впрочем, тебе не нужны мои советы, а я не особо умею их давать.
-Откуда вы знаете, что я хотел вам так и ответить? – резко проговорил Аносов.
-Потому что я сам ответил бы точно так же,- усмехнулся Агеев.
 Агеев противоречил сам себе, практически разрываясь на части. Не признавая никаких авторитетов, он инстинктивно тяготел к более жесткой системе, откуда могла выгнать только смерть, и это не было ванильной фразой, ненавидя кому-то подчиняться и притворяться, он вынужден был это делать. В школе он отказывался завышать оценки детям богатых родителей, теперь его оттуда выпроводили на легком катере, но если бы можно было отмотать назад, он ничего бы не стал менять. Не вынося неискренности, он носил давно приросшую к лицу маску сарказма и циничности, что так ловко подметила влюбленная в него девчонка, готовая ради слепой любви взяться за оружие. Не вписываясь в систему, он мечтал о войне, и больше ни о чем. Его тянуло туда, как в старой сказке, где говорилось, что однажды увидев горы, человек уже не сможет их забыть. Там была опасность, оправданная призрачным чувством долга, там была свобода, которой ему столь не хватало. Любимым занятием Агеева было торчать у окна и смотреть на пролетающих над городом птиц, в любой момент вольных улететь отсюда. Почему человек не может взлететь, как птица, почему ему дано лишь мечтать об этом? И где она, та эфемерная свобода, о которой мы все так мечтаем? Он искал ее в борьбе, окончательно уверовав в невозможность для себя мирной жизни. Он, по сути, никогда ее и не знал, и наверно даже находил в этом повод для гордости, своей дикой, болезненной гордости, которую столько лет вминали в грязь. Именно поэтому его привлекала работа танатолога, судэксперт работает с трупом, представляющим собой, грубо говоря, кучу дерьма, но в сто раз большую кучу может представлять собой человеческая душонка. Он с детских лет считал, что волен сам ковать себе судьбу, но он же одновременно был и фаталистом, веря, что жизнь бросает вызов и поднять перчатку означает пойти на зов рока. Драться с ветряными мельницами, но не превращаться в подобие окружающих его шакалов. Постоянное противоречие и постоянное раздвоение озлобляли его еще сильнее, и выходом снова была война, которая еще продолжалась, уйдя в подполье, в теракты, но не исчезнув. Там была жизнь, там была свобода. Там тоже было идиотское маразматическое руководство, глупые приказы, превращающие парней в месиво, там тоже все решали деньги, но там это списывалось на нужды боя, на нужды древнего чеченского духа войны, какого-то божка позабытой религии, переживавшего теперь второе рождение в мире, превращавшегося в золотого тельца. Там был долг, и как не считал себя Агеев трезвым реалистом, второй человек в нем оставался странным, почти исчезнувшим, но все-таки мечтателем, романтиком, готовым сражаться за никому не нужные идеалы. Достаточно оснований, чтобы счесть себя идиотом, решил Агеев, махнул рукой и написал заявление на контракт, которое почти тотчас же приняли. В самом конце мая 2005 года ему пришло извещение, он сразу заказал два билета на поезд. Несколько минут он колебался, потом все же позвонил Кате. Девушка приехала через пятнадцать минут, испуганная и растрепанная, и пленяще красивая.
-Когда у тебя поезд? – спросила она вместо приветствия.
-Через полчаса,- отозвался он.
-Я еще не отпустила такси, доедем вместе? –Он кивнул и пошел сдергивать с дивана Аську. Взвинченная неожиданным отъездом девочка всю дорогу недоверчиво косилась на Катю.
На перроне было немноголюдно, только в конце платформы стояло несколько военных. Катя вымученно улыбнулась.
-Ну вот и все,- усмехнулась она.- Ты уезжаешь, опять туда. Черт, а я надеялась….- Она не договорила.
-Надеялась, что я предложу тебе выйти за себя замуж?- прямо спросил Агеев, она натянуто улыбнулась и кивнула.
-В принципе, мне никогда не казалось, что я такая уродина, что от меня парни сбегают аж в Чечню,- она пыталась развеселить его, но ее глаза не смеялись, неестественно большие, они с упреком смотрели на него.- Скорее, какая-то черная вдова, что ли. Представь себе, я, как та девочка из вашей школы, тоже берегла себя для кого-то. Извини за откровенность, я считала, что у нас будет еще время, ошиблась, значит. Появился Женька, и так быстро погиб, я тоже ничего не успела ему сказать,- ее голос против воли дрогнул,- ничего объяснить. Он погиб, и тут я встретила тебя, оттолкнула, подумала, что это слишком обидно для Женьки, чтобы невеста влюбилась в друга.  Тогда оттолкнула, а теперь встретив, даже не знаю, на что понадеялась. – она коротко засмеялась,- Боялась признаться себе и тебе, но реально влюбилась. Ты не такой, как он, он бы не стал уезжать. Хотя, кому какая разница? Все откладывала объяснение, дооткладывалась. Пока ты не уехал,  ответь, я для тебя хоть что-то значу? Ты хоть секунду меня любил? – спросила она тяжелым тоскливым голосом, уже не прячась за смех.
-Да,- твердо ответил Агеев. Перед ним снова стояла Алиса Кречетова. –С того момента, как ты с таким жалобным видом попросила меня не дарить тебе цветов, тогда у полевого лазарета. Как видишь, просьбу я выполнил, не дарил тебе ничего. –он осторожно провел рукой по ее теплой щеке.- Я любил тебя и люблю, и именно поэтому не хочу для тебя проблем, понимаешь меня? –Сергей внимательно смотрел ей прямо в глаза,- Пойми, пожалуйста. В мыслях разговор казался гораздо легче,- невольно вздохнул он,- я не тот, кто тебе нужен, поэтому я пытался не замечать, какими глазами ты на меня смотришь. Катя, тебе нужен надежный друг, каменная стена, а кто я? Меня ведет сам начальник РУВД,- иронично проговорил он,- каждый мой шаг они проверяют, по крайней мере сейчас. Если я начну рыпаться и добиваться справедливости через суд, меня просто пристрелят, как собаку, зачем тебе такие проблемы? Если бы все и улеглось, я просто не смогу тебя обеспечить так, как мне хотелось бы. Подумай трезво, прошу тебя.
-Господи, какой же ты холодный,- прошептала Катя,- неужели в тебе нет ничего, кроме льда и железа?
-Есть, просто приходится прятать подальше.- отозвался он.
-А девочка? –пробормотала она,- Ты едешь в Грозный, куда ты денешь ее? В казарму?
-Нет, в части есть школа для детей офицеров. А я отправляюсь туда комвзвода, место ей дадут, как и мне служебную комнату.
-Она вырастет пацанкой. Думаешь, она тебя простит? – резко дернулась Катя.
-Нет,- ответил Агеев,- не простит, и не поймет. Когда ей было два, я едва не убил ее, вернувшись с пьянки,- девушка уставилась на него распахнутыми глазами.- Она не говорит об этом, но она помнит, я точно знаю. Я в долгу перед ней, и перед ее отцом. Моим отцом, как я ни разу ему не говорил. Я обещал, что с Аськой все будет в порядке, там она останется под моим присмотром, и я смогу иногда быть с ней. В конце концов любой теракт повод заработать деньги, а они там каждый день.
-Ты будешь продавать свою жизнь за деньги,- возразила Катя,- ты вляпаешься в такое же дерьмо, как и здесь, ничего не изменится.
-Да, но я вляпаюсь туда по доброй воле. На войне есть цель, есть враг, которого надо уничтожить, есть долг, который нужно выполнить. На гражданке есть только болото, в котором вязнешь все глубже год от года. Здесь люди продают себя из-за денег, на войне мы делаем то же самое ради долга. У нас еще осталась Родина, Катя, как бы ни пафосно это не звучало, и можно еще драться за то, чтобы какой-нибудь шахид не подорвал себя в центре моего города!- жестко проговорил он.- За то время, что я здесь, я слишком глубоко влез в эту навозную кучу, в муравьиную возню неизвестно за что, на мне такая же черная метка, как было однажды в моем лицее. Метка дерьма, гниющего до старости тела, чей мозг умер в двадцать пять лет. Мне надоело сражаться ни за что, Чечня шесть лет назад сделала из меня волка, но лучше уж драться с такими же волками, чем подлизываться здесь к шакалам! Прости меня, я идеалист, хоть всю жизнь их терпеть не мог, считал, что они несут чушь, теперь сам ее говорю. Меня не надо упрекать и не надо жалеть, это был мой выбор, и я уже не изменюсь. Я честно старался вписаться в спокойную жизнь, но мне не хватает драки, к которой я привык. А Аську я избаловал, она сказала, что пойдет за мной куда угодно.- в его холодных до этого черных глазах засветилась любовь и гордость за сестру, как он не хотел, он не мог этого в себе подавить. 
Катя улыбнулась, хотя в ее глазах поблескивали слезы.
-Я….я рада, что ты нашел свое место и свой путь,- он коротко кивнул.- Ты не вернешься?
-Нет,- спокойно ответил он,- не жди меня.
-Я и не собиралась,- вымученно рассмеялась она. Агеев улыбнулся в ответ.
-Столько раз себя сдерживал,- глухо проговорил он,- можно тебя поцеловать? – и, не дожидаясь ее слов, он приник к ее губам долгим поцелуем, который ни он, ни она не хотели прерывать. Она закрыла глаза, не замечая текущих по щекам слез, всю бесконечную минуту, пока продолжался поцелуй, резко оборванный гудком подходящего поезда. Она, подавив вздох, высвободилась из его объятий и взглянула ему в глаза.

-Пора, да?- криво улыбнувшись, спросила она. Он на секунду замер перед ней, в сегодняшний холодный майский день не расставшийся со своим черным пальто, высокий, худой и немного нескладный, с растрепанными от ветра черными волосами, спадавшими ему на глаза, с сумкой и гитарой на ремне, которую, продав квартиру, не стал бросать, и с маленькой сестрой, доверчиво жмущейся к брату и смотрящей на Катю совсем не детскими агеевскими черными глазами.
Спохватившись, он полез в карман, достав оттуда немного помявшийся букетик неброских маленьких цветов.
-Пора.-  скороговоркой пробормотал он- Вот, возьми от меня, на память. Нарушу все-таки обещание, подарю цветочки,- он усмехнулся. Она крепко сжала в руке неизвестные ей цветы.
-Что это?
-Бузина. Ее еще называют волчьей ягодой,- он слегка запнулся,- Она не очень красиво цветет, но я не люблю вычурность, поэтому нарвал ее. Прощай!- он еще раз обнял ее, оторвал от Кати Асю и побежал к поезду. Катя стояла, прижав к груди букет, ждала, чтобы он оглянулся, но он не обернулся ни разу, пока поезд, куда зашли и военные с платформы, не скрылся за туманом серого дня поздней весны.
Он мог бы оглянуться, мог бы еще спрыгнуть с поезда, но, верный своим принципам, шел до конца, иначе он не был бы Агеевым. Он стоял у окна в тамбуре, глядя в затуманенное дождем окно, уезжая в холодное чеченское лето и оставляя свое сердце дождливой барнаульской весне.