Конец тайны Печорина

 
               
               
                ...проникая в скрытый смысл по смыслу видимому, как       
                отыскиваешь путь в подземелье по слабому свету, падающему сверху.

               
                А.Дюма, Граф Монте-Кристо.
               

       Споры о печоринском феномене начались в 19 веке, продолжились в следующем и перешли в третье тысячелетие. В романе применён литературный приём, новый для того времени, а ныне называемый "ненадёжный рассказчик". Автор был в итоге разочарован: "Наша публика так ещё молода и простодушна, что не понимает басни, если в конце её не находит нравоучения" (с.6).

    Тех, кто повествуют о герое, он характеризует одинаково: "Одни почитают меня хуже, другие лучше, чем я в самом деле...Одни скажут: он был добрый малый, другие  -  мерзавец!.. И то, и другое будет ложно" (с.109). Из чего следует, что однозначно оценивать его нельзя. К тому же, возможность этого он постарался ограничить. Поначалу к своим записям о событиях на курорте герой относился весьма трепетно: "Ведь этот журнал пишу я для себя, и, следственно, всё, что я в него ни брошу, будет со временем для меня драгоценным воспоминанием" (с.86). Через полтора месяца службы в крепости герой перечитал написанное.

    В результате Печорин применил и к дневнику своё правило: "Я никогда сам не открываю моих тайн, а ужасно люблю, чтоб их отгадывали, потому что таким образом я всегда могу при случае от них отпереться" (с.68). Он заменил большими отточиями (с.57,72,86,104,108) то, что могло компрометировать.
   
   Затем описал непосредственно дуэль и то, что было сразу после неё, а также "странные события" в казачьей станице, но таким образом, чтобы потом вновь не зачищать. Про "наше житьё-бытьё в крепости" с Максимом Максимычем, по выражению последнего (с.43), и историю с Бэлой герой вообще умолчал.

    После этого "драгоценные воспоминания" вместе с размышлениями в них перестали быть дороги ему: при переезде к новому месту службы герой оставил их в крепости. Штабс-капитан сохранил эти бумаги, а спустя пять лет при случайной встрече спросил, что с ними делать. Печорин ответил пренебрежительно: "Что хотите" и тем самым второй раз бросил записи. Максим Максимыч поступил так же, отдав их первому, кто пожелал взять, и с подобным же напутствием: "Хоть в газетах печатайте" (с.44,45).

    Второй повествователь, тоже офицер, прочитав дневник Печорина, отозвался про того своеобразно: о том, что видел его только раз "на большой дороге" (с.46). Расхожий оборот согласуется с собственной оценкой героя: "Я, как матрос, рождённый и выросший на палубе разбойничьего брига" (с.122). Реакция на него была соответствующей: "Недавно я узнал, что Печорин, возвращаясь из Персии, умер. Это известие меня очень обрадовало: оно давало мне право печатать эти записки, и я воспользовался случаем поставить своё имя над чужим произведением. Дай Бог, чтоб читатели меня не наказали за такой невинный подлог!.."            
 
         
     Через посредство третьего повествователя, Максима Максимыча, мы узнаём, каким образом "славный малый" Печорин (с.13) погубил "славную девочку" Бэлу (с.29). Спустя четыре месяца жизни с нею его "обращение стало холодно, ласкал он её редко, и она заметно начинала сохнуть, личико её вытянулось, большие глаза потускнели"(с.32). Такая внешность присуща интересному положению, чего мог не знать штабс-капитан: "Я, знаете, никогда с женщинами не обращался" (с.30). Печорин же разочаровался в целом: "Любовь дикарки немногим лучше любви знатной барыни" (с.32). Командир был в уверенности, что их разрыв являлся неизбежным: "А это бы случилось, рано или поздно" (с.36), хотя другой подруги тот здесь не имел. 
 
      Тем временем близ крепости был замечен давний поклонник Бэлы, о ком штабс-капитан сказал: "...год тому назад она ему больно нравилась - он мне сам говорил, и если б надеялся собрать порядочный калым, то, верно бы, посватался… Тут Печорин задумался" (с.31): если тому нужна Бэла, ставшая бременем здесь, то их интересы совпадают. Правда, контакт с ним невозможен: "Эти горцы народ мстительный", -  сказал командир. Но Бэла не желает жить "рабой" (с.30) и сама выйдет за пределы крепости, нарушив любой запрет. Надо лишь удалиться отсюда на время, чтобы облегчить задачу охотнику.
               
     "Вот раз уговаривает меня Печорин ехать с ним на кабана; я долго отнекивался: ну, что мне был за диковинка кабан! Однако ж утащил-таки он меня с собою. Мы взяли человек пять солдат и уехали рано утром. До десяти часов шныряли по камышам и по лесу, нет зверя.  …Только  Григорий Александрович, несмотря на зной и усталость, не хотел воротиться без добычи…" (с.33). Без них совершён захват Бэлы. "Она между тем успела закричать; часовые всполошились, выстрелили, да мимо, а мы тут и подоспели" (с.35). Печорину грозил возврат к прежнему тупику в отношениях с горянкой. Но помешать погоне невозможно: "добрый человек" Максим Максимыч (с.21) к ней "привык, как к дочери" (с.29).

      Герой поступил согласно известному правилу: если нельзя помешать, надо возглавить. В погоне он был впереди, "я за ним… с каждым мгновением  мы были всё ближе и ближе… Не стреляйте! – кричу я ему, – берегите заряд; мы и так его догоним", ибо любое попадание могло кончиться плохо при такой скачке. Однако без необходимости и в нарушение приказа Печорин выстрелил, что сошло за его ошибку: "Уж эта молодёжь! вечно некстати горячится" (с.34). Пуля попала в коня, и седок убежал, перед тем смертельно ранив девушку.
 
     В течение нескольких суток жизни Бэлы "...я во всё время не заметил ни одной слезы на ресницах его; в самом ли деле он не мог плакать или владел собою  -  не знаю" (с.35). В конце тоже "его лицо ничего не выражало особенного, и мне стало досадно: я бы на его месте умер с горя… Я, знаете, больше для приличия хотел утешить его, начал говорить; он поднял голову и засмеялся…У меня мороз пробежал по коже от этого смеха". Сам штабс-капитан вёл себя ещё более странно: "Я пошёл заказывать гроб. Признаться, я частию для развлечения занялся этим" (с.37). 
 
    До появления Бэлы, по словам Печорина, у него с начальником было "давно всё пополам" (с.21). Максим Максимыч подтвердил: "...были друзья закадычные, жили вместе..." (с.40). О своей личной жизни он поведал: "Запастись женой не догадался раньше, – так теперь уж, знаете, и не к лицу…" (с.29). Печорин же был знаком со "всеми удовольствиями, которые можно достать за деньги"(с.32), однако при всём том он имел "...какой-то врождённый страх, неизъяснимое предчувствие...Ведь есть люди, которые безотчётно боятся пауков, тараканов,мышей..." У него было "непреодолимое отвращение к женитьбе..." из-за предсказания о гибели от злой жены (с.102).    

   Когда Бэлу умыкнули из дома, начальник строго объявил Печорину о домашнем аресте, "исполнив долг свой", а затем туманно упрекнул: "Послушай, Григорий Александрович, признайся, что нехорошо… Ну, признайся". Для кого нехорошо, он не сказал. Ответ сводился к естественности этого чувства: "Да когда она мне нравится?..", что поставило "в тупик" севшего на кровать Максима Максимыча. Тот попытался выйти из него: "...если отец станет её требовать, то надо будет отдать", но вновь "стал в тупик", услышав: "А как он узнает?". Это подразумевало укрытие содеянного.
      
    Штабс-капитан исполнил требование прапорщика, вопреки своей обязанности пресечь "проступок, за который и я могу отвечать…" (с.21), и даже принял его пари (с.23). Живя с героем, над вторым лицом Бэла "всё надо мной, проказница, подшучивала… Бог ей прости!.." (с.29). Но перед своей кончиной "...ни разу не вспомнила обо мне; а кажется, я её любил, как отец… ну да Бог её простит!.. И вправду молвить: что же я такое, чтоб обо мне вспоминать перед смертью?.." (с.36). Что он такое, прояснилось позже. Про Бэлу же любивший её по-отечески рассказчик решил, что, умерев, она "хорошо сделала" (с.36). Но та любила жизнь больше, чем Печорина:"...ей не хотелось умирать!.." (с.35). Ещё раньше она говорила: "Если он меня не любит, то кто ему мешает отослать меня домой? Я его не принуждаю. А если это так будет продолжаться, то я сама уйду: я не раба ему,  -  я княжеская дочь!.." (с.30).

    Офицер-повествователь был высокого мнения о попутчике, призывая к тому же читателей своих путевых заметок: "Сознайтесь, однако ж, что Максим Максимыч человек, достойный уважения?.." (с.38). Но в минуту горечи тот открыл: "Я не богат, не чиновен, да и по летам совсем ему не пара… Правда, мы жили долго под одною кровлей… Да мало ли с кем я не жил?.." (с.44). Слушатель сообразил, что за нужду тот так ценил: "Я понял его: бедный старик, в первый раз от роду, может быть, бросил дела службы для с о б с т в е н н о й   н а д о б н о с т и, говоря языком бумажным..." (с.45). После того от былого уважения осталась лишь жалость по поводу его "сладких" и "старых заблуждений". Они "простились довольно сухо" (с.46).

   Чтобы вызвать доверие читателей к запискам героя, издатель сравнил их в Предисловии с "Исповедью Руссо", которая "имеет уже тот недостаток, что он читал её своим друзьям". В исповеди Печорина такого недостатка больше: он дал возможность читать её всем, бросив рукопись. "Перечитывая эти записки, я убедился в искренности того, кто так беспощадно выставлял наружу собственные слабости и пороки". Но один из них утаил, имея "верный признак некоторой скрытности характера" (с.42). Издатель призвал поискать оправдание поступкам его: "Мы почти всегда извиняем то, что понимаем" (с.47).

 
   ...Известна оценка, данная Николаем 1: «По моему убеждению, это жалкая книга, обнаруживающая большую испорченность её автора». Последний, предваряя новое издание, ответил про "несчастную доверчивость некоторых читателей и даже журналов к буквальному значению слов" в его романе. По всей видимости, имелся в виду двойной смысл слова "жить" из контекста.         

   Он также отверг подозрение в том, "что сочинитель нарисовал свой портрет и портреты своих знакомых» (с.6-7). Эта версия не беспочвенна: доктор Вернер имеет физический изъян, "как у Байрона" (с.65), в ранних же стихах Лермонтова прозвучало: «Нет, я не Байрон, я другой…». Другим в этом приятельском тандеме был Печорин, но Автор высмеял связь между собой и персонажем как "старую и жалкую шутку" и "нелепости", обвинил публику, что она-де "просто дурно воспитана", как провинциал, который не понимает дипломатический язык и даже в сказке ищет намёк на реальных лиц.   

    Обратное доказывается здесь необычным образом. Герой, "милостивые государи мои, точно портрет, но не одного человека: это портрет, составленный из пороков всего нашего поколения, в полном их развитии. Вы мне опять скажете, что человек не может быть так дурён..." Всё это имело мало общего с Печориным, и В.Г.Белинский недоумевал: "А чем же он дурён?" Зато тождество с создателем романа было в результате исключено.

    Автор продолжает, что "ему просто весело было рисовать современного человека, каким он его понимает и, к его и вашему несчастью, слишком часто встречал". Поводами для веселья, очевидно, являлись приёмы, которыми "горькие лекарства, едкие истины" щедро разбавлялись двойным смыслом слов, фраз, ситуаций: "В порядочном обществе и в порядочной книге явная брань не может иметь места; что современная образованность изобрела орудие более острое, почти невидимое, но, тем не менее, смертельное, которое, под одеждою лести, наносит неотразимый и верный удар". 
    
     Внешне рисунок вышел таким: "...среднего роста;  стройный, тонкий стан его и широкие плечи, ...белокурые волосы, вьющиеся от природы,... об глазах его я должен сказать ещё несколько слов... из-за полуопущенных ресниц они сияли каким-то фосфорическим блеском... то был блеск, подобный блеску гладкой стали, ослепительный, но холодный;... он был вообще очень недурён и имел одну из тех оригинальных физиогномий, которые особенно нравятся женщинам светским" (с.42-43).
      
      Случайно ли это совпадает с описанием современниками пушкинского убийцы? "Хорошо сложенный, с волнистыми белокурыми волосами, усами, тонкими чертами лица", а также со "стеклянными глазами"; "в вицмундире он был ещё недурён", и им "увлекались женщины не особенно серьёзные и разборчивые, готовые хохотать всякому излагаемому в модных салонах вздору". Оба они офицеры, в одинаковом возрасте 25 лет, с одинаковым пороком и повинны в дуэльном убийстве. В стихотворении "Смерть поэта" написано: "Судьбы свершился приговор ...безжалостной рукой" противника. Через короткий срок появился играющий "роль топора в руках судьбы" Печорин (с.108). Он размышлял над этим, желал "метафизические прения" и особенно в конце романа "Герой нашего времени".