Милое дитя во времени

Sweet child in time you'll see the line
The line that's drawn between the good and the bad
See the blind man shooting at the world
Bullets flying taking toll
If you've been bad, Lord I bet you have
And you've not been hit by flying lead
You'd better close your eyes and bow your head
And wait for the ricochet.
(Deep Purple « Child in Time»)

Целиноград конца семидесятых — город упрямый, продуваемый всеми степными ветрами, застроенный типовыми хрущёвками и живущий по-рабочему строго. Подростку в таком месте легко затеряться среди серых будней, если внутри него не горит какой-то свой, особенный огонь. У Генки такой огонь появился в семьдесят девятом. Ему было пятнадцать.
Из троих детей в семье Генка был самым умным. Учился он блестяще, всё схватывал на лету, много читал. Мама родила его поздно, в сорок лет, и, наверное, как самого младшего, любила его больше всех на свете — её душа за него всегда болела как-то особенно, трепетно. И мама, и сестра с братом возлагали на Генку огромные надежды. Он рос упрямым, волевым. В школе активно занимался спортом: сначала пошёл на бокс, но внезапно подкралась беда — у парня стало стремительно падать зрение.
С боксом пришлось завязать, но Генка не умел сдаваться. Он перешёл в фехтование. Настоящий боец по натуре, он упрямо тренировался вместе с друзьями с Олегом и Игорем. С этими мальчишками он дружил с первого класса. Все вместе они выступали на республиканских соревнованиях, часто ездили на спортивные сборы в Алма-Ату. Потом их тренер предложил ребятам выступать за инженерно-строительный институт, где преподавал. Пообещав, что мальчишки поступят туда чуть ли не без экзаменов. Всё трое хорошо учились и конечно бы, итак, поступили в институт. Но частые сборы и соревнования совсем оторвали их от учёбы, правда экзамены в школе они сдали хорошо. Но времени на подготовку к вступительным экзаменам в институт у них просто не было. Понадеявшись на помощь тренера, ребята не подготовленные пришли на экзамен. Тренера в это время в институте не было. Уехал на очередные сборы. И мальчишки, конечно, экзамен все трое завалили.
 Тут и пришло у них решение поступить в школу милиции. Игорь с Олегом медкомиссию прошли, а Гена из-за плохого зрения нет. Друзья уехали в Алматы в школу милиции, а Генка загрустил. Зрение продолжало падать. Он сражался на дорожке до последнего, пока в один трагический день не понял: он больше просто не видит конец собственной рапиры. Спорт пришлось оставить. Но парень и тут не опустил рук — увлёкся ушу, где-то добывал дефицитные затрёпанные картинки с упражнениями и занимался сам, развивая тело по памяти и наитию.
Мир вокруг него постепенно терял чёткие контуры и именно в этот момент в его затихающую темноту ворвался космический, яростный свет Deep Purple. Музыка стала его новыми глазами.
Эта музыка ворвалась в его жизнь, как степной буран, перевернув всё вверх дном. Она поселилась внутри, пульсировала в висках и больше не отпускала. Всего за месяц Генка превратился в одержимого: он разузнал о британской группе всё, что только можно было выудить в советском городе. Он знал поимённо весь золотой состав, гремевший на Западе: виртуозного гитариста Ричи Блэкмора, клавишника Джона Лорда, громоподобного барабанщика Яна Пейса, бас-гитариста Роджера Гловера и, конечно, вокалиста Яна Гиллана, чьё невероятное, взлетающее ввысь «а-а-а» в той самой песне заставляло сердце замирать. Не полюбить их музыку, не заболеть ею было просто невозможно.
Информацию и пластинки приходилось добывать, как контрабанду. Как-то приятель под большим секретом принёс Генке послушать заветный виниловый диск. Для парня это было сродни прикосновением к святыне. Он бережно сфотографировал обложку на старый советский аппарат, сам проявил плёнку в тёмной ванной и увеличил снимок в несколько раз. Получился огромный, зернистый плакат, занявший почётное место над кроватью. Вслед за ним на стенах стали появляться новые и новые постеры. Вскоре Гена и вовсе обклеил ими чуть ли не всю комнату — со стен его скромной целиноградской спальни прямо на него смотрели длинноволосые боги мирового харда.
Критики наперебой называли Deep Purple основателями тяжёлого рока и хэви-метала, а их пластинки расходились по миру стомиллионными тиражами.
В Целинограде же, где заграничный рок считался «буржуазной заразой», достать такой винил было сродни чуду. Но Генка упрямо шёл к цели. Три заветных диска, преодолев железный занавес и тысячи километров, всё же оказались в его коллекции.
Эта покупка далась пятнадцатилетнему пацану нелегко. Весь первый учебный год в училище, куда он поступил, Генка бегал на товарную станцию разгружать вагоны. Пока сверстники гоняли в футбол или гуляли во дворе, он таскал тяжёлые мешки и ящики, сбивая в кровь ладони. Но по вечерам, уставший, с гудящей спиной, он возвращался домой, бережно опускал иглу проигрывателя на дорожку и был абсолютно, безгранично счастлив. Он часами слушал плотный, рвущий динамики звук «Machine Head», безумный драйв «Black Night» и скоростную «Speed King». А «Child in Time» выучил наизусть до последней ноты. Он закрывал глаза и пытался подыгрывать любимой группе на своей старенькой, потёртой uитаре…
Старенькая фанерная акустика — обычные «дрова» со стандартным блёклым лаком и вечно кривым грифом — терпеливо сносила все Генкины музыкальные эксперименты. Она не подводила, но для тяжёлого рока совершенно не годилась. Попытки выжать из неё плотный, перегруженный звук харда заканчивались одинаково: дешёвые струны со звоном рвались, безжалостно резали пальцы, а вместо мощного рёва получалось лишь жалобное, глухое дребезжание.
Именно тогда, среди бесплодных попыток заставить фанеру звучать по-космически, в его мыслях родилась отчаянная, почти безумная мечта — раздобыть настоящую электрическую бас-гитару.
Правда, в провинциальном Целинограде семидесятых таких инструментов в магазинах не водилось отродясь. Профессиональные басы возили разве что из столицы под заказ, за огромные, совершенно немыслимые деньги. Но Генка не хотел отступать. Раз нельзя купить — значит, нужно смастерить её самому.
С этого дня парень потерял покой. Он часами просиживал в библиотеках, охотился за журналами «Моделист-конструктор» и «Юный техник», перечитывал тонны дефицитной технической литературы по радиотехнике и деревообработке.
 Мечта захватила его так глубоко, что начала прорастать в сновидения.
Однажды ночью эта гитара ему приснилась. Она была идеальной, ослепительно живой: иссиня-чёрный, зеркально блестящий массивный корпус, дерзкая багряно-красная панелька, бесконечно длинный гриф и четыре толстые струны. Во сне Гена стоял на самом краю пологой, залитой солнцем вершины высокой горы. Вокруг не было ни души — только бескрайнее небо и свистящий ветер. Там, во сне, его глаза видели всё чётко и ясно, как в раннем детстве. Он ударил по струнам, и этот плотный, бархатный бас содрогнул воздух. Дикий ветер уносил звуки музыки куда-то вниз, в бездонное ущелье, но они, отражаясь от скал, мощным эхом возвращались назад. Получалось удивительно: будто он играет не один, а там, в глубине ущелья, ему подыгрывает целый невидимый оркестр. Генке казалось, что вместе с этими глубокими, раскатистыми звуками он сам отрывается от земли, летит над пропастью вниз, а затем взмывает до самых облаков.
Проснувшись в холодном поту, он ещё долго лежал в темноте целиноградской квартиры и заворожённо перебирал пальцами невидимые струны. Внутреннее напряжение было таким сильным, что пальцы по-настоящему ломило от тупой боли — будто всё это случилось с ним не во сне, а было абсолютной, осязаемой правдой.
После этого, немного поразмыслив, он чётко представил, какую гитару будет делать. Рисунки будущей гитары Генка набросал в нескольких ракурсах — этот чёрный, зеркально блестящий бас с красной панелью теперь преследовал его повсюду. Свободного времени больше не существовало: едва заканчивались занятия в училище, Генка превращал их общую комнату в настоящую подпольную мастерскую.
На целых полгода квартира в целиноградской хрущёвке пропиталась въедливым, терпким запахом свежей древесной стружки, мебельного лака и ацетона. Родители, конечно, ворчали из-за вечной пыли, летавшей в воздухе, но Генку было не остановить. Он кропотливо, шаг за шагом, двигался к своей цели. Сам выпиливал из тяжёлой цельной доски очертания корпуса, кроил панели, подгонял детали с точностью до миллиметра.
Работа была тяжёлой, монотонной, и порой у него просто не хватало рук. Тогда на помощь приходила сестра. Они садились рядышком прямо на полу, среди опилок, и часами шкурили неподатливое дерево. Пальцы быстро уставали, покрывались мелкой белой пылью, но они упорно тёрли деревянные бока будущей гитары, пока они не становились гладкими, словно шёлк. До сих пор, стоит ей где-то уловить этот суховатый, тёплый запах шлифуемой древесины, она мгновенно возвращается туда, в их детство, и видит его — сосредоточенного, с горящими глазами, стирающего ладони ради своей музыкальной мечты.
Генка делал гитару с такой неистовой любовью, что инструмент просто обязан был получиться. И всё получилось.
Настал тот день, когда на гитару легли последние слои чёрного лака, прикрутили ту самую красную панель и натянули четыре толстые струны. Вечером Генка собрал в зале всех домашних, подключил своё творение к старому советскому усилителю и закатил такой «тяжёлый рок», что стёкла в квартире жалобно зазвенели. Родители, воспитанные на совсем другой музыке, оглушительного восторга от этого рёва не проявили. Но в их глазах читалась огромная, немая гордость: их пятнадцатилетний сын сам, из простого куска дерева, смастерил настоящую электрогитару, и она пела!
На следующий день Генка устроил презентацию в своей комнате. Его друзья, прослышав о чуде, набились в комнату. Они не верили собственным глазам. Каждый робко, с замиранием сердца тянулся прикоснуться к зеркально-чёрному корпусу, провести пальцем по лаку, тронуть толстую струну — будто пытался убедиться, что это гитара настоящая.
В тот вечер они не расходились допоздна. Сидели на кровати под постерами Deep Purple, оглушённые и счастливые, и приняли единственно верное решение — создать собственную рок-группу.
Загоревшись Генкиной одержимостью, пацаны решили собрать ещё две гитары. И если Генка полгода в одиночку пробивал эту стену, то теперь, работая впятером, они справились всего за три месяца. Квартира превратилась во фронтовой цех: кто-то с остервенением пилил доски, кто-то шкурил до белых пальцев, кто-то следил за покраской.
Главной проблемой стал дефицит — в Целинограде струны и колки для электрогитар были ценнее золота. Пальцы сбивали в кровь, выменивали детали у фарцовщиков, караулили знакомых проводников на железнодорожном вокзале, привозивших посылки из Алма-Аты и Москвы. Когда всё наконец было готово, струны натянули и настроили. Не всё получалось сразу, инструменты поначалу капризничали, но мальчишки упрямо добивались своего — и гитары, сделанные из простых кусков дерева целиноградскими подростками, наконец победно зазвучали.
Весь первый курс училища превратился в бесконечный, упоительный марафон. Они до хрипоты учили тексты песен, подбирали аккорды на слух с заезженных кассет и репетировали. В этой своей музыкальной вселенной они больше не были простыми советскими мальчишками. Они распределили роли, и весь двор теперь звал их по-новому. Генку уважительно окрестили «Джоном» — в честь основателя и мудрого клавишника Лорда, а его друга Серёгу, не расстававшегося с гитарой, прозвали «Ричи» — в честь виртуоза Блэкмора, Юру – «Роджером», в честь бас- гитариста  Роджера Гловера, а  полного, здорового Пашку – «Яном», но чаще всё же называли его просто Пейс, в честь барабанщика Яна  Пейса, а Кайрата - «Гилланом», в честь Яна Гиллана. — Они жили этой игрой, они были единым целым.
Собирались поначалу у Генки дома. Им сказочно везло: родители днём пропадали на работе, соседи тоже разъезжались по делам, и у ребят была уникальная возможность отрываться по полной программе, врубая самодельные гитары на максимальную мощность. Этот грохочущий степной рок заглушал всё вокруг. Однажды они чуть пожар в квартире не устроили. Старый усилитель не выдержал напряжения и вспыхнул. Хорошо, что всё обошлось и пожар удалось самостоятельно потушить.
 Из простого первокурсника в училище Генка мгновенно превратился в лидерa: организовал собственный ансамбль и официально стал его руководителем.
Вскоре состоялся их первый концерт в училище. Это был настоящий триумф: когда ребята ударили по струнам, зал буквально «порвали» в клочья. Студенты ревели от восторга, свистели и аплодировали — для серого, зажатого в тиски плановой культуры Целинограда это был глоток чистой свободы.
Однако директору училища — типичному советскому чиновнику, строго следившему за «идеологической чистотой» молодёжи — бунтарский тяжёлый рок совершенно не пришёлся по душе. Грохот барабанов и ревущие самодельные басы показались ему опасной заграничной крамолой. Исполнять рок со сцены он Гене категорически запретил. Зато активно поощрял «нашу», правильную эстрадную музыку — патриотические комсомольские песни и утверждённый партией репертуар.
Ребятам даже выделили отдельную, заветную комнату для репетиций, но поставили жёсткое условие: никакого тяжёлого рока. Ребята, конечно, покладисто закивали головами и согласились. Но стоило двери репетиционной закрыться, а звукам официальных песен отзвучать, как они втихаря, для себя, подключали гитары и лабали любимый, запрещённый хард. Огонь внутри них было не потушить никакими приказами.
Свой первый настоящий концерт Геннадий запомнил на всю оставшуюся жизнь. Но не только из-за оваций. Сразу после выступления, сияющий и оглушённый успехом, он бережно зачехлил свою любимую, иссиня-чёрную гитару с красной панелькой — ту самую, которую они с сестрой шкурили на полу в хрущёвке. Поставил её на сцене возле стены и буквально на пятнадцать минут отошёл к друзьям за кулисы, чтобы обняться и поделиться первыми горячими впечатлениями.
Когда он вернулся, за стеной было пусто. Инструмент украли.
Это был шок. Земля ушла у парня из-под ног. Друзья, бледные от ярости и растерянности, перевернули вверх дном всё училище, обшарили каждый угол,  но гитара исчезла бесследно. Её словно растворил душный воздух актового зала.
Там, за кулисами, Генка плакал. Плакал навзрыд, не стыдясь никого, обжигающими злыми слезами, сжимая кулаки и в ярости грозясь отомстить тому подлецу, который это сделал. Ребята обступали его, хлопали по плечу, пытались успокоить, но всё было бесполезно. Ведь у него украли не просто дорогую вещь. У него украли его полугодовые бессонные ночи, его стёртые в кровь пальцы, его первую, чистую детскую мечту. Вместе с этой гитарой у Гены безжалостно отняли юношеский романтизм.
Позже, уже на последнем курсе училища, он упорно подрабатывал где только мог, во всём себе отказывал и сумел-таки скопить денег и купить фабричную, профессиональную бас-гитару. Инструмент был отличным, с хорошим звуком. Но того прежнего, трепетного, нежно-влюблённого отношения к нему Генка больше никогда не испытывал. Гитара перестала быть одушевлённым чудом. Отныне она стала для него просто хорошим инструментом.
Закончив училище, Геннадий несколько месяцев поработал по специальности, а потом его забрали в армию. Служил он в Украине в стройбате, из-за плохого зрения, в другие войска его не брали. Через год пришёл на побывку и женился, так как пока служил у него родился сын. После армии открыл своё предприятие, хорошо раскрутился. Были деньги, которые как добрая душа раздавал налево и на право дружкам. Кому занимал, кому-то давал так, по старой дружбе. А когда нагрянули лихие 90-е, кто-то из новых друзей посоветовал заняться самодельной водкой. Все, наверное, помнят «знаменитый» спирт «Рояль». Друг обещал помочь наладить производство. Первое время эта затея действительно приносила большую прибыль, но разливая спирт есть соблазн его и самому попробовать. И конечно потихоньку Гена стал выпивать. Перестал руководить своим предприятием. И всё развалилось. Появились долги. И лихие 90-е закрутили Гену в свои жернова.      
С тех пор прошла целая жизнь. Жизнь сложная, ломаная, ветреная, как сам целиноградский край. Всякое в ней бывало — и взлёты, и крутые падения, и тяжёлые серые будни. Взрослая реальность била Геннадия наотмашь, подсовывала ложные соблазны, пагубные привычки, но одного она сделать так и не смогла — не сумела вытравить из него того самого бунтующего мальчишку-рокера. До самого своего последнего вздоха, сквозь все жизненные шторма и невзгоды, он оставался верен своей первой любви. Музыка Deep Purple была его тайным убежищем, его внутренним стержнем, который не давал сломаться.
Из той компании пацанов, что когда-то в хрущёвке до белых пальцев шкурили доски для самодельных электрогитар, сегодня остался только один. Бесшабашная жизнь уносила ребят одного за одним. Сначала ушёл Юрка- Роджер, потом Серёга – Ричи, потом Пашка- Пейс. На сорок восьмом году жизни остановилось и сердце Гены – Джона.
 Постаревший, с сединой на висках, Кайрат, которого в те далёкие времена мальчишки звали Гилланом, стоял среди пришедших проститься и смотрел на портрет своего лучшего друга. Его вечного Джона - Гены, которого все любили за его сумасшедшую музыкальную душу. Он ушёл, слишком рано, оставив после себя оглушительную пустоту.
Как-то ещё в далёкой, залитой солнцем юности, когда они сидели на полу среди опилок под самодельными постерами, Генка полушутя сказал: «Если я когда-нибудь умру, мужики, не надо этих заунывных речей. Включите мою любимую «Child in Time».
И просьбу друга выполнили.
В ритуальном зале, среди сдерживаемых рыданий и охапок цветов, тихо, но отчётливо зазвучал знакомый до боли, космический перебор клавиш Джона Лорда. А следом полетел ввысь, разрывая душное пространство, невероятный, взлетающий до самых облаков голос Яна Гиллана. Тот самый звук, который когда-то приснился пятнадцатилетнему Генке на вершине горы.
С ним прощались, а музыка упрямо и нежно выводила строчки перевода:
Милое дитя во времени,
Ты увидишь линию.
Линию, прочерченную между хорошим и плохим...
Музыка уносилась куда-то ввысь, в бескрайнее степное небо над Астаной, унося с собой душу вечного рокера Генки. И Кайрату казалось, что прямо сейчас Генка снова стоит на пологой вершине той самой горы из своего юношеского сна. Ветер бьёт ему в лицо, отбрасывает звуки музыки в ущелье, а он упрямо перебирает пальцами струны своей первой, зеркально-черной, лакированной гитары. Настоящей. Которую у него больше никто и никогда не сможет украсть.
  Генка ушёл. Но его гены проросли в его сыновьях. Он был самым красивым в семье и ребята пошли в эту яркую породу — вымахали почти двухметровыми статными красавцами. Младший сын создал крепкую семью и подарил роду четырёх сыновей. Мальчишки растут настоящими богатырями, профессионально занимаются хоккеем, а старший из них уже учится в университете. Старший сын Гены тоже обрёл семейное счастье, женившись на прекрасной женщине.
Но главное — в этом доме выросла не только Генкина кровь, но и его музыкальная душа. Те самые три заветных виниловых диска, ради которых их отец когда-то школьником до кровавых мозолей разгружал вагоны на целиноградском перроне, до сих пор бережно хранятся на самой почётной полке как главная семейная реликвия. И когда младший брат со своим шумным хоккейным семейством приезжает в гости к старшему, они достают старый проигрыватель, бережно опускают иглу, и по дому разливается плотный, бархатный звук отцовской юности.
Круг замкнулся 22 апреля в Алматы. В этот весенний день в Almaty Arena происходило немыслимое — в Казахстан с грандиозным концертом приехала сама Deep Purple, легендарная любовь их отца.
Старший сын Гены сидел в ревущем от восторга многотысячном зале. Когда погас свет, по трибунам ударили мощные лучи прожекторов, а по стадиону разнёсся тот самый космический, знакомый с младенчества перебор клавиш, у парня перехватило дыхание. Он закрыл глаза и сквозь грохот хард-рока явственно почувствовал, что отец сейчас здесь, рядом с ним.
Сын сидел, слушал великую музыку и вспоминал отца. Красавца Генку, целиноградского Джона с самодельной бас-гитарой, который сквозь шторма жестоких десятилетий упрямо летел со своими аккордами вверх — до самых облаков. И летящий со сцены Гиллановский перевод песни звучал теперь как гимн вечной жизни:
Милое дитя во времени,
Ты увидишь линию.
Линию, прочерченную между хорошим и плохим.
Увидишь слепца, стреляющего в мир.
Пули летят, собирая жатву.
Если ты был плохим,
Господи, ну конечно, ты же им был,
И тебе не достался летящий свинец.
Лучше закрой глаза и пригнись…
И жди рикошета…

Музыка уносилась под своды Almaty Arena, растворялась в весеннем небе, связывая прошлое и будущее. И где-то там, на своей залитой солнцем пологой вершине горы, Генка наконец-то улыбался. Его мальчишки слушают его рок. А значит, Джон, Роджер, Ричи и Ян будут играть свой лучший бас вечно.