Фатализм в романе о Печорине

               
 
               
               
      Тема судьбы проходит красной нитью через весь роман, начиная с "Бэлы" и заканчивая "Журналом Печорина". Уже в Тамани он размышляет:"И зачем было судьбе кинуть меня в мирный круг ч е с т н ы х  к о н т р а б а н д и с т о в? Как камень, брошенный в гладкий источник, я встревожил их спокойствие, и как камень едва сам не пошёл ко дну!" (с.56).
      
      Со временем герой заподозрил неладное: "Неужели, думал я, моё единственное назначение на земле  -  разрушать чужие надежды? С тех пор, как я живу и действую, судьба как-то всегда приводила меня к развязке чужих драм, как будто без меня никто не мог бы ни умереть, ни придти в отчаяние. Я был необходимое лицо пятого акта; невольно я разыгрывал жалкую роль палача или предателя. Какую цель имела на это судьба?.." (с.92).

     И была ли она неизменна? "Пробегаю в памяти всё моё прошедшее и спрашиваю себя невольно: зачем я жил? для какой цели я родился?.. А, верно, она существовала и, верно, было мне назначенье высокое, потому что я чувствую в душе моей силы необъятные; но я не угадал этого назначенья, я увлёкся приманками страстей пустых и неблагодарных... И с той поры сколько раз уже я играл роль топора в руках судьбы! Как орудье казни, я упадал на голову обречённых жертв, часто без злобы, всегда без сожаленья"(с.108).

        Но однажды всё пошло не так, и очередная жертва избежала этой участи: "Я молился, проклинал, плакал, смеялся...нет, ничего не выразит моего беспокойства, отчаяния!.. При возможности потерять её навеки Вера стала для меня дороже всего на свете, дороже жизни, чести, счастья. Бог знает, какие странные, какие бешеные замыслы роились в голове моей..." (с.118).

        Бэла тоже стала не его жертвой, погибнув от чужой руки. Печорин засмеялся в день её смерти так, что у штабс-капитана "мороз пробежал по коже от этого смеха" (с.37). Исчезло представление о себе, как "топоре в руках судьбы". Это проявилось в последней повести, полностью посвящённой теме фатализма.
 

     ...Как-то раз офицеры заспорили, заранее ли "назначена роковая минута". Печорин заявил "Нет предопределения" и сделал ставку в пари на все деньги.  Поручик Вулич взял оружие, и "многие, невольно вскрикнув, схватили его за руки". Героя такой поворот тоже не устраивал. Он пояснил в дневнике: его назовут, "...вероятно, в один голос ... эгоистом, потому что я держал пари против человека, который хотел застрелиться; как будто он без меня не мог найти удобного случая!.."

    Но отказ от пари, уже заключённого, влечёт потерю своей ставки, потому поручик предложил протестующим заплатить за него. Никто не пожелал. Тогда Печорин  решил запугать: "Вы нынче умрёте...или застрелитесь, или повесьте пистолет на прежнее место, и пойдёмте спать", молча отказавшись от отступного. В то же время герой увидел на поручике то, что раньше видел на других: "Я замечал, и многие старые воины подтверждали моё замечание, что часто на лице человека, который должен умереть через несколько часов, есть какой-то странный отпечаток неизбежной судьбы, так что привычным глазам трудно ошибиться" (с.125).

    Однако ни устрашение, ни бескорыстие не помогли. "Вулич спустил курок … осечка!", после чего "преспокойно пересыпал в свой кошелёк" выигранные деньги. Герой же сказал ему то, отчего он "вдруг вспыхнул и смутился". Суть сводилась к мысли, что это была не более чем опасная игра. Он верит в это, но спор не решён. Печорин повторил прежнее: "...вы непременно должны нынче умереть". Если Вулич раньше реагировал на такие слова "медленно и спокойно"(с.125-126), то теперь намёк героя не мог не задеть. Он ответил в том смысле, что расчёт по пари кончен, его "замечания неуместны", и спешно покинул дом. Печорин удивился: "Это мне показалось странным, и недаром!.."

   Вулич же торопился остаться один. Печорин прав. Только подтверждённый результат имеет значение в подобных случаях. Однако проделать это второй раз ему бы не дали. Поручик был азартен, имея "страсть, которой он не таил: страсть к игре. За зелёным столом он забывал всё и обыкновенно проигрывал; но постоянные неудачи только раздражали его упрямство". Притом Вулич был храбр и щепетилен с партнёрами: раз в полевых условиях играл на привале, "ему ужасно везло", однако началась перестрелка. Партию поручик заканчивал один, а, проиграв, рассчитался с партнёром без задержки, "исполнив этот неприятный долг" под огнём врага. Сейчас Вуличу повезло ужаснее: он сорвал максимальный куш в виде собственной жизни...

    Вскоре разошлась вся компания. Дома Печорин прошёл мимо хозяйской дочери: "мне было не до неё" (с.128), и долго не мог заснуть. Опыт по проверке "мусульманского поверья, будто судьба человека написана на небесах", произвёл "довольно глубокое впечатление ... в этот вечер я ему твёрдо верил: доказательство было разительно" (с.127). Обнаружилось вдруг, что "своевольно располагать своею жизнию" (с.124) невозможно. Но "я люблю сомневаться во всем" (с.130), а перепроверить это не удалось, и здравый смысл "отбросил метафизику в сторону" (с.127).

     "В четыре часа утра два кулака застучали ко мне в окно. Я вскочил: что такое?.. «Вставай, одевайся!»   –   кричало мне несколько голосов". Три офицера "были бледны, как смерть" и принесли новость о Вуличе. Покинув компанию, он "шёл один по тёмной улице; на него наскочил пьяный казак, изрубивший свинью, и, может быть, прошёл бы мимо, не заметив его, если б Вулич, вдруг остановясь, не сказал: «Кого ты, братец, ищешь?» – « Т е б я!» – отвечал казак, ударив его шашкой, и разрубил его от плеча почти до сердца…" (с.128). Тот был известен буйным нравом: "...как напьётся чихиря, так и пошёл крошить всё, что ни попало". Поручик же повёл себя странно: "Чёрт же его дёрнул ночью с пьяным разговаривать!.." (с.130). Получив в ответ удар шашкой, Вулич лишь сказал: " «Он прав!» Я один понимал тёмное значение этих слов: они относились ко мне".

     Но к чему именно? Сначала Печорин отрицал предопределение, затем предсказал смерть Вулича нынче же. Судя по всему, так поручик признал свой проигрыш пари, отдав этот долг, насколько возможно при данных обстоятельствах. Не имея пистолета, он повторил опыт при первом удобном случае и с одним различием: оружие сжимала чужая рука. Но Вулич не знал того, что знал герой: "...я предсказал невольно бедному его судьбу; мой инстинкт не обманул меня, я точно прочёл на его изменившемся лице печать близкой кончины" (с.127-128).   

     Приведённый к хате, где закрылся убийца с пистолетом и шашкой наготове, Печорин через щель в ставне рассмотрел его и посоветовал штурмовать дом, поскольку "...лучше это сделать теперь, нежели после, когда он совсем опомнится" (с.129). Есаул, не желая рисковать своими людьми, предложил застрелить казака через окно. Но тут Печорин взялся один захватить его живым и сделал это, не получив даже царапины: "Выстрел раздался у меня над самым ухом, пуля сорвала эполет", и убийцу связали.      
 
       По возвращении из казачьей станицы герой рассказал Максиму Максимычу "всё, что случилось со мною и чему был я свидетель» (с.130). Тот предположил, что поручик уцелел вначале благодаря изъяну пистолета, а прочее, "видно, уж так у него на роду было написано". Что же до своего приключения, узнать мнение командира не удалось: "Больше я от него ничего не мог добиться: он вообще не любит метафизических прений". Поскольку повесть на этом закончена, обратимся к её подтексту.   
         
      
      Старый майор С***, хозяин дома, где заключили пари, сказал спорщикам, что доказывать предопределение надо примерами из их личного опыта. Вскоре все они стали свидетелями такого опыта. Как хозяин и старший среди них, тот мог легко пресечь данное "сумасшествие". "Майор в замешательстве" не сделал ничего, рискуя заполучить труп в своё жилище (с.124-125). Он даже не ответил, заряжен ли его пистолет, взятый Вуличем для опыта. Следственно, старый воин тоже уловил "отпечаток неизбежной судьбы" на нём и не посмел стать на её пути. Утром он не вмешался в безрассудный поступок Печорина. Новое бездействие означало: после событий, связанных с Вуличем, майор решил, что повлиять на "роковую минуту" невозможно.
 
    Тех же взглядов придерживались старые есаул и штабс-капитан. Один сказал убийце: «своей судьбы не минуешь». Второй - то же о Вуличе, у которого так было на роду написано. Но суждение молодого прапорщика Печорина не было однозначным.
   
    Он видел, как во время долгого спора офицеров о предопределении Вулич сидел в углу комнаты, а когда вышел на свет, заметил на нём "печать смерти", предвещавшую ту через несколько часов, что и произошло затем. Уже по дороге домой Печорин отказался верить "разительному доказательству". Но вскоре он получил желаемое подтверждение. На заре его подняли с постели три безымянных гонца с безжизненным обликом, знавших всё о Вуличе. Говоря "насчёт странного предопределения, которое спасло его от неминуемой смерти за полчаса до смерти" (с.128), они довели до места нового странного случая самого скептика.

      До его прихода два часа здесь ничего не делалось: "офицеры и казаки горячо толкуют между собою", и только. Лишь есаул тщетно убеждает убийцу сдаться. Даже мать казака отказывается говорить с сыном, несмотря на своё "безумное отчаяние". Поднятый, как по тревоге, герой был предоставлен самому себе.      

      Первым делом, Печорин всмотрелся в глаза казака, которому грозила скорая смерть, и увидел "беспокойный взгляд". Это абсолютно разнилось с "неподвижным" взглядом Вулича (с.125) перед "близкой кончиной" (с.128). Значит, здесь она исключалась. Казачьи "выразительные глаза страшно вращались кругом" (с.129), и упускать шанс проверить его "роковую минуту" герой не захотел. Он советует майору скорее напасть на осаждённого, тогда как тот, не имея "большой решимости", неизбежно бы сдался.

    Предложение застрелить его через окно ещё больше подходила для проверки, но ничего не давала для вразумления героя. В его "голове промелькнула странная мысль: подобно Вуличу, я вздумал  испытать судьбу" (с.129). Странность была в том, что нужды рисковать не имелось, а вероятность пасть от шашки или пистолета убийцы у "такого тоненького" прапорщика (с.12) была больше, чем накануне у Вулича. Печорин неизбежно должен был погибнуть. Но за это тут же был бы убит и казак.

     Герой проделал, что нужно. Офицеры его поздравляли – "...и  точно, было с чем!" С чем же именно? В течение суток герой трижды убедился в наличии предопределения, которое спасло Вулича от пули, Печорина от казака и реализовало "печать смерти" на поручике. "И если точно есть предопределение, то зачем же нам дана воля, рассудок? Почему мы должны давать отчёт в наших поступках?"(с.123). При захвате казака они исполнили то, что предписала "странная мысль". Та превратила Печорина неожиданно для него самого, вопреки логике и без шансов на успех, из "орудья казни" (с.108) в орудие жизни по той же причине, что и пистолет Вулича в момент осечки. Убийца при выстреле в упор сделал промах и не нашёл "шашку, лежавшую возле него" (с.130). "После всего этого, как бы, кажется, не сделаться фаталистом?"(с.130). Но Печорин "остановил себя вовремя на этом опасном пути" (с.127).
 
   Однажды на курорте он участвовал в беседе, которая имела "...философско-метафизическое направление; толковали об убеждениях: каждый был убеждён в разных разностях". Печорин сказал, что убеждён только в своём рождении и смерти. Похожую мысль высказал Вернер, но берклианцев редко понимают. "Все нашли, что мы говорим вздор, а, право, из них никто ничего умнее этого не сказал" (с.65). То же  недоверие к ощущениям помешало ему уверовать в фатум сейчас: "...но кто знает наверное, убеждён ли он в чём или нет?.. и как часто мы принимаем за убеждение обман чувств или промах рассудка!.."(с.130).
   
      

     ...Максим Максимыч встретил героя, когда тот направлялся "в Персию  -  и дальше ...", чего штабс-капитан не мог понять: "...ну какой бес несёт его теперь в Персию?..Смешно, ей-богу, смешно!.." (с.43-44). Однако не до смеха было Печорину. Услышав имя Бэлы, он "чуть-чуть побледнел и отвернулся,...почти тотчас принуждённо зевнув", хотя сразу после её смерти смеялся. Отношение к давней истории явно изменилось. Вспоминать трагедию той, о ком говорил: "Я за неё жизнь отдам" (с.32), было тяжело. Неотвратимость смягчила бы боль от утраты. Однако сказано: не все вмещают слово сие, но кому дано /Мф, 19:11/. Оставив свой Журнал с думами о судьбе и "метафизические прения", он отправился к истокам древнего поверья, о котором спорили офицеры, - на мусульманский Восток.
 
    Печорин и его партнёр по мистическому пари ушли из жизни рано и по-разному. Поручик, посмевший дважды зондировать грозный рок, пал его же жертвой, "как свинья, разрубленная пополам шашкой"(с.127). Сам зачинщик пари колебался: "Не знаю наверное, верю ли я теперь предопределению или нет"(с.127). Он умер по дороге из Персии. Назначалась им такая "роковая минута" заранее: Вулич имел "вид существа особенного" (с.123), и у Печорина в "природе есть что-то особенное" (с.118). "Видно, было написано на небесах"(с.128), как полагает Герой каждого времени.