Беркутов тоже берут в оборот

   Люди давно уже встречают  и провожают  пароходы и поезда, смотрят на улетающие и прилетающие самолёты. Для них такое стало можно сказать привычным, и  даже каждодневным делом - по утру собраться дружной толпой на  перроне, дождаться, пока вдали покажется знакомая корма  длинного железнодорожного состава,  плавно и,  дребезжа,  подъедет к их станции,   они  загрузятся в вагон, а вечером, на том же полустанке так же дружно выгрузятся из электрички и незаметно  рассосутся  по   прибрежным окрестностям, разойдясь каждый в своём направлении, чтобы на следующий день всё повторилось заново один в один…

Вот и старый, оставшийся почти в полном одиночестве на этой планете  беркут, потому что многие его сородичи давно уже  вымерли,  уподобившись людям, встречал приход   каждого  нового дня тоже в ожидании того момента, когда последний пассажир уютно устроившись на деревянной или оббитой дерматином скамейке, мирно заскучает или, открыв книжку, уткнётся в неё,  настроившись на длинный путь,  а машинист электропоезда отдаст команду и всё произойдёт по привычному графику:  поезд отправится в сторону конечной своей  точки назначения, и тогда  он,  беркут, расправив  свои  огромные крылья,  украшенные  неизменным   тёмно-бурым опереньем,  на голове венчающимся   чёрно-бурым окрасом,   с золотистым отливом  на затылке и шее, из-за чего  его называли ещё гордо -    «золотой орёл»,   полетит в сторону отрывающегося от рельс и платформы поезда…  А там, вонзив свои острые мощные когти в железную крышу какого-нибудь  вагона,  застынет в вековой символической  фигуре, сопровождающей поезда и пароходы,  летящей  почти вровень с самолётами, что давно освоили воздушное пространство, оставив далеко позади себя истинных    хозяев растекающихся бесконечным горизонтом  небес -  разного калибра птиц – стервятников и мирных голубей,  синичек и  ласточек, тех же беркутов и прочей неясыти, ястребов  и соколов,  что ещё парили  высоко и не очень над потрескавшейся от  солидного возраста, стареющей, почти уходящей в небытие  землёй.
 
И,  не смотря на то, что раньше беркуты были очень чувствительны к  беспокойству со стороны человека, стараясь избегать встречи с ним, теперь наш  сильно постаревший золотой орёл всё больше тяготел к людям, и как сейчас, сидя на крыше двигающегося состава, по прежнему обладая чрезвычайно остром зрением,  высматривал свою добычу, но только не в полях и равнинах, что мелькали за окнами вагонов, где уютно устроились пассажиры, а внутри них, вычисляя привычных для себя  зайцев и хорьков, а иногда благородных оленей и  косуль… При этом его   подвижная шея с фиолетовым отливом,  после очередной состоявшейся  линьки, которая   способна поворачиваться до 270 градусов, вращалась в разных направлениях и своим нахмуренным взглядом  наш беркут  оглядывал окрестности, не пропуская ни одной важной для себя детали, а когда видел нужную  цель, то есть подходящую ему  жертву, то сходу  издавал  типичный для орлов звонкий клёкот, немного напоминающий собачий лай — «кьяк-кьяк-кьяк», но без каркающих нот, как у могильника, степного орла или орланов, и стремглав кидался на неё, пытаясь поразить своим бесконечным обаянием, вместе с  крючковатым железным  клювом…

И  надо заметить, что свои   передние маховые перья,  не только  при парении, как оно  полагалось птицам его породы,  а и  просто так, он всегда расставлял пальцеобразно, намекая,  таким образом, на свою схожесть  с очень крутыми представителями рода человеческого…


***   
А в то время, как беркут-золотой орёл, выслеживал  пассажиров  поезда, уносящего их в незнакомую и знакомую даль, мимо  зелёных густых лесов и бесконечных не паханых  полей, с жухлой соломой вместо колосящихся хлебов, на одном и том же  дереве  не вырубленной ещё глубокой чащобы,  с удивительным постоянством, сидела одинокая покинутая всеми угрюмая фигура желтоглазой совы, которая своими всегда смотрящими только вперёд глазами, ввиду особенностей своего зрения, наблюдала за пернатым, не оставляя никаких сомнений в том, что  тот постоянно находился под прицелом её бдительности, даже не догадываясь о таком. Потому что его передние маховые перья всегда расставлены были пальцеобразно, что свидетельствовало о непоколебимости его мнения о своей серо-коричневой особе.

А особа была такова, что выглядела в разы больше совиного неприметного туловища, удобно разместившегося на сухой, но толстой, покрытой  ватным бело-зелёным мхом,  ветке, и  тоже,  будто повторяющая периодически знакомое, но еле слышное  «кьяк-кьяк-кьяк», чем и приводила в недоумение, больше похожее на …наблюдающего за вагонами.

Его квадратные плечи, сплошь покрытые перьями,  словно украшенный  эполетами с ярко светящимися  звёздами пиджак, того серовато-коричневого цвета, который нельзя никогда снимать, даже ложась в постель с любимой женой, смотрелись  незыблемым  оплотом того небесного бесконечно-далёкого  пространства, в котором он давно был всё же хозяином, как и царил на растрескавшейся  вдребезги и упившейся  вдрызг земле, будто являлся её единственным хозяином.

Но всё - таки это было не так. Иначе,  зачем наблюдали за ним денно и нощно жёлто-оранжевые, будто фары зелёного  светофора, с предупреждающим огнём, глаза совы, что не желала смириться с неделимостью пространства, на которое он желал  безвозмездно покуситься, даже оставаясь давно почти  в единственном числе, ибо его соратники по оперенью всё таяли и таяли прямо на виду у всех представителей флоры и фауны, оставляя после  себя разрушенное  веками наследие, которое уже не подлежало восстановлению. Беркут этого не знал. И не смотря на своё зрение, в котором он превосходил человека в много  раз,  не видел  ничего из происходящего вокруг него. И был в состоянии только, как хозяйский пёс  верно и хрипло  проклёкотать  ««кьяк-кьяк-кьяк», хотя его крылья  в полёте издавали тонкий мелодичный посвист «клюх», напоминая тем самым  о противоречии человеческих натур.

Но режим его наблюдений не был постоянен, беркут всегда охотился только днём,  а ночью крепко спал в у себя в гнезде, где-то высоко в каменистых  скалах. И потому вынужден был с последним поездом торопиться к себе восвояси, зная,  что  срок зоркости его истекает с наступлением темноты.

А обладательница крупной  головы и  больших круглых  глаз, что расположились  спереди этой  головы, и  короткого хищного клюва,   в противовес беркуту - золотому орлу,  охотилась не только  ночью, а и днём, делая вид, что беспечно спит, покачиваясь из стороны в сторону,   на своей ветке, а на самом деле она  продолжала вести  своё наблюдение за посторонними предметами. Эта её совиная натура, позволившая думать о ней, как о  дневной слепой  соне,  и сыскала себе мнение, что является ночной птицей. Ведь зрение совы превосходило зрение  зоркого беркута и имело ряд преимуществ, хотя  бы то, что в дневное  время суток, она не слепла, а видела,  точно как и в ночи.

А её  мягкое почти незаметное оперение, которое являлось маскировочным окрасом,   бесшумный полёт и   длинные и острые когти,   вдобавок к зрению делали  её небольшое туловище почти неуязвимым для врагов. В этом было ещё одно преимущество совы перед беркутом, которая имела больше возможностей вести беспристрастное наблюдение за тем, кто  считал себя  полностью защищённым со всех сторон. Ведь на нём было то серо-коричневое оперенье, которое сильно напоминало  пресловутый пиджак с эполетами.  И  потому  бдительность этой птицы давно притупилась. С годами она теряла чувство собственной безопасности и сама превращалась в жертву.  В  ту, которую намечала себе в вагоне движущегося  поезда.

***   
Но иногда беркуту надоедало вести  свои наблюдения – сверху, и он перемещался  внутрь, поближе к людям,  и тогда его глаза оказывались в непосредственной близости  от глаз зайца или хорька, смотря за кем,  он в тот момент следил.
Вот и в этот  раз, он сложил свои   птичьи ноги, покрытые такого же цвета, что и его мощные двухметровые крылья, перьями, но больше нежным  пухом,  с длинными жёлтыми  когтями на концах, которыми он по обычаю удерживал добычу, под деревянную скамью и воззрился на попутчика, сидящего напротив.  Его вид Golden Eagle, давно был занесён в «Красную книгу» ввиду своего исчезновения из жизнедеятельного пространства, а голова, всё больше теперь светящаяся фиолетовым отливом, потому что постоянно линяла и грозила и вовсе лишиться какого-то волосяного покрова в виду его немалых лет, вскоре стала клониться на бок. Казалось,  беркут просто занял подготовительную  позицию перед броском, а на самом деле он банально и постыдно  задремал, укачиваемый равномерным стуком колёс и  такими же покачиваниями  идущего в своём направлении  поезда, так и не решив для себя лично, кто же перед ним – обычный заяц или всё же благородный олень, на которого он тоже иногда охотился.

А на противоположной лавке расположился один из желторотых птенцов совы, который давным- давно вырос из гнезда, и внешне очень  походил на свою мать. Его острые длинные когти  были  сильно загнуты. Клюв, загибающийся начиная от самого основания, не имел  по краям никаких вырезок и оканчивался  коротким крючком. Как и старая сова, что оставалась сейчас в своём дупле и в своём одиночестве, желторотый птенец   при помощи  этого мощного устройства   мог  производить характерное щелканье, которое  выражало его  сильное возбуждение или раздражение.
 
Да и глаза  его, были  очень велики и  словно материнские смотрели  прямо вперёд, то есть двигать ими, как человек, он  не мог. Они оставались  неподвижными   в течение всей  его  жизни. Мир его, как и  для всех  сов,  представлялся ему неизменно  чёрно-белым. Просто никому так и не удалось его раскрасить  в более радужные краски. Слух желторотого птенца не уступал зрению,   был чрезвычайно тонок,  почти в четыре раза тоньше, чем у кошки. И потому, нисколечки  не напрягаясь,  он всегда держал свои  уши, которые напоминали разноцветные  перистые  облака,  навостре.

Сквозь громкий шум колёс, их  металлический дребезжащий скрежет по рельсам, громыхающее железом движение длинного состава, птенец улавливал то, что не доступно было остальным пассажирам. Беркут в сползших с крючковатого клюва очках, голова которого уже полностью покоилась на его пернатой груди, в надетом сером пиджаке, издавал не приличные  звуки, больше напоминающие человеческий храп, а  не его отличительное «кьяк-кьяк-кьяк»…   Даже его передние маховые крылья, которые он привык пальцеобразно складывать, повисли в этот момент, как  выстиранное и не накрахмаленное  бельё на верёвке на  каком-нибудь заднем  дворе.

Беркут,  и так по природе своей,  будучи  птицей   немногословной, которая  кричит в основном во время токового полёта, да,  при общении с птенцами и ещё когда  защищает свою  территорию,  a тут и вовсе замолк, позабыв начисто о своих обязанностях наблюдателя. Чемоданчик чёрного цвета, замусоленный до  культового серого,  что лежал до того у него  на  коленях, в котором он возил свой планшет и блокнот для записей, под названием «Дело», уже грустно прикрыл его жёлтые  птичьи  ноги с когтями на концах. Но бдительный  член, входящий в  «Красную  книгу» всё продолжал спать, оглашая весь вагон бессовестным человеческим храпом.

Что оставалось желторотому птенцу совы, которая бодрствовала в отличие от  Golden Eagle сутки напролёт, как  не наклониться и,  подняв упавший уже на пол  чемоданчик  с планшетом  и тем знаменитым блокнотиком пол названием «Дело», медленно, не суетясь подняться  с обитого дерматином  места и покачиваясь в такт  идущему на полном ходу поезду,  проследовать к выходу.

Тем более, что машинист только что  объявил, что скоро они прибудут в ту,  конечную  точку назначения, и где все пассажиры привычно выгрузятся из вагонов и рассосутся  кто, куда, разойдясь каждый в своём направлении.

***   
Меж тем, железнодорожный состав вновь набирал обороты, громко стукаясь колёсами о рельсы, что плавно покачивались,   лёжа на шпалах, и  создавая тем  самым  иллюзию, что всё как всегда -  мирное погружение пассажиров в  салоны вагонов, и такое же утыкание в свои книжки и бесконечные разговоры с соседями, как те ставшие  буднями проводы пароходов и поездов, стоя с поднятой рукой  на перроне в ожидании отбытия очередного  транспорта…

Не видно было только сидящего на крыше  пресловутого беркута, который по обычаю должен был вонзить свои мощные кривые  когти в железо какого-нибудь  вагона.

А вот сова,  напротив, сидела на  той же сухой ветке, увитой серебристым мхом, словно гирляндой  из многочисленных звёздочек и снежинок,  и всё так же,   взирая на  жизнь  в чёрно-белых красках, вспоминала, как ещё недавно   тот почётный  член из «Красной книги», в которой были собраны такие  же члены, что выбывали постепенно из стайной жизни, становясь такими вот незначительными птичками, которыми изначально и являлись,  только назывались гордо -   «Golden Eagle», чтобы обеспечить себе членство и погоны на сером оперенье, а заодно  и статусное благополучие  в этом мире, открывающее,  по их мнению,  им вход в иные миры,   в иное мировое и политическое пространство, вспоминала, как беркут, который не присутствовал сейчас  в положенном ему месте, на крыше поезда,  пытался обвести вокруг клюва её желторотого птенца, который давно уже и не заметно для окружающих вырос из гнезда и не только внешне сильно  напоминал свою мать, мудрую сову.  И потому в когтях она держала сейчас тот блокнотик под названием «Дело», объединяющее под собой много дел и  под разными номерами. И в  одном  из них,  которое обозначено было цифрой 15, подразумевалась та информация,  которую собирал беркут на всех членов птичьей  стаи, а на самом деле, сообщества  людей, и в котором под грифом «Секретно» фигурировал её  вовсе не желторотый птенец.

Сова, переместившись по ветке, с одного конца в другой, ветка была коротка, потому  она повторила свои манипуляции несколько раз, произведя  характерное щелканье, выражающее сильное возбуждение или раздражение. А она была и впрямь раздражена. Тем наличием этих беркутов в жизни людей, которые гордились своей неуязвимостью, и только потому,  что их туловище покрывало оперенье нужной окраски, что и позволяло им свои передние маховые крылья выставлять вперёд в виде веера.

Желто-красные круглые глаза её по обычаю смотрели  только прямо и вперёд. Она никогда их не отводила от взгляда собеседника. Природа уготовила ей  такую судьбу, видеть всё  в чёрно-белом свете, но при этом  всегда смело взирать на мир. Что означало:  ей скрывать было нечего.
 
И сова вновь ударилась  в воспоминания недавно произошедших событий, которые вызывали у неё   то  характерное щёлканье клювом.

Она вспомнила, как беркут-золотой орёл передал через её птенца, что давно вырос из гнезда, ей презент, добычу, что он отнял на охоте  у более слабого противника. Это был лакомый кусочек для сов, полевая мышь, спрятавшаяся под озимыми и не аккуратно высунувшаяся из своей норки.

И сова вынуждена была тогда  произнести слова благодарности   в адрес серого оперенья ещё и добавив, что это такое редкое явление в нашей жизни, встреча с такими,  как он. А этот он, разомлев от счастья, что обвёл вокруг клюва  не только совиного, отпрыска, получив от  того всю необходимую ему  информацию,  но и его мать, совсем утратив бдительность, стал рассыпаться в  похвалах чудному дню и желать своих ощущений старой  и мудрой птице, что зорко наблюдала за ним всё это время.

Но результат её наблюдений и действий одного из  её отпрысков  был на лицо. Пассажиры, как  и прежде,  грузились в вагон  подъезжающего  поезда, но их больше не сопровождала даже тень беркута, чьё туловище было гораздо мощнее совиного, но глаза которого были устроены несколько иначе. Он способен был только  выискивая для себя жертву, убивать её, но     встретиться с  кем-то взглядом,  не имел возможности, так устроена  была  сетчатка его  глаза, которая  развилась в результате эволюции.  Его большие глаза    позволяли  отражать более крупное изображение на сетчатке глаза, а значительно более высокая плотность светочувствительных клеток  делала  его более чётким и детальным, но при этом всегда требовалась максимальная  концентрация внимания, которую он утратил со временем, всё больше уделяя внимание тем растопыренным пальцам на концах передних маховых перьев,   и не замедлил  превратиться в то предназначение, которое предполагалось изначально, затерявшись среди мелких птиц  -    колибри,  зимородков и ласточек, будучи взятым в оборот, не смотря на свою угрожающую и внушительную внешность…

А мир, к сожалению хоть  и без него,  но продолжил своё существование всё в  тех знакомых уже  мрачных чёрно-белых красках, которые видела сова своими круглыми глазами, привыкшими смотреть только прямо и вперёд,  изредка окрашиваемый  в радужные тона, потому что всё же сильный и наделённый властью побеждает   более слабого, хоть и рождённого более  сильным. А радуга на небе появлялась  тогда, когда очередного беркута удавалось взять в оборот, их сила всё - таки,  как и любого живого существа, истощалась, и тогда они утрачивали бдительность, и становились уязвимыми, не смотря на своё серо-бурое  оперенье, и  тоже выбывали с арены жизненного пространства.
;

 Но потом выступали на сцену их птенцы и всё начиналось заново  или просто продолжалось, не прекращаясь -  люди, привычные испокон веков  встречать   и провожать   пароходы и поезда, смотреть  на улетающие и прилетающие самолёты, по утру собирались  дружной толпой на  перроне, дожидались того   длинного железнодорожного состава,  на крыше которого обязательно присутствовал очередной народившийся беркут, и ехали дальше, не сознавая  той опасности, которая их поджидает на каждом углу, а не только в поезде,  в общем, всё оставалось неизменным в мире, где всё старо, как сам этот  не изменчивый своими порядками и правилами бытия  мир…

08.08.2016 г.

Марина Леванте