Клоун

   — Хулиганье! Шпана! — кричал клоун. Его картонный нос покосился на резинке, уходящей под дурацкую красную шляпу. Он велел нам немедленно убираться вон, удивлялся беспечности наших родителей, все это говорил не совсем обычными словами, на какие способен только по-настоящему культурный человек. Слово хулиган было, конечно, в местном обиходе, но чтобы хулиганье — это неслыханно, а шпана, как класс, была вообще неизвестна.

       Клоун воспринял нас всерьез, потрясал руками, поворачивался к каждому в отдельности, в каждом замечал исключительные недостатки, отчего мы просто не могли не проникнуться к себе уважением. Подельников у меня было двое — Ссусь и еще один пацан, которого никто не помнил по имени — слишком маленький. Мы подглядывали сквозь щелку входной двери представление, хотя никакого действия видно не было — лишь деревяшки кресел поперек зала да тявканье собачонки между скрипами двери. У артиста лопнуло терпение, он спустился со сцены, раздвинув тем самым воспитательные рамки представления за пределы зрительного зала.
 
       В те времена все хорошо знали историю про клоуна и его собаку, как говорили, ученую, которая умела снимать ошейник в отсутствие хозяина, съедать приготовленную колбасу и снова залезать в ошейник. Слава о них бежала далеко впереди по всем деревням, по нескольку раз в неделю перебегала дорогу, переодевшись конкурирующими клоунами. Вот эта живая в шляпе и с собакой легенда стояла в полутора шагах, обещала нам, всем другим несчастным безбилетным жалкое будущее, лишенное света и правды. Мы выслушали это с плохо скрываемой благодарностью, вышли из колхозного клуба плечом к плечу, будучи на самом деле с Ссусем заклятыми врагами с тех самых пор, как прошлым летом он сдул на речке мой ЗИЛовский баллон, проковыряв забитый яичным мылом вентиль. Щепкой проковырял, козлина.