Серебряная лилия

Серебряная лилия















Часть первая.
1.
Весна не слишком баловала своим присутствием город. Стоял конец апреля, но снег и не думал сходить со скованных непрочной коркой вечернего льда улиц, ползущие по выбитым за зиму колеям машины разбрызгивали колесами грязно-белое месиво, окатывая прохожих ледяными брызгами, отчего хорошо одетые, бегущие из театров и кино девушки фешенебельных районов картинно взвизгивали, падая на руки своим сопровождающим, а работницы с фабрик на окраинах только молча вздрагивали, равнодушные к ледяному душу. Солнце блестело и сверкало в окнах типовых многоэтажек, окрашивая кирпичного цвета крыши в осенний багрянец, так подходящий к пронзительному, совсем октябрьскому, северо-западному ветру, пришедшему с реки и ее протоки, превратившей северные окрестности города в  многокилометровое болото. Каждая снежинка, еще не испачканная выхлопными газами и не втоптанная в асфальт тяжелым ботинком, алела на закате, как капелька крови, и ветер гнал по высоким, нежно-розовым у горизонта и серо-голубым в вышине небесам клочковатые темно-серые обрывки туч, два часа назад пролившиеся на город одним из первых дождей. Солнце опускалось ниже, заглядывая бронзовыми лучами в голые дворы и палисадники, окрашивая самую кромку горизонта багрово-красным цветом, предвещавшим ночную бурю. Для восточного Берлина бури не редкость, ветер, приходящий со Шпрее, означает дождь, в конце февраля дождь заменяет метель, когда белые низкие тучи закрывают небо полностью, а сумерки превращаются в беспорядочный хоровод танцующих снежинок, бессильно падающих, высвободившись из объятий ветра, на плечи спешащим домой людям. В инфляцию патрули частенько подбирали утром в подворотнях и закоулках замерзших и заблудившихся в буране людей, единственной одеждой которых было жалкое летнее пальто, утепленное бесполезными обесцененными деньгами. Лучше всего было утепляться газетами, но годились и марки. Многие люди шли в буран сознательно, оставив дома предсмертную записку или письмо к родственникам. Несчастные немцы, педантичные до мозга костей, даже в смерти больше всего заботились о порядке.
Рабочие кварталы, нестройной чередой лачуг сбегающие вниз, к мутной маслянистой реке, полыхали огнем апрельского заката, представляя собой багровое море крыш типовых домов, уходящее в темные, неосвещенные глубины – стены тех же домов, и уже ни один луч света не попадал на сами улицы, узкие, мощеные только в местах пересечения с большими транспортными артериями, обледенелые, покрытые лужами, в которых, примороженные вечерними сумерками, застыли окурки дешевых сигарет «Бонни», обрывки газетной бумаги, трамвайные билеты, подгнившие щепки и прочая ерунда, из-за которой утром кто-то, поскользнувшись, поломает себе ногу и потеряет место, не сможет кормить семью, которая не потянет расходы на лечение, повесится в итоге у себя в туалете, семья пойдет просить милостыню и сгинет в трущобах у самой реки, среди нашедших там приют бомжей еще с инфляции и воров. Богачи с Центра брезгливо передергивались при одном упоминании о трущобах, грязном прыще на ухоженном лице чистого и опрятного немецкого города, куда не ездили даже полицейские патрули. Трущобы в час заката были погружены во тьму, скрытые за пяти-и –семиэтажками, они не попадали под юрисдикцию солнца. А вдали, за заводскими трубами, неистово дымящими черными и серыми выхлопами, за рельсами трамвайных путей и шедшей через весь город железной дороги, на противоположном берегу громадного, утонувшего в сумерках, котлована, где пряталась большая, промышленная, часть города, на холмах, подальше от Шпрее, возвышались элитные высотные дома, только-только появлявшиеся тогда в Берлине, стремившемся побыстрее доказать, что он не сгинул в болоте инфляции и восстает, как феникс из пепла. Республика, чьи флаги до недавнего времени, колыхались над Центром, рвала удила, едва поспевая за развитыми соседями. Когда мало кому здесь нужный и тем более знакомый Лондон оделся в первые небоскребы, немцы перехватили идею себе, когда в Париже пошла бешеная мода на шляпки со страусиными и павлиньими перьями, Берлин уже щеголял ими целую неделю, и неважно, откуда у людей, еще недавно оклеивавших марками стены вместо обоев, явились средства, но перья были даже в рабочих кварталах, правда здесь на шляпы пускали обычно специально отобранных куриц. Спектакль был налицо, но его не хотели признавать, упрямо подстегивая только выбравшуюся из ямы страну догонять лягушатников и англичан по выплавке стали и чугуна. Крупп с января перенес свои заводы сюда, перекупив акции сталелитейщиков за бесценок и наладив выпуск превосходного оружия, запрещенного по договору. Иногда, в светлые ночи, которых тут обычно нет, можно было разглядеть всполохи на горизонте, за рекой, там на полигоне тестировали крупповский товар, там же был аэропорт, по новой правительственной программе часть ангаров переделали под истребители. Кого собрались истреблять в международном аэропорту Берлина –это был большой вопрос. Аэропорт тоже уже окутан вечерним туманом, солнце туда не добирается, там, в зарослях протоки Шпрее, до сих пор снег и голые ветки кустарника. Солнце разборчиво, как состоятельный бюргер, оно освещает, выставляя напоказ, только лучший и ходовой товар – элитные центральные районы, россыпь модных бутиков, кинотеатров, магазинов, дорогущих квартир, забранных решетками окон –настолько их хозяева боятся грабителей. Там  лютует полиция, там нет нищих и безработных, там новое правительство расклеило на всех проспектах растяжки плакатов «Все для народа», «Все для Германии». А Германия начинается здесь, в рабочих кварталах, в трущобах, в полях, окружающих город, в горах далеко за линией горизонта- там Германия. За чертой магического красного круга, очерченного властью.
Подобные мысли метались в голове молодого человека, прислонившегося горячим лбом к холодеющей линзе оконного стекла, на четвертом этаже дома №58 по Либлингсштрассе – переулку рабочих кварталов, одной своей излучиной приближавшемуся к трущобам. Пологие холмы сбегали к реке, рабочие жили на западной стороне, трущобы были на восточных склонах, так же изгибалась и узкая, грязная, запруженная людьми и немногими машинами в час-пик Либлингс. Сейчас, в сумерках, улица вымерла, смена закончилась, только изредка под окном дома №58 гудели трамваи, ожидающие утра, чтобы везти более менее состоятельных рабочих в промышленные районы на заводы, те, кто победнее, добирались пешком. Трамваи достаточно дешевы и доступны всем, как пишут в отчетах чиновники, но если прожиточный минимум 15 марок, а билет стоит почти 4, поневоле призадумаешься и положишься на свои ноги. Молодой человек, застывший у окна, впрочем, полагал, что полностью положиться можно только на пол в своей комнате. Комната у него была съемная, маленькая конура, где хватало места для койки, стола и стула, плюс крохотная печка. Готовить можно было, не вставая со стула, потолки были низкие. Хозяин здорово брал за аренду, было похоже, что отдельная доплата полагалась за каждого таракана в комнате, и каждого клопа в постельном белье. Впрочем, такие условия парня вполне устраивали, главным плюсом каморки было одиночество и возможность спокойно поразмышлять, что нереально дома, где вечно пилят родители и их друзья, отрастившие на интендантских хлебах могучие животы. Порвав с семьей, он специально уехал сюда, чтобы, как он говорил, лучше понять жизнь рабочих людей. На деле, скорее всего, чтобы доказать отцу, капитан-лейтенанту вермахта, что способен жить самостоятельно. Кроме того, как он заметил, немецкое законодательство любит, чтобы его зубрили в тишине. Соседи были и здесь, за стеной слева жила студентка с грудным ребенком, надрывавшемся по ночам от крика. 19-летняя девушка подрабатывала, стоя у гостиниц с товарками, и на ночь оставляла малышку Гретхен одну, пока не взбунтовался весь этаж. Теперь ей приходилось для «дела» арендовать каморку под  Нижним мостом, разделенную перегородкой, в закуток она ставила коляску, предварительно накачав трехмесячного ребенка лошадиной дозой дешевого снотворного, а сама на скрипучей койке принимала клиента, выручая деньги на себя и дочку. Домой Роза приходила под утро, спала до полудня, а потом к ней заявлялся сутенер, вытрясая свою долю. Однажды она попробовала припрятать часть денег, ее избили до посинения и пригрозили скинуть младенца с четвертого этажа, девушка на коленях ползала перед сутенером, умоляя о прощении. Это было неделю назад, теперь она работала за троих, и докучала соседям уже не плачем малютки, а собственным  надрывным кашлем, свидетельствовавшем о воспалении легких. Он услышал, как скрипнула ее дверь, она хотела убежать тихо, но сильно закашлялась. Парень тряхнул головой и выскочил в коридор. Роза, невысокая бледная румынка, давя в себе кашель, укачивала ребенка, вливая ему снотворное в бутылочке. Практически чистое снотворное, примесь детской каши там была ничтожна.
-Роза, ты же совсем больна,- заговорил парень, мрачно глядя на нее.- Может тебе не идти сегодня?
Девушка вперилась в него затравленным взглядом. На бледном лице красными пятнами полыхали щеки и чернели глубоко посаженные глаза, обведенные фиолетовыми кругами, которые она тщетно пыталась скрыть под броской косметикой.
-Нет, нет,- глухо забормотала она,- нельзя, Курт рассердится и отберет мою малышку.
-Тогда оставь ребенка у меня, -предложил парень, явно не в первый раз, с надеждой глядя на нее.- Здесь Гретхен будет в безопасности.
Нет,- взвизгнула девушка, выхватывая ребенка из коляски, как тряпичную куклу, и с силой прижимая к себе. Похоже, у нее развивалась паранойя.- Не надо, Харро. Ей будет хорошо только со мной, а тебе она будет мешать заниматься. Мы сами справимся,- гордо добавила она, и, вскинув голову, пошла к лестнице, толкая впереди себя коляску, снова закашлялась, но не обернулась.
Харро молча кивнул, отступая к себе. Всякий раз, видя Розу, он ощущал жгучие угрызения совести: ну почему ничем нельзя ей помочь? И одергивал себя: потому что она сама выбрала такую жизнь. Нельзя помочь тому, кто не просит помощи. Жестоко, но вполне по-современному, мрачно подумал Харро, возвращаясь на свое место у окна. Справа жила семья, отец-бухгалтер, мать-секретарша и целых шесть мелких спиногрызов, самому маленькому из которых едва минуло полтора года. В коридоре постоянно висело белье, на тонких веревках, и торчали разбросанные повсюду ношеные-переношеные братьями и сестрами Эгер ботинки. Старший, Карл, окончив четыре класса, ушел на сталелитейный завод, где получал больше, чем родители, вместе взятые, стоя у станка по девять –десять часов, и приходя домой за полночь. По новому закону  детей запрещалось использовать на таком производстве, естественно, закон обходили. И тут новая власть впервые показала зубы, на завод нагрянули с внеурочной проверкой из только что созданной полиции, разогнали детей по школам насильственно, а начальника цеха отправили в Дахау «на перевоспитание». Теперь все семейство Эгер молилось на Гитлера, купив на рынке репродукцию какого-то его портрета, утром и вечером, как раньше молились Деве Марии. Карл сидел дома с братьями и сестрами, а семейные деньги таяли. Три дня назад, 22 апреля, Густав Эгер попал под трамвай на углу Либлингс и Грюненштрассе, случайно или намеренно – неизвестно, поскольку его изувеченный труп третий день лежал в морге №7, а у родственников не было денег, чтобы организовать похороны или хотя бы забрать тело. Сейчас его, наверно, уже выставили на ледник, на помойку, по закону больше трех суток тело не может оставаться в морге. Крысы к утру обглодают его до неузнаваемости, и так же изменилась его жена, за ночь превратившаяся в старуху с кучей морщин и отвисшим животом. Хотя ей, наверно, лет сорок, не больше. Шеф часто звал ее в подсобку, иногда ссужал деньгами, вчера она плакала, что теперь он и не смотрит на нее. Плакала она в общем туалете, едином для мужчин и женщин, разделенном тщедушной перегородкой. Больше места не было, домом правили тараканы, которых частенько выуживали из супа или каши.
Напротив жил Пауль Вюльманн, в прошлом студент, в настоящем наркоман и вор. И прекрасный парень, у которого всегда находился в запасе анекдот. Где он их столько брал, оставалось загадкой, как и то, каким образом тощий, как жердь, двадцатилетний парень, ухитряется находить силы на смех, не имея ни гроша на еду. Паулю, не сговариваясь, помогал весь этаж, даже Роза, а он проматывал собранные для него марки на морфий, к которой пристрастился на рудниках, где зарабатывал деньги на обучение полтора года назад. Он надорвался, с рудника его выгнали, не заплатив за полгода, он приехал в Берлин, поступил на инженера, слег на два месяца, вылетел из университета, сдвинутый толпой претендентов на место. Денег на укол не было, а дозы требовалось все больше. Он пытался лечиться, но сорвался, теперь зубрил учебники, готовясь к новому поступлению, отрываясь только затем, чтобы улечься на больничную койку, истощенный дизентерией, царившей в рабочих кварталах. При этом, каждый вечер, он выходил в коридор и играл для желающих на расстроенной гитаре, имея, таким образом основания полагать, что зарабатывает деньги, а не просто просит милостыню у соседей. Ему повезло, у всех жильцов четвертого этажа музыкального слуха не было в помине, поэтому он мог играть как угодно фальшиво, ему все равно аплодировали с улыбками, такими же фальшивыми, как его игра. Сейчас его дверь была закрыта, он снова сорвался и ушел к дилерам в трущобы, разгружать вагоны товарняков за деньги, которые мгновенно переходили в морфин.
В двух оставшихся комнатах восточного крыла дома №58 обитали ненавидящие друг друга инвалиды, Йозеф Линдеман и Георг Вайс. Линдеман, гордившийся безумно, что является тезкой Геббельса, бросал это в лицо каждому, смешно потрясая жидкой седой бороденкой, которая, при лысой голове, делала его похожим на козла. Ему на Марне оторвало обе ноги, помыкавшись в роли попрошайки, он нашел эту комнату у господина Везера, и жил здесь с первого года республики. С Вайсом они, по иронии судьбы, служили в одном взводе, немец не переносил еврея, издевался над безногим и не мог понять, почему тот, прося милостыню, зарабатывает на пару марок больше. У Вайса не было руки, для усиления эффекта он специально прижег себе оставшуюся руку, чтобы образовалась язва. Денег на художника, который бы ее нарисовал, не было, зато была газовая горелка. Деньги он заработал, буквально пару недель назад, когда вышел закон о попрошайках, гласивший, что к концу 1933 года нищих и безработных на немецкой земле не останется. Язва у него перешла в заражение крови, его подобрали на улицу и увезли в больницу для бедных, с тех пор вестей от него не было, и больше всего скучал и тревожился Линдеман, ушедший с горя в запой, и не вылезавший из своей конуры. 
Солнце полностью ушло за горизонт, оставив сиротливо чернеющий огромный город, во многих местах пронзенный трубами заводов, фабрик, богатых контор, оплетенный телефонными столбами, рельсами, лабиринтами улиц, одетый в стандартные серые и черные цвета суконной фабрики, увешанный плакатами со словами из обязательной теперь к прочтению «Майн Кампф» Гитлера, единственным ярким красным пятном стоявшей теперь на витринах магазинов. Даже продуктовых магазинов, любой продавец мог продекламировать книгу с любого места. Такая же книга, раскрытая на середине, лежала на столе у Харро, прочитанная уже на три раза. Он находил особое удовольствие в перечитывании книг, считал, что понять книгу можно, только проникнув в нее как можно глубже. Зрелище апрельского заката, заворожившее его, странным образом походило на эту нынешнюю новую Библию. Закат, с его черными всполохами и багровыми огнями до безумия похож на человеческую душу, и так же четко и филигранно души тех, с кем он каждый день встречался на улицах, раскрывал в своем опусе Гитлер. Надо было отдать ему должное, он явно не самый плохой психолог. Вчитываясь в «Майн Кампф», Харро невольно вспоминал цитируемого теперь на каждом углу Ницше. Это его заинтересовало, сегодня он взял «Антихриста» в публичной библиотеке, и сидел теперь, портя глаза в сумерках у окна, не желая зажигать керосиновую лампу, отданную ему хозяином в качестве особой привилегии за дополнительную плату. По столу побежал паук, Харро, недовольно поморщившись, придавил нарушителя спокойствия гитлеровским шедевром и криво усмехнулся. Будь у СС приборы, чтобы видеть сквозь стены и читать мысли, здесь бы стоял уже целый отряд, посланный на его, Харро, ликвидацию. Даже приятно, он невольно улыбнулся, ему оказали бы такую честь. Все-таки сравнивать две книги безумно интересно, думал он, едва успевая делать пометки карандашом в своем блокноте. Делать пометки на книгах было бы глупо, особенно на библиотечном Ницше. Харро, никогда не считавший себя особенно смешливым, поймал себя на мысли, что ухмыляется, представив злобу Гитлера, узнавшего, что на его священном творении кто-то рисует карандашом. Впрочем, одернул он себя, это глупо. Какое дело новому властелину Германии до какого-то там Харро Шульце-Бойзена, студента отделения правоведения Берлинского университета, двадцати четырех лет от роду? Нет, но было бы круто!
2.
-Обратимся к себе. Мы гипербореи - мы достаточно хорошо знаем, как далеко в стороне мы живём от других. Лучше жить среди льдов, чем под тёплыми веяниями современных добродетелей. Мы были достаточно смелы, мы не щадили ни себя, ни других, но мы долго не знали, куда нам направить нашу смелость. Мы были мрачны, нас называли фаталистами. Нашим фатумом было: полнота, напряжение, накопление сил. Мы жаждали молнии и дел, мы оставались вдали от счастья немощных, от “смирения”. Грозовые тучи вокруг, мрак внутри нас: мы не имели пути, формула нашего счастья: одно Да, одно Нет, одна прямая линия, одна цель.- быстрым шепотом читал Харро, прищурив острые, синие, со стальным отливом глаза. –Да, так он и пишет, это волнует философа. Больной калека Ницше мечтает о том, чтобы стать гипербореем. И новая власть кричит о том же, вопрос только в том, что каждый из них понимает под гипербореем? –Карандаш на секунду застыл в руке Харро, затем вновь помчался по серым листкам бумаги, исписывая свободное пространство ровным отточенным почерком. –Одна прямая линия, одна цель, Боже мой, как это прекрасно, как это благородно! И как неестественно! Тот же Ницше потом, три страницы спустя, скажет, как слаб человек, которому свойственно ошибаться, а его гипербореи те же люди, как ни стремится он отказаться от человеческой сущности. Он жаждет молнии и дел, я мечтаю о том же, зачем мне молчать? И как сладостно признаваться самому себе в осознании собственной четкой цели, пусть и запутанно и расплывчато она звучит. Служить моей Германии, и это не тот квазипатриотизм, о котором кричит по радио Геббельс, и которым, брызгая слюной, гордятся старики, нет. В том, что Линдеман потерял ноги на Марне виноват кайзер, виноват английский снаряд, виноваты лозунги, погнавшие их на войну, виноват лживый патриотизм. А Ницше пишет о чувстве истинном, и мое чувство, я знаю, будет таким же. Но мне не нужны грозовые тучи, это удел английских романтиков, это дешевый байронизм, которому не должно быть места в современной стране, стремящейся завоевать кусок мирового пирога. Тучи, мрак, все это наносно, как и глупый юношеский максимализм, от которого я стараюсь избавить свои мысли, и, к досаде своей, не могу преуспеть в этом начинании. Глупо, глупость! Но полнота, напряжение, накопление сил – я с радостью соглашусь с этим! –Карандаш ударил по бумаге, проколов ее, Бойзен приглушенно рассмеялся, прикусив губу. Определенно, он недостаточно внимания уделял Ницше. И как приземисто пишет, в сравнении с ним, этот дешевый позер, Гитлер. Харро одернул себя, это тот же маскимализм, оголтелое облаивание всех и каждого, кроме себя, базарный эгоизм. Так иногда ведет себя его мать, актриса провинциального театра, до сих пор уверенная, что кроме этикета и французских вин ничто не важно. И половина его однокурсников, гордящихся знаниями правоведения, и мечтающих только о выигрыше в очередном заезде на скачках. Они громко кричат о своей миссии, не совсем соображая, в чем она состоит, но они же стыдливо уползут в кусты, как только речь зайдет о деле. - Что хорошо? - Всё, что повышает в человеке чувство власти, волю к власти, самую власть. Что дурно? - Всё, что происходит из слабости. Что есть счастье? - Чувство растущей власти, чувство преодолеваемого противодействия. Не удовлетворённость, но стремление к власти, не мир вообще, но война, не добродетель, но полнота способностей (добродетель в стиле Ренессанс, virtu, добродетель, свободная от моралина). Слабые и неудачники должны погибнуть: первое положение нашей любви к человеку. И им должно ещё помочь в этом. Что вреднее всякого порока? - Деятельное сострадание ко всем неудачникам и слабым - христианство.- Можно ли согласиться с этим? Что хорошо? Прежде чем думать, что хорошо для других, следует понять, чего ты хочешь для себя, итак, что хорошо для него? Чего он хочет от своей жизни, зачем он рассорился со своим кругом общения и ушел в низы, к рабочим, и сидит теперь в дешевой лачуге с тараканами и медленно тонущими в яме обыденности соседями? Он хочет им помочь, освободить таких, как они от груза, дать им новую надежду. Об этом, да, именно об этом пишет в своем манифесте КПГ. Коммунисты ратуют за равенство. Но равенство и свобода, совместимы ли подобные понятия? Свобода и равенство несовместимы. Свобода есть прежде всего право на неравенство. Равенство есть прежде всего посягательство на свободу, ограничение свободы. Свобода живого существа, а не математической точки, осуществляется в качественном различении, в возвышении, в праве увеличивать объём и ценность своей жизни. Равенство же направлено против всякого качественного различия и качественного содержания жизни, против всякого права на возвышение. Стоп, Харро, сказал он себе, давай поговорим начистоту. Ты противоречишь сам себе, ты мечтаешь идти за коммунистами, не до конца понимая суть их идеи, но ты же не можешь возразить Ницше, которого так любят национал-социалисты. Что хорошо? Все, что дает власть. Разве коммунисты не ищут того же? Власть – вот фетиш, за которым гонятся оба крыла политической мысли современности, хоть и прикрываясь при этом благополучием низов и узами товарищества. Разве не пишет главный бог Союза Ленин в «Философских письмах» о единстве власти и идеи, о том, что власть станет двигателем идеи, чтобы та попала в массы? Разве не проще жить, когда ты на коне? Люди не могут жить без хозяина, без указки свыше. Гораздо проще знать, что всю твою жизнь, все твои решения и поступки уже распланировало государство, а от тебя требуется только плыть по течению, быть винтиком в системе и не выделяться из толпы таких же обезличенных. Это гораздо проще, чем думать и решать самому.  Сама психология масс и конкретных людей основана на потребности подчинения многих кому-то одному, более яркому и харизматичному, чем остальные. Кому-то, кто решит все проблемы. В этой точке – подчинении слабых сильному сходятся все режимы и идеологии, кроме демократии, которая пытается провозгласить идею равенства и верховенства прав и свобод  самодостаточной в своих решениях личности.  Поэтому демократия не может существовать в чистом виде, она противоречит самой коллективной сущности людей, провозглашая индивидуализм. Что же будет счастьем? Суровое удовольствие от проделанной работы, ощущение сопротивления твоей власти, насаждение твоих взглядов серой толпе, гораздо ниже тебя по уровню! Нужно признать, меня сильно влечет подобная перспектива. Что мешает мне стать именно тем сильным и харизматичным лидером, который нужен людям, пусть хоть этим оборванцам, с которыми я вынужден сосуществовать? Ничего, поэтому мой план обязателен к исполнению. Но нужна ли мне власть для себя или для торжества идеи товарищества, и равенства, в конечном итоге, пусть и без свободы? Да, нужна для себя, в угоду моему тщеславию, я готов поймать себя на мысли, что был бы счастлив, почитай меня СС лидером движения антифашистов и назначив хорошее вознаграждение за мою голову. Да, был бы счастлив. Но я ничто без моих товарищей, соратников по студенческому журналу «Гегнер». 16 номеров мы выпустили за восемь месяцев, как это мало, как ничтожно мало! Как стыдно ощущать себя песчинкой, клопом, тараканом, вокруг которого вертятся жернова истории, вершащейся здесь и сейчас! Да, именно так. И тот же Гитлер, которого я должен ненавидеть, стремится к власти не меньше моего. И к войне, о которой мы кричим на митингах КПГ, боясь ее, но и вожделея. Слабые и неудачники должны погибнуть, разве не так, в конечном счете? Разве не обречена на смерть несчастная Роза, закармливающая своего ребенка снотворным ради пяти-шести марок за ночь, терпящая унижения от жирных похотливых клиентов, не считающих ее за человека? У нее воспаление легких, она не протянет долго, ребенок умрет в приюте, если не раньше, от голода и холода. Жестоко, но она неудачница, она не товарищ по борьбе, в итоге она балласт, и подобным балластом является все это отребье, трущобы, нищие, бомжи, сифилитики и прочие. Еще до избрания Гитлера канцлером, ходили слухи про его сифилис, теперь все молчат, это ли не прелесть силы! Ницше был прав, какой бы не была идеология, она не потерпит сострадания. За идею должны умирать здоровые и крепкие юноши и девушки, смерть калеки не впечатлит никого, не вдохновит на подвиг, как смерть самого гения, сдохшего, как собака, почти что в психушке.
Насколько сыграл Гитлер на настроении толпы, и как бездарно мы упустили шанс! Коммунисты передрались друг с другом, не заметив усиления коричневых. Недовольство нашим курсом начало особенно сказываться осенью 1931 г., и причиной его послужило в первую очередь присоединение КПГ к инициированному НСДАП   и их прихвостнями –консерваторами  референдуму за роспуск прусского ландтага, что привело бы к замене правительства наибольшей из германских земель, Пруссии, руководимого социал-демократами, реакционным кабинетом. Тельман связался с Москвой, с Коминтерном, в результате Реммеле, виднейший идеолог партии открыто призвал к объединению с национал-социалистами, мол, мы теперь в одной лодке, поздравляю, господа! Дальше уже было некуда. Конец 1931 - первая половина 1932г.- мы потеряли массы, НСДАП серьезно заговорила о своем приходе к власти. 
Находясь в Москве, Пик, состоявший в партии еще с 1918,  безоговорочно поддерживал руководство ВКП(б) в вопросе о политике КПГ. Наиболее отчетливо это проявилось в связи с референдумом в Пруссии, когда Пик энергично проталкивал "мнение здешних (т. е. московских) товарищей" о необходимости участия КПГ в референдуме, а затем направился в Берлин, чтобы лично принять участие в референдуме вместе с нацистами и их единомышленниками. В развернувшейся в руководстве КПГ борьбе Пик, как и В. Ульбрихт, возглавлявший берлинскую организацию КПГ, поддерживал Тельмана, но делал это завуалировано, чем и объяснилась его переписка, кроме Тельмана, и с Реммеле.
В марте 1932г., в разгар избирательной кампании Реммеле сообщал Пику, что материалы избирательной кампании КПГ резко изменились по сравнению с аналогичными, фигурировавшими перед выборами в рейхстаг осенью 1930 года. "Тогда мы вели борьбу "за коммунизм", ныне "за Тельмана". Распространяются плакаты, не утвержденные секретариатом ЦК КПГ и даже службой печати, с лозунгом "красный Тельмановский фронт", многие с изображением Тельмана". Реммеле добавлял, что в противовес этому на плакатах НСДАП вместо "фюрера" - массы безработных и обещание сделать все для улучшения положения масс". С конца 1931 г. и в течение 1932 г.  наши избирательные успехи намного сократились, в некоторых случаях мы даже понесли потери. НСДАП же продолжала привлекать все новых сторонников. В первом туре президентских выборов Тельман набрал примерно 5 млн. голосов, что лишь на 400 тыс. больше, чем на выборах в рейхстаг осенью 1930 г., хотя положение масс за полтора года намного ухудшилось. За Гитлера же проголосовало свыше 11млн. избирателей.
Немаловажно, что на упомянутом заседании было решено ни при каких условиях не проводить общих демонстраций 1 мая, как и в дальнейшем, с СДПГ и Социалистической рабочей партией. Последняя по своим взглядам очень близка к нам.
Час пробил   20 июля 1932г., и в этот и в следующие дни обнаружилась катастрофическая организационная слабость КПГ; ее призыв к всеобщей забастовке в поддержку легитимного правительства Пруссии не вызвал отклика даже в наших рядах , а социал-демократы не могли поверить в то, что руководство КПГ всерьез намерено отстаивать правительство, за смещение которого еще недавно призывало на референдуме. Бездействие ЦК КПГ 20 июля 1932 г. подтвердило опасения оппозиции, ее худшие предсказания. Под впечатлением случившегося Реммеле и Далем направили в Москву на имя заведующего организационным отделом ИККИ И. А. Пятницкого обстоятельные письма с описанием обстановки в Берлине в день переворота и резкой критикой поведения руководства КПГ; оба еще надеялись на понимание со стороны лидеров Коминтерна, не придавая должного значения признакам того, что последние не одобряют взгляды оппозиции. Коминтерновские же руководители следовали указаниям Сталина.
Реммеле в письме от 17 августа так описывал свои впечатления о дне 20 июля, проведенном на улицах Берлина среди взбудораженных жителей столицы: "Везде толпы, живо обсуждающие события... и было очень легко, имея несколько красных знамен или транспарантов, организовать мощные массовые демонстрации. Во многих местах во всех районах можно видеть, как полицейские патрули оживленно дискутировали с собравшимися вокруг них рабочими и мелкими буржуа... 30 % рядовых и 50 % офицеров полиции выражали готовность присоединиться к сопротивлению". Ничего, однако, не произошло; причины были многообразны, но главной из них был политический курс, проводившийся КПГ в последние годы. Реммеле подчеркивал: первая реакция на происшедшее 20 июля, помимо провалившегося призыва ко всеобщей забастовке, последовала лишь на 4-й день. "Хотя все члены политбюро и секретариата были в Берлине, а в течение 5 дней - ни одного заседания или хотя бы совещания в более узком составе, т. е. никакого участия, а решение, принятое 24- го никакого влияния оказать не могло... Таким образом, в решающие дни важнейших политических событий партия осталась без руководства". Реммеле сообщал о негативной реакции Тельмана и Ульбрихта по поводу позиции рядовых коммунистов столицы, не скрывавших недовольства пассивностью руководства КПГ.
Одну из причин дефицита инициативы снизу я вижу во все более усиливающемся оттеснении рядовых членов партии- следствии назначения руководящих функционеров сверху .
 Вот и ядро – КПГ, к которой я отношу себя, просто шла рука об руку со злейшим врагом, так уж ли мы враждуем? Одинокая, социально отчужденная личность – идеальный объект воздействия тоталитарной идеологии. Такому человеку, оторванному от своей среды, очень просто «промыть мозги» сказкой о том, как с помощью веры в идею он утвердит себя в некоем абсолюте, гораздо более важном, нежели он сам – в нации, в классе, в партии, в государстве и так далее. Панацея от всех проблем – приобщение к сакрализованной, всемогущей Власти и гарантированное получение социальной защиты. И новоявленные индивидуалисты-одиночки охотно согласились отдать государству только что полученные права и свободы в обмен на достаток и процветание, и безопасность. И это в обоих лагерях, не лучше ли сразу сказать, что кроме цвета флага мы ничем не отличаемся? НСДАП тоже 1 мая ходит под красными знаменами и строит культ рабочего человека, считая его в то же время прахом, фундаментом для своего здания. И мы поступаем так же, вот и объединились. Только на один день промелькнула в газетах заметка о тайном совещании лидеров КПГ, а потом на каждой полосе начали кричать о нашем расколе с социал-демократами. А раскол обусловлен не более чем обычной грызней двух псов за одну кость, только и всего. Коммунисты сдвинули в сторону социал-демократов, и не заметили, как их самих отогнал от кормушки здоровый сильный волк. Это было в прошлом году, мы только начали выпускать журнал, 20 июля мы с моими друзьями, Генри Эрландером и Эрнстом Рихтером сами организовали акцию протеста, заставив половину рабочих кварталов выйти на улицу. Но к результатам выборов не подкопаешься, коммунисты и социал-демократы не объединились, мы примкнули к НСДАП, подставив себя самих.
А потом, через три месяца, 19 ноября Гинденбург пригласил к себе Гитлера, предоставив ему выбор: либо пост канцлера, если он сумеет склонить реальное большинство в Рейхстаге, либо пост вице-канцлера в президентском кабинете Папена. 21 ноября Гитлер еще раз встретился с Гинденбургом, а затем обменялся письмами с О. Мейснером, но к согласию стороны не пришли. Гитлер заявил, что большинство обеспечить не может и будет править с помощью президентских декретов, на это Гинденбург .ответил, что не хочет, чтобы «кабинет министров превратился в орудие партийной диктатуры».
И 30 января 1933 Республика провалилась в тартарары вместе с Гинденбургом, и всеми нами. Здесь я не могу подавить вздоха. Бывают дни, когда меня охватывает чувство чёрной, самой чёрной меланхолии, - это презрение к человеку. Чтобы не оставить никакого сомнения в том, что я презираю, кого я презираю, - это теперешнего человека, человека, которому я роковым образом являюсь современником. Теперешний человек - я задыхаюсь в его нечистом дыхании- Как же ты прав, Ницше, только презирать можно слабаков, прогнувшихся под Гитлера, то есть нас всех. И мы прекрасно сознаем это. 27 февраля подожгли рейхстаг, даже кухарки на улицах трещали, что это дело рук фашистов, выпустивших на дело уголовников, но те упорно обвиняют нас, сваливая свое пожарище на невесть откуда пришедшую карающую руку Коминтерна и Москвы. А мы ничего не ответили, и ничего не отвечаем. В земле Берлин закрыли полсотни наших журналов и газет социал-демократов, многих арестовали, несколько моих товарищей жили у меня до прошлой недели, нужно срочно сворачивать нашу типографию, но Генри и Эрнст отказываются, они готовы лезть в открытое сопротивление. Готов и я, но к чему это приведет? Деньги я трачу только на газеты, которые наперебой кричат об указе 23 марта. 5 марта 1933 НСДАП не удалось набрать абсолютного большинства в рейхстаге — за нее проголосовало 17 277 180 чел. (или 44% избирателей), почти 5 млн проголосовало за коммунистов. Тем не менее с 52 местами националистов кабинет получил желаемое большинство в 16 мест. После выборов нацистские власти арестовали всех депутатов-коммунистов. 23 марта Гитлеру удалось добиться от Рейхстага утверждения «Закона о ликвидации бедственного положения народа и государства», по которому на 4 года кабинету министров передавался ряд законодательных функций Рейхстага (в т.ч. контроль за расходованием бюджета, утверждение договоров с иностранными государствами, внесение поправок в конституцию и др.). Против проголосовали только социал-демократы (84 чел.). Спрашивается – где в это время были мы? Вынужден признаться сам себе, меня сильно привлекает программа НСДАП, по крайней мере, там сидят люди поумнее наших. Но я связан клятвами, узами товарищества, своим журналом и типографией, естественно, я не предатель. Но черт возьми, почему национал-социалисты с их неприкрытой бесчеловечной моралью на коне, а мы – а где мы? Как лицемерно было с нашей стороны выдвигать идею бесклассового общества, а самим исподволь помогать фанатикам индивидуализма! Мы предали самих себя, и это бесит, но ничего уже не сделаешь. Могу представить себе опасность, в которой оказались мои люди, мои друзья, за которых я, как руководитель подпольной теперь уже типографии, несу ответственность. Мы в центре Берлина, за нами в любой момент могут прийти из гестапо, а бежать некуда, потому что нет доверия к нашим ячейкам, нет доверия ни к кому. Да, Ницше, ты писал об этом, но, черт, твое время ушло, чем твоя книга поможет мне сейчас? Я могу только поручиться за своих друзей, среди них нет предателей, наш журнал «Противник» выходит в тайне. Черт возьми, так продолжаться не может, коричневая чума будет сброшена, Германия должна обрести свободу! И если верхи коммунистов продались новому рейху с потрохами, то еще остались мы, и мы устоим. И тогда воистину придет Царствие Небесное на нашу землю.
Этим я заканчиваю и высказываю мой приговор. Я осуждаю нацизм, я выдвигаю против него страшнейшие из всех обвинений, какие только когда-нибудь бывали в устах обвинителя. По-моему, это есть высшее из всех мыслимых извращений, оно имело волю к последнему извращению, какое только было возможно. Но меня же неудержимо тянет к нацизму, к его кристальной четкости и ясности нового порядка, к его хотя бы внешней неиспорченности. Я не нарушу свою клятву движению антифашизма, это недопустимо. Германии не нужна наша ненависть, что же ей нужно? Товарищество, любовь нужна ей, пламенная любовь тысяч сердец, воспрянувших против ига НСДАП за Коминтерн и Тельмана, не за кого иначе. Но откуда взяться любви, если наше руководство погрязло во лжи и предательстве? Слабые должны умереть, но теперь в списки неудачников попали мы, что нам делать?
Харро не заметил, как исписал практически весь свой блокнот, увлекшись нахлынувшими мыслями. Он уже предупредил друзей о возможной облаве, но на то, чтобы вывезти типографию и свежие номера уйдет не меньше трех дней. Опасность была ясна, оставался один вопрос – когда именно за ними придут?
Небо над городом расчистилось ближе к ночи, и в вышине проглянули тусклые звезды.
3.
Множество молодых националистов разных оттенков сгруппировалось вокруг Франца Юнга, представителя старой гвардии коммунистов из Силезии, который впоследствии порвал с компартией. Они называли себя «Гегнер» («Противник») - как свою газету, которая теперь регулярно выходила на шестидесяти четырех страницах в одну восьмую формата (приблизительно 15 на 23 см) тиражом в три тысячи экземпляров.
Юнг руководил издательской фирмой "Дойче Корреспонденц" одного из застрельщиков европейского профсоюзного движения, известного как "Движение строительных предприятий". Его целью было создание международных строительных кооперативов в противовес капиталистическим строительным концернам. К концу 1920 года немецкие профсоюзы сотрудничали со своими французскими коллегами и планировали возведение крупных жилых зданий в обеих странах.
Юнг оставался издателем "Гегнера" даже после того, как франко-германское строительное сотрудничество задохнулось в непроходимых джунглях валютных правил. Газета увязла в долгах, и Юнг закрыл бы её, не привлеки она оригинальностью своих теорий внимание целого ряда молодых людей.
Вскоре газета стала консолидирующим звеном для всех недовольных в Германии, и её название стало их программой. Им хотелось объединить всех "анти" - как слева, так и справа - в некую третью силу, направленную против демократов, тоталитаристов и истеблишмента, но самое главное - против нацистов, или, точнее, против фашизма, в котором они видели главную угрозу будущему Германии и всей Европы.

Однако за исключением своей антипатии к нацизму "противники" так и не пришли к согласию по поводу общей цели. Их программа в основном состояла в отсутствии всякой программы; им претили конкретные заявления, и они были вполне счастливы служить просто форумом германской молодежи, протестующей против устоев, поддерживаемых беспринципными партиями.
Юнгу требовался человек, сочетавший в себе качества лидера любой дискуссии и рупора его идей, знакомый с максимальным числом групп, представленных в окружении "Гегнера". Он выбрал  Харро Шульце-Бойзена, с которым мы уже познакомились, и у которого была репутация человека, поддерживавшего связи практически с любой оппозиционной молодежной группой. Всякий раз, когда экстремистские студенческие группировки расходились во мнениях, в посредники призывали Шульце-Бойзена, который изучал политику, международное законодательство и журналистику.

Юнг ввел Шульце-Бойзена в состав редакции, и после его отставки тот возглавил "Гегнер". С каждым новым выпуском его предостережения об угрозе нацистской опасности становились все громче, а аплодисменты нонконформистов все восторженнее. Шульце-Бойзен организовал в берлинских кафе так называемые "вечера "Гегнера", на которые приглашал представителей политических партий для обсуждения будущего германской политики. Даже скептически настроенный Юнг впоследствии вынужден был признать, что «сначала встречи проводились в маленьких помещениях, но вскоре они так переполнялись, что нам пришлось организовывать настоящие митинги. Атмосфера была исключительно лояльной, между левыми и правыми устанавливались удивительно дружеские отношения. Молодые люди, которые при встрече на улице немедленно ввязались бы в потасовку, прислушивались к аргументам оппонентов и были единодушны в своей неприязни к хвастливому доктринерству партийных боссов и непреклонных суперменов».

Однако в этих дискуссиях вряд ли могла родиться какая-то конкретная программа. Петель говорит, что «там всегда царил панический страх предательства». Шульце-Бойзен и его ближайшие соратники были единственными людьми, способными начать формулирование национал-большевистской платформы. Его основная мысль состояла в следующем: будущее Европы состоит в альянсе элиты молодежного движения, пролетариата и Советского Союза, откуда родится «новый Адам». Он все ещё считает скандальным тот факт, что германская коммунистическая партия зависит от указаний Советов, и в тоже время смотрел на Россию как на спасителя.

«Главным явлением» эпохи виделся протест немецкой молодежи против загнивания Запада; Россия была и останется прообразом нового человечества; Германия никогда не должна стать противником Советского Союза, поскольку на берега Рейна началось «проникновение» Америки; Западная Европа уже стала «Панамерикой».

«Гегнер», без сомнения, бурно приветствовал братство немецкого и советского народов. Юнг говорит: Я не выдаю никакого секрета, когда заявляю, что советское посольство оказывало «Гегнеру» постоянную финансовую поддержку.
Даже после победы антикоммуниста Гитлера Россия все ещё оставалась для "Гегнера" настоящей Меккой. Последний выпуск "Гегнера" весной 1933 года сообщил своим читателям, что "новый человек" должен появиться в России; Германия бьется в конвульсиях; Запад становится для неё все более чуждым, тогда как германский народ тянется к Востоку.

26 апреля в Берлин пришла жара. Совсем неуместная весной, она, тем не менее, властно вступила в права, и заставила людей экстренно сбрасывать пальто и куртки, вылезая под резкий ветер в костюмах и юбках. Солнце, стремясь расквитаться за холодный март, нещадно жгло сверкающие полированные бока автомобилей, на капотах которых впору было жарить яичницу к полудню. Это при том, что утром над городом висел туман и шел снег, собственно поэтому все и оделись в пальто. Неустойчивая погода привела детей в щенячий восторг, рабочие улицы были забиты мелкой шпаной, уволенной с заводов и пристроенной в школы в принудительном порядке. Снег искрился и переливался, растаявший, похожий на расплавленную серебристую ртуть, тек по глубоким канавам дороги, выбитым во льду колеям, талая вода подтачивала немногие имевшиеся в городе сугробы, черневшие на ярком свете, обнажавшем оставшуюся с осени бумагу и нечистоты. Идеальная чистота царила в центре города, на окраины никто не заглядывал, предоставленные сами себе, трущобы бесновались, нежась на теплом солнце, хоть и изрядно прохватываемые порывистым ветром. Это особенность Берлина, ветер дует здесь всегда, что бесит богатых модниц, вынужденных прятать дома выпрошенные у мужей шляпки, которые невозможно носить в такую погоду.
Дом №34 по примыкающей к Либлингс Магдебургштрассе, точнее его подвал, кипел жизнью, поджариваемый проникающим в небольшие окна светом. Подвал был неглубокий, заброшенный до осени прошлого года, когда Генри Эрландер, гордившийся своей  внешностью кинозвезды и лаврами капитана студенческой баскетбольной команды, не получил ключи от него от своего отца, заверив родителя, что подвал будет использовать исключительно под обучение семейному делу, то есть поставит там небольшой токарный станок. Станок действительно стоял на самом видном месте, в окружении малопонятной изредка захаживавшему сюда герру Эрландеру аппаратуры, Генри виртуозно обманывал родителя, развернув тут настоящую типографию. Станки, литеры, бумага приобретались Харро через Ютту Лийс, их главного распространителя в среде студентов, материалы журналу обеспечивал Эрнст Рихтер, выискивая повсюду лояльных к антифашизму студентов и заставляя тех писать для «Противника» статьи. Сам Рихтер клялся в полной неспособности к сочинительству, предпочитая верстать журнал и усиленно ухаживать за Юттой, водя ее при каждом удобном случае в кино. Любовь девушки к комедиям, которые там крутили, истощала кошелек ее воздыхателя не меньше журнала, и это служило главным предметом насмешек его приятелей. Пользуясь тем, что Ютта убежала с подругой в магазин, Генри и Харро насели на друга с требованием подробностей вчерашнего свидания.
-Ей кино-то понравилось? – спросил Харро, пролистывая готовый к выходу номер «Противника».
-Ей да, а меня никто не спрашивал,- отозвался Рихтер.- Я вообще мало понял. Короче на «Полет в Рио» лучше не ходить. Это я говорю тебе, Генри, не води туда Лиззи, вообще никуда ее не води, я за вчера растратил ползарплаты на кино, шампанское и ее шарфик, который она выбирала ровно сорок три минуты. Нет вы представили, да? Я сорок три минуты торчал возле примерочной, а она выбрала один шарфик!
-Короче, у тебя очередной облом,- констатировал факт Генри. –Звони бывшей.
-Очень смешно,- фыркнул Рихтер. –Ада меня вообще разорит!
-Эрнст в своем духе,- ухмыльнулся Харро,- одни деньги на уме. Ты педант до мозга костей.
Рихтер открыл было рот, чтобы, как обычно, съязвить, но тут раздался стук в дверь. Парни резко обернулись. Дверь распахнулась от сильного удара, полутемный подвальчик озарился ярким солнечным светом, загораживая который, внутрь вошли трое людей в черной форме, топча валявшиеся на полу листки бумаги. Рихтер тупо уставился в пол, завороженный тающим на полу грязным снегом с ног вошедших.
-Э-э, в чем дело? – проговорил было Генри, один из солдат молча вывернул парню руки, прижав его лицом к столу, второй предостерегающе любовно погладил ствол автомата в руках. Харро знаком велел Эрнсту отступить в угол.
-6-ой отдел гестапо,- отрывисто проговорил высокий солдат, похоже, главный в команде.- Поступила информация о находящейся здесь подпольной типографии коммунистического журнала. –Не дав парням опомниться, он махнул рукой, в тесный подвал вошло еще несколько человек, которые принялись бить прикладами станки, переворачивать стопки бумаг. Харро и Эрнст попытались сопротивляться, но были сразу сбиты с ног ударами прикладов, в суматохе получив несколько ударов по ребрам. Высокий гестаповец нашел, что искал- кипу экземпляров  свежего номера и швырнул ее подчиненному.- Отнести в машину!
Еще один солдат притащил канистру с бензином. Расколотив за четыре с половиной минуты типографию, солдаты облили станки бензином и подожгли. Жители дома молчали, теперь, при виде дыма, послышались крики. Солдат прошил очередью подвернувшиеся под руку кусты, все стихло. Генри, Эрнста и Харро, толкая прикладами в спину, запихали в машину, вырубив резкими ударами в челюсть.
Харро пришел в себя от обрушившегося на голову ведра ледяной воды. Он оказался сидящим на стуле, в комнате, мало напоминающей камеру. Зеленые белесые  обои, добротный стол из темного отполированного дерева, черная настольная лампа, кипа «Противника» на краю стола, перед самым его носом. Кресло с красной спинкой маячило перед залитыми водой глазами, в нем угадывался невысокий майор в черной форме, круглолицый, с изящными, явно холеными, усиками. Водянистые небольшие глазки с интересом смотрели на Харро.
-Итак, я вижу, вы очнулись, молодой человек,- весело проговорил толстяк, похрустывая пальцами. Харро он живо напомнил свинью, тот даже с трудом подавил улыбку.  –Прошу извинения за бестактность моих солдат, они немного расшалились.- Майор усмехнулся собственной шутке.
-Что происходит? –холодно спросил Харро.- По какому праву меня схватили и насильно удерживают здесь?
Майор насмешливо фыркнул.
-Герр Харро,- на секунду в его голосе проскользнул металл.- давайте вы не будете разыгрывать идиота. Вы не хуже меня знаете, почему находитесь здесь. И ваш взгляд, устремленный на ваш журнал – верное тому доказательство.
Харро вспыхнул и отвел глаза.
-Итак,- похоже, это было любимое словечко майора,- вас зовут Харро Шульце-Бойзен, вам двадцать четыре года, шесть месяцев назад вы бросили учебу в Берлинском университете, уйдя с юридического факультета, затем в резкой форме рассорились с семьей….
-Это мое личное дело,- ледяным тоном заявил Харро.
-Не думаю,- отозвался майор.- Вы живете на Либлингсштрассе, 58, в комнате на четвертом этаже, и уже одиннадцать месяцев занимаетесь выпуском коммунистического журнала «Противник».
-Вы ошибаетесь, я ничего не знаю о том, что вы говорите.
-А эти письма? – майор небрежно бросил на стол толстую пачку. Харро узнал свою переписку с товарищами по типографии и подпольному студенческому кружку.
-Я их не помню, - отозвался Шульце-Бойзен.
-Даже это, самое последнее? –удивился майор.- Вы написали его 25 марта вашему другу Фрицу Хаймеру в Гамбург, оно касается поставки оборудования в типографию. А это ответ. Вы и его не помните?
-У меня очень много друзей в университете, и я веду обширную переписку,- твердо ответил Харро,- мне некогда помнить все полученные и написанные мною письма.
-Странно, ваши друзья говорили мне совсем иное о вашей памяти. Как и ваши профессора.
Друзья? На секунду в глазах Харро мелькнуло бешенство, подозрения сложились в уверенность. Гестапо пришло по анонимному звонку, чьему?! Кто мог что-то сказать этому майору?! Он с трудом взял себя в руки и выпрямился, с усмешкой глянув в глаза следователю, которого он даже не знал по имени.
-Знаете, у моих друзей и тем более профессоров иное представление о памяти и способностях,- заявил он,- чем у вас. Вы не сможете повесить на меня ваши обвинения, я не имею отношения к этому журналу!
Недовольный майор махнул солдату, Харро увели в камеру. Он понятия не имел, где находится, в каком здании, мог только сказать, что камера была ниже уровня реки, на ее стенах тускло светились в темноте обледенелые потеки речной  воды. Холодные стены, лед на полу, слегка прикрытый прелой темной соломой, тонкий дырявый темно-коричневый плед, засаленный множеством касавшихся его рук, ведро и жестяная миска – больше в камере ничего не было. Шульце-Бойзен, набросив на все еще мокрую после ведра воды одежду плед, забился в угол, напряженно думая и, по привычке, мерно раскачиваясь при этом.
-Черт, похоже, я поступил дико глупо,- шептал он себе под нос,- я сразу выдал ему себя. Что меня дернуло корчить перед ним умалишенного, изображать дурака? Я полностью отрицал обвинения, при том, что у него все мои письма, значит, обыск был в моей комнате, скорее всего, допросили моих соседей. Что они могли сказать, они так мало меня знают? Нужно ли было отвергать все, вот что меня волнует?  Мой почерк, моя подпись на каждом письме, схожий стиль каждого номера журнала, говорящий об одном авторе, естественно, он же не так глуп, как я! Но если я признаюсь во всем, это означает смерть! Боже мой,- Харро дико замерз, вскочил и принялся быстрыми шагами мерить тесную камеру, пытаясь согреться,- как странно говорить о смерти в двадцать пять лет! Представить себя мертвым,- он невольно посмотрел на свои пальцы, покрасневшие от холода,- перестать жить. Увидеть свое тело мертвым, валяющимся на снегу под сапогами гестаповцев, услышать их смех над грязным мальчишкой, погибшем за идею, увидеть эти пальцы  заиндевевшими и неподвижными, почувствовать нетающий снег на лице, черт! – его передернуло. – И тем не менее, это того стоит,- глаза Харро вспыхнули угрожающим сине-стальным огнем.- Не нужно трусить, я же не трус и не предатель, мне нечего бояться, мне нечего стесняться, я не делал ничего, что противоречило бы моим принципам! Нужно отрицать все и дальше, пока не схватили остальных. Кто еще остался – Ютта, Лиззи из нашей типографии, несколько десятков студентов, но стоп, если предатель существует, он может выдать имена и фамилии всех, с кем был связан. А если его нет, если это блеф?! Майор мог просто придумать предателя, чтобы спровоцировать меня, заставить расколоться, ну конечно! Это глупое актерство гестапо, они не имеют прямых улик, они взяли только нас, а мои друзья будут молчать, я готов ответить за них головой. – он прижался пылающим лбом к ледяной стене камеры.- Конечно, это глупая ложь, как я мог хоть на секунду усомниться в своих товарищах, это ложь, среди нас нет предателей! Но откуда тогда взялся анонимный звонок, кто мог нас вычислить, и главное- кому это было нужно? Естественно, у нас полно врагов, многие студенты знали о моих взглядах, но не о типографии. Журнал распространялся из рук в руки, выдавался только проверенным людям, я разговаривал лично с каждым, с кем я мог так проколоться? Стоп, Харро,- одернул он себя,- давай разберемся. Сдали типографию, новый номер журнала, ударили в сердце нашего кружка. Остальное –тайные встречи, чтение политических книг – это мелочь, наши мысли мы писали в журнале, его и разгромили. Кто знал о типографии? Я, Эрнст, Генри, Лиззи, Ютта – никто больше, станки обслуживали только мы. Я – редактор, Генри – наборщик, Эрнст –верстальщик, Ютта и Лиззи – корреспонденты. Мои товарищи по учебе, мои друзья, кто мог нас сдать?! Вопрос меня мучит, заставляет гореть изнутри, кто, кто, кто?!! Кому было выгодно раскрыть нас гестапо, почему я проглядел удар, нанесенный изнутри, готовясь к нему же, но снаружи? Черт, это не может быть ложью, дыма не бывает без огня. Если я буду молчать, начнутся пытки, нет, они не посмеют убивать в свободной стране! Но свободной ли? Естественно, нет, сети растягивались с января, я же хотел свернуть дело, почему я этого не сделал? Я струсил? Я решил, что меня не тронут, мы ведь скрывались, проталкивая журнал едва ли не через сортиры, где я мог ошибиться? В ком? Кто может сейчас нам помочь? Никто, сейчас нужно затаиться, лечь на дно, переждать, а что будет с нами? Что будет со мной, хоть меня это и интересует меньше всего? Я буду молчать, столько сколько нужно, мне придется это сделать. А что дальше? Типография разгромлена, журнал закрыт, студенты больше не услышат информации от КПГ, наша ячейка развалится за считанные недели, вот в чем истинный кошмар! И все из-за одного, трижды проклятого звонка! –В Харро заклокотала ярость, он в бешенстве ударил кулаком по стене, ободрав костяшки пальцев об лед. –Кто мог сдать?! Господи, что сейчас с Генри и Эрнстом, что они с ними делают? Стоп, иначе я просто сойду с ума. Я же не мальчишка, чтобы плакать, я не женщина, чтобы причитать, мне нужно прийти в себя. Голова раскалывается, чертова одежда все не может высохнуть, черт, как здесь холодно! Кто нас сдал? –Мысли о собственном бессилии проносились в воспаленном мозгу Харро, вместе со жгучей болью о невыполненном деле, о развале ячейки, о гибели многомесячного труда, вместе с беспокойством за участь друзей, запертых в таких же каменных клетках. Он не находил ответа ни на один из своих вопросов, его трясло от осознания собственного ничтожества и неспособности что-либо изменить, он в бешенстве царапал ногтями обледенелые мокрые стены своей темницы, стесывая ногти до крови и потом машинально облизывая их. От металлического привкуса крови во рту жутко хотелось пить, он опустился до того, что облизывал лед на стене, голова кружилась, но он продолжал думать, думать над одним, сводящим с ума вопросом. Кто из друзей оказался предателем?
Он думал об этом постоянно, потеряв счет дням и ночам. Каждый раз во время допросов, когда его держали головой в тазу с водой, когда били резиновыми дубинками, не оставлявшими следов, когда водили бритвами по его венам, резали ему запястья проволокой, он держался только жаждой узнать предателя, посмотреть ему в лицо. Или ей. Холод и мрак камеры сделали свое дело, Харро свалился в горячке, так его обнаружили солдаты. Но и в бреду он больше всего боялся выдать свои мысли и тратил все силы, чтобы молчать, не теряя сознания, чтобы случайно не проговориться. В минуты просветления он смутно видел сидящего у своего изголовья тюремного врача, и стоящего у двери солдата, готового в любой момент прошить очередью пленника, бессильного даже пошевельнуться в знак сопротивления! На допрос его гоняли ежедневно, накачивая чем-то сильнодействующим, каким-то лекарством, часа на два дававшим ему силы двигаться и способность соображать, сажали на стул, связав за спиной руки, и забрасывали вопросы. Через пару дней он ненавидел майора  самой лютой ненавистью, его глаза вспыхивали огнем безумия при одном взгляде на улыбчивого гестаповца, который с презрительной ухмылкой приказывал испытать на заключенном новинку сезона – загнать ему иглы под ногти. Этого Харро не мог стерпеть, сдавшись на секунду и громко закричав. Гестаповец довольно улыбнулся и похлопал пленника по вывихнутому плечу, вызвав еще более жгучую боль. Харро полусидел на стуле, машинально слизывая темную кровь, вытекающую из-под ногтей, и с нескрываемой злобой смотрел на майора.
-Ну так как, герр Харро,- насмешливо проговорил майор Лутц, приподнимая за подбородок лицо противника и заставляя того смотреть себе в глаза.- Кто еще был с вами в вашей ячейке? Кто распространял журнал?
-Предатель вам этого не сказал? –криво улыбнулся в ответ Харро, слабо тряхнул забрызганными кровью и грязью сальными светлыми волосами. –Забыл сообщить такую важную информацию, что же он так?
-Мне бы хотелось услышать это от вас. Что до предателя, мне пока не нужно его уродовать, это успеется.
Значит все-таки он, не она, мелькнуло в голове Харро.  Кто, Господи, кто? Теперь уже выбирать приходилось из двоих, тех, кто знал о типографии, тех, кто участвовал в создании журнала. Эрнст или Генри?!
-Я вам ничего не скажу,- прошептал разбитыми губами Харро.
Казалось, на лице гестаповца под улыбкой мелькнуло удивление и что-то похожее на невольное уважение.
-Не слишком ли дорогая цена за идею, герр Бойзен? –проговорил майор.- Стоит ли игра свеч, за что вы отдаете свои силы? За глупую мечту о всеобщем равенстве, мечту собак о свободе? Харро, друг мой, вы слишком наивны. Чернь, находясь под пятой, всегда рвется к свободе, но едва она ее получит, ее тотчас потянет обратно к хозяину. Этот закон толпы проверен тысячелетиями, герр Бойзен, вам его не изменить. Идея, мечта того не стоит, не уподобляйтесь вашему любимцу Коле ди Риенцо, сейчас у нас не Римская республика!
Они точно читали мои письма, отстраненно подумал Харро, преклонявшийся перед римлянином, считая борца за освобождение республики своей путеводной звездой.
-Наша идея способна поднять с колен Германию, как когда-то  Риенцо заставил восстать из пепла власти магнатов Рим. –фанатично ответил Харро.- И кроме того, чем наша идея хуже вашей? Лучше секунда свободы, чем жизнь под плетью и призраком концлагеря!
Гестаповец молча подал сигнал к началу избиения. Через сорок минут он, брезгливо дотронувшись начищенным до блеска ботинком до бесчувственного, превращенного в месиво тела, с улыбкой плюнул Харро в разбитое лицо.
-Эй, солдат,- крикнул он,- проверьте, осталась ли в нем хоть капля жизни. Он мне нужен для завтрашнего представления.
Солдат, нащупав на шее Бойзена пульс, сухо кивнул.
-Прекрасно. Унести. Водой не отливать, пусть полежит в холодке карцера. –Он криво усмехнулся.- Будет знать, что значит сравнить свой бредовый коммунизм с нашим великим учением!
Глаза майора Лутца сверкнули тем же самым фанатичным огнем, что и у Харро. Только это был огонь ненависти.
4.
Харро не знал, сколько времени он провалялся без сознания на полу в углу своей камеры. В темноте ему мерещились наступающие со всех сторон гестаповцы, все тело болело, при одной мысли о движении, голова вместе с камерой начинали вертеться и кружиться, как на карусели. Ему принесли миску с едой, он к ней не притронулся, невольно наслаждаясь холодом своего каменного ледяного ложа, пронзавшем ссадины и порезы на теле. Через некоторое время дверь отворилась снова, его выволокли и по коридору потащили куда-то еще ниже в подвалы. Потом бросили на пол, как куль муки. Привычные к темноте глаза сразу разглядели в темноте два силуэта. К нему кто-то подошел, Харро содрогнулся.
-Тише,- в него вцепился дрожащий от холода Генри.- Как же хорошо, что ты рядом.- Зубы Эрландера стучали, Харро крепко сжал другу руку. Сбоку послышался шорох.
-Харро, это ты?- он узнал голос Эрнста.- Точно ты?!
Они сбились в клубок на полу карцера, машинально прислушиваясь к шуму падающей где-то воды.
-Зачем нас сюда загнали? –нарушил молчание Рихтер.
-Ну не расстреляют же,- с деланной бодростью ответил Генри.- Не посмеют, скандал же будет на полстраны.
-Да ну? –криво усмехнулся Харро,- за три месяца закрыли 50 редакций, как ты думаешь, что сделали с их сотрудниками?
-Нельзя же расстрелять всю Германию,- нерешительно возразил Эрнст.
-Можно,- отрезал Харро.- Им можно. Вы, что, до сих пор думаете, что происходящее –только игра? В любой момент можно выйти, спрятаться? Нет, нельзя, никуда нельзя сбежать! Мы в ловушке, нас, похоже, реально расстреляют, и я понятия не имею, что нам делать! –В стальных глазах Харро мелькнули невидимые в темноте слезы, которые он, против воли, не мог сдержать. Его практически сломили, он растерялся, впервые по-настоящему оказавшись на пути новой системы, готовой перемолоть его друзей, как песчинок. Перемолоть и с легкостью забыть об этом.
Гестаповцы выгнали пленников на залитый солнцем двор тюрьмы, огороженный высоченной бетонной стеной. Отвыкшие от яркого света глаза невыносимо щипало, они слезились, почти невозможно было что-либо разглядеть. Майор Лутц подошел к Харро.
-Ну что, герр Бойзен, все упорствуете? –с улыбкой спросил он. –Досадно тратить на вас столько сил, знаете ли, но мне позарез нужны данные о всей вашей ячейке. И сегодня я их получу. К сожалению,- нагнувшись вплотную, прошептал он,- я поставил не на ту лошадь, надо было ломать вас. Но ничего, за этим дело не станет. Шеренга, встать! – рявкнул он, солдаты молниеносно построились в две шеренги, образовав узкий проход. –Слушайте мои условия, Харро,- холодно заговорил майор.- Это строй из пятидесяти солдат, и у каждого в руке палка с чугунным наконечником. Каждый обязан нанести вам два удара в полную силу. Выбирайте: или вы говорите мне сведения о ваших сообщниках прямо сейчас или сквозь строй пройдете вместе с вашими дружками.
-Я ничего не скажу,- поднял голову Харро. Майор молча втолкнул его в проход. Секунду Шульце-Бойзен видел конец строя, грязную серую стену, у которой стояли какие-то лопаты. И пятьдесят одинаковых солдат в черной форме, с методичностью конвейера опускающие на него длинные черные палки. Удары сыпались градом, со всех сторон, застилая свет. Харро на нетвердых ватных ногах медленно шел, твердя про себя, что не может упасть. Идти, не падать, не распластаться в пыли под ногами солдат. Упасть – значит умереть. А солнце, такое непривычное, било и резало по глазам, превратившись из друга во врага, Такое теплое от своего света или от заливавшей глаза крови? Его шатало, он шарахался от шеренги к шеренге, держась на ногах только за счет узости прохода, строй сам держал его, толкая вперед, вынуждая терпеть удары, стиснув до боли зубы. Черт, только бы не упасть, только бы выдержать! Он не знал, идут ли за ним Эрнст и Генри, сейчас он был один, наедине с горячим солнцем, пыльным прокаленным воздухом и глухими к мольбам солдатами. Кровь, похоже, была повсюду, на секунду он даже не поверил, что она принадлежит ему. Неужели в теле столько крови? Потеряв счет ударам, он их уже не ощущал, превратившись в сплошной комок обнаженного мяса и нервов. Он не понял сразу, когда солдат пинком вышиб его на площадку около стены, он упал, ударившись об камни, и затих, скрючившись, боясь шевельнуться. Сквозь колыхавшуюся перед глазами красную пелену он смутно различил склонившегося к нему майора. Тот несколько минут тормошил его, вынуждая открыть глаза. Потом рядом грузно рухнуло что-то тяжелое, он услышал удаляющиеся шаги солдат. Харро, громко застонав, дернулся и сел, прислонившись к сырой ноздреватой стене, и тупым взглядом вперившись в распростертое перед ним тело. Пару минут он не мог понять, в чем дело, и почему так нагло ухмыляется майор. Секунду спустя он узнал в бесформенном куске мяса под ногами Генри, нагнулся к нему, вяло пытаясь привести друга в чувство потерявшими подвижность руками.
-Генри,- плаксиво шептал он, громко всхлипывая,- Генри, вставай. Не зли их, они будут бить снова, ну давай же, не лежи, пойдем, нам надо идти! Почему ты молчишь, Генри?! – Но Генри, лежавший на боку, до смешного нелепый в оставшемся на нем со дня ареста костюме, ползшем сейчас лохмотьями, сквозь которые проступало обнаженное окровавленное тело, не отвечал. Его глаза тупым стеклянным взглядом смотрели куда-то сквозь Харро, не в состоянии откликнуться на его тихий крик. До него дошло, что Генри, мертв, мертв его лучший и самый близкий друг, не выдержавший избиения в тюрьме гестапо. Харро сидел на коленях, баюкая в руках голову трупа, и глухо стонал, злобно глядя на майора, с явной скукой наблюдавшего за столь трагикомичным зрелищем.
-Как видите, все зависело от вас, герр Бойзен,- наконец сказал он. –Я пожалуй, проявлю милосердие, и не стану вешать на вас еще и убийство Генри Эрландера, эй, вы меня вообще слышите? Как жаль, Харро, что у вас такие плохие манеры! – он приветливо улыбнулся окаменевшему Бойзену. Только тут Харро понял, что майор стоит здесь не один, он с трудом повернул голову, пытаясь разглядеть спутника Лутца. Его глаза встретились с расширенными от ужаса глазами Эрнста. Рихтер не шел сквозь строй, он спокойно стоял рядом с майором , с любопытством наблюдая за валяющимися в пыли друзьями. Его лицо при ярком свете оказалось практически не изуродованным, его почти не били. В мозгу Харро молнией пронеслись слова майора: не нужно портить лицо предателя, это успеется! Он с пугающим самого себя спокойствием отметил умиротворение в себе, он нашел предателя, мучивший его вопрос отпал сам собой.  В Харро вскипело бешенство, но черт, он ничего не мог сделать, слишком много солдат, и слишком мало сил! Он молча сверлил глазами Рихтера, тот, не в силах отвести взгляда, стоял, прикованный, как кролик к удаву, и, похоже, едва сдерживал слезы.
-Прости, Харро,- еле слышно прошептал он, пока солдаты уносили труп Генри. –Прости.
Харро, оттолкнув солдат, пытавшихся его поднять, с усилием встал сам, шатаясь на перебитых ногах, став одного роста с Эрнстом, он криво улыбнулся.
-Предатель,- спокойно проговорил он, с наслаждением ловя страх и смятение, отразившиеся на сером лице Рихтера. –Мне не нужны твои извинения. –Харро не был машиной, дольше терпеть он не мог, рухнув на землю, корчась от невыносимой боли.
В камере, куда его принесли, он немного отошел, лежа на полу, уставившись в чернеющий наверху потолок. Перед глазами стояло мертвое тело Генри, он слышал голос друга, как живого. Харро, полностью выбитый, плакал, сжавшись в комок на льду, не в силах простить себя за глупое упрямство, приведшее к смерти Генри. Если бы он сказал майору имена и адреса всех своих друзей, Генри был бы жив! Но вбитый стержень спокойно возражал, скажи Харро нужные майору сведения, людей бы погибло гораздо больше. И они в первую очередь. Разрываясь между виной за смерть товарища и осознанием выполненного долга, Харро сходил с ума, не зная, прав он был или нет. Можно ли было спасти Генри? Спас ли он оставшихся на свободе друзей? Что теперь будет с ним? Его сжимал дикий страх- чьи имена мог назвать Эрнст? Он знал многих, но, похоже, майор не мог добиться от него вожделенного списка, иначе тюрьма была бы переполнена. Но почему Эрнст молчит, уже сдав ядро их ячейки – типографию журнала? Почему не сообщает адреса остальных, он же собирал у них статьи и приносил потом ему, Харро, как редактору? Неужели в собаке проснулась совесть?! Нет, это невозможно, что тогда? Была ли жертва Генри напрасной? Что если по городу уже идут облавы на аудиторию журнала «Противник»? Тогда зря было все: смерть Генри и его собственное тупое упорство. Почему Эрнст молчит?!
В какой-то момент Харро понял, что если не остановится и не возьмет себя в руки, он просто умрет здесь, и эта перспектива вполне реальна. Нет, Генри погиб не зря, он докажет это. Бойзен вперился взглядом в стену и медленно заговорил, вытягивая из себя каждое слово будто клещами.
-Я выйду, я обязательно выйду отсюда, во что бы то ни стало! Генри, я никогда тебя не забуду. Я клянусь, и пусть моя кровь и кровь моего друга ответят за мои слова, я клянусь, не жалея сил, бороться с фашизмом и если потребуется отдать жизнь на плахе этой борьбы! Я клянусь найти предателя и отомстить ему за смерть моего друга и свои унижения. Имя моего друга высечено в моей памяти огненными буквами, как и имя предателя, я клянусь не забыть ничего!
В соседней камере, так же в углу сидел Эрнст, неподвижным взглядом уставившись в темноту, постоянно перебирая в памяти события последнего времени, он тоже потерял счет дням. Его вызвали к тому же майору, представившемуся Фридрихом Лутцем, но толстяк и не думал улыбаться. Похоже, он сразу понял, что сидящий перед ним гораздо слабее по духу, чем только что выведенный из камеры Харро, и на этом можно неплохо сыграть.
-Итак, -сухо начал он,- вас зовут Эрнст Рихтер, вам двадцать пять лет, вы бывший студент факультета правоведения Берлинского университета. Полгода назад вы бросили учебу и занялись выпуском коммунистического журнала «Противник» вместе с вашими друзьями. Вы, как и ваш дружок Бойзен, собираетесь упорствовать и молчать или мы сможем начать конструктивный диалог?
-Нет, не сможете,- холодно ответил Эрнст,- мне нет смысла что-либо вам говорить, и я ничего не скажу.
-Да? – усмехнулся Лутц.- Вы так уверены в себе, герр Рихтер? Или как там вас зовут на самом деле?
Эрнст позеленел от страха, майор удовлетворенно ухмыльнулся. Кажется, дело идет на лад, отметил он в своей записной книжке, раскрытой и лежащей на столе.
-Ну вот, вы себя и выдали, друг мой,- дружелюбно проговорил он.- Видите ли, мы не такие идиоты, чтобы не навести о вас справки. Ваши документы сделаны идеально, Эрнст Рихтер, 1908 года рождения, место рождения –Мюнхен, семья стекольщика.
-Естественно, это и есть мои данные, и я не понимаю, в чем дело,- огрызнулся Эрнст.
-Прекрасно понимаете, и не надо паясничать, сударь. –отрезал начинающий терять терпение Лутц. –Мне, однако, показалась подозрительной одна деталь, поэтому мы и допрашиваем вас несколько позже остальных, заставив помаяться в камере. Могу попросить прощения, но не стану,- он улыбнулся, разжевывая ириску, кулек которых лежал у него на столе. –Видите ли, вы выглядите несколько старше названного в документах возраста. Я отправил запрос в мюнхенское отделение, сегодня пришел ответ. Семья Рихтер действительно проживает в Мюнхене, Бауэрштрассе, дом №45, квартира 61, и у них на самом деле есть сын Эрнст, охарактеризованный мне как отпетый из отпетых. В шестнадцать лет он сбежал из дома и больше его там не видели. Не думаю, что такой беспризорник мог за девять лет превратиться в рафинированного и прилизанного успешного студента юрфака, каким являетесь вы. Кроме того, мне показали детские фотографии Эрнста, на них изображен русоволосый мальчик с серыми или темно-серыми глазами.
-С возрастом волосы могут потемнеть,- глухо ответил Рихтер.
-Но не настолько же, -ледяным тоном ответил Лутц.- А если бы вы читали труд фюрера, то убедились бы, что согласно проведенному им исследованию нашей расы, цвет глаз арийца измениться с возрастом не может. Так каким образом ваши глаза сменили цвет с серого на черный? Можете не отвечать, все равно мне не понравятся ваши отговорки. –Майор коршуном вился вокруг окаменевшего Рихтера, заставляя того смотреть на себя, не отводя взгляда. –Итак, что мы имеем в итоге? Поддельные документы и присвоенную личность. А примерно в это же время, когда сбежал из дома ваш полный тезка, за валютные махинации посадили в тюрьму некоего Давида Вайсмана, имевшего в Мюнхене бакалейную лавку до инфляции. Позже он умер в камере от туберкулеза. По словам моих людей из мюнхенского отделения у Вайсмана был сын Макс, сбежавший, надо же какое совпадение, из дома примерно тогда же, что и Рихтер. По некоторым данным, имеющимся у меня, семью Вайсман в их районе недолюбливали, считая еврейским отребьем, кем они, впрочем, и являлись. Я могу понять этого Макса Вайсмана,- прошептал Лутц, наклонившись к заключенному,- оставаться в городе у него не было возможности, как и перспектив. Сыну мошенника дорога туда же, куда и отцу, вот он и сбежал. Больше сведений о нем нет, зато через несколько лет, в 1929 году, в Берлин приезжает Эрнст Рихтер, поступает в университет, где о нем идут сплошь похвальные отзывы. Так что вы сделали с Рихтером, Макс? Убили его, обокрали и присвоили себе чужие документы? Вы могли его и не убивать, положим, но на вас и так хватает преступлений. Сокрытие еврейской национальности, подделка документов, участие в издании журнала коммунистической пропаганды – всего этого с лихвой хватит, чтобы я сейчас взвел курок пистолета, приставил его к вашему затылку, выстрелил, а потом приказал солдатам убрать тело, и ни одна живая душа не осмелилась бы интересоваться вашей участью. –торжествующе сказал он, одновременно производя указанным действия. Холодное дуло уперлось в затылок Вайсману, майор физически ощутил дикий страх, исходящий от пленника. Боже, какая тряпка, мелькнуло у него в голове. –Так мне спустить курок?
-Чего вы от меня хотите? – обреченно выдохнул Вайсман, Лутц расслабился окончательно и потрепал Макса по плечу.
-Вы убили Рихтера? – как можно миролюбивее спросил он.
-Да,- резко ответил тот, опустив глаза.
-Повторяю, я могу убить вас на месте, но не сделаю этого,- Лутц убрал все еще заряженный пистолет, аккуратно положив его на стол перед Максом, тот невольно вздрогнул. –Видите ли, мне нужны сведения о подпольной коммунистической ячейке Харро Шульце-Бойзена, и вы мне их предоставите, иначе не выйдете отсюда. В награду за сотрудничество я предлагаю вам службу в гестапо. Пока вы нужны мне, Вайсман, я готов работать с вами под поддельными документами, но досье на еврея сегодня же ляжет ко мне в сейф, вы меня понимаете?
-Да. Вы будете держать надо мной дамоклов меч в виде постоянной слежки и компромата,- проговорил Макс, майор кивнул.
-Именно так. С вами приятно иметь дело, герр Рихтер,- он расхохотался, обнажив ровные белые зубы. –Итак, вы согласны?
-Да. –Эрнст опустил голову. –В обмен на мою жизнь.
-Не беспокойтесь, кому она сильно нужна, ваша жизнь? –засмеялся майор. –Считайте, что вы зачислены с испытательным сроком. Представьте себе, я знал, что вы согласитесь.
-Почему? У меня на лице написано, что я предатель? –устало огрызнулся Рихтер.
-Нет, но из ваших документов следует, что ради спасения своей шкуры вы пойдете на все. К сожалению, вам придется немного посидеть в камере, прежде чем все уляжется. А сейчас я жду от вас полной информации. Кстати, сколько вам на самом деле лет?
-Двадцать семь,- сухо ответил тот.
Фридрих Лутц немного удивленно смотрел на стоявшую у двери красивую женщину в дорогом пальто.
-Прошу прощения, фрау Бойзен,- проговорил он,- я все забываю предложить вам сесть, очарованный вашей красотой. Но я готов исправить ошибку.- Он помог женщине снять пальто, она церемонно прошла мимо него и села на грубо сколоченный стул.
-На этом стуле сидят ваши заключенные? –холодно спросила она.
-Нет, фрау, что вы,- вспыхнул гестаповец.- Просто мы недавно сюда переехали, еще не успели завезти нормальную мебель. Итак, чем могу быть полезен?
-Вы знаете, кто я,- проговорила женщина, обмахиваясь изящным белым веером. Она смотрелась удивительно неуместно в своем расшитом серо-стальном платье и кожаных темных туфлях на высоком каблуке в этой комнате, сразу ставшей тесной и бедной. –Меня зовут Мария-Луиза Бойзен, и я не скрываю, что пришла просить за своего сына, Харро.
-Насколько мне известно, вы в ссоре,- мягко ответил Лутц. Женщина вскинула на него удивленные глаза.- Что поделать, фрау, я обязан быть в курсе происходящего с моими подопечными.
-Да, мы поссорились некоторое время назад,- сказала она после недолгого молчания,- мой сын не разделяет  мои убеждения, но от этого он не перестает быть моим сыном. Как вам должно быть известно, мой муж, Эдгар – большой друг гауляйтера Мейера, который так же является поклонником моей игры.
-Фрау, поверьте, я и сам частенько бываю в театре только ради вас,- улыбнулся Лутц,- вы затмеваете берлинских актрис, как райская птица, залетевшая в стаю скворцов и грачей.
-Тяжеловесный комплимент, но что с вас взять,- величественно улыбнулась фрау Бойзен, смерив его взглядом очаровательных серых глаз. –Но вернемся к делу. Мне нужно, чтобы моего сына освободили до конца нынешнего дня, это решение согласовано с моим мужем.
-К сожалению, фрау, это зависит не от меня,- отозвался майор.- мне нужен приказ за подписью гауляйтера.
Женщина молча протянула ему бумагу, пробежав ее глазами, Лутц непроизвольно вытянулся по струнке.
-Это подпись гауляйтера, - он склонил голову.- Но, видите ли, фрау, моя служба обязывает, как бы это сказать- подозревать всех. Мне нужны доказательства, что бумага не поддельная, и подпись настоящая. –Глаза майора заискрились, женщина слегка побледнела от сдерживаемой ярости и унижения, но покорно выложила перед ним конверт с деньгами.
-Там две с половиной тысячи марок, майор,- сухо сказала она,- можете не пересчитывать. Этого хватит?
Майор окинул конверт жестким взглядом.
-Вполне,- отрывисто ответил он.- Можете быть спокойны, Харро Бойзен выйдет из тюрьмы до конца дня. Я сейчас распоряжусь о подготовке сопроводительных документов.
-А его друзья?- требовательно спросила женщина.
-Прошу прощения, но денег здесь хватит только на него,- улыбнулся Лутц.- К тому же Генри Эрландеру земная помощь уже не потребуется. Как и Эрнсту Рихтеру. Вам помочь выйти?
-Нет, благодарю.- Женщина буквально вылетела за дверь, дрожа от ярости. Лутц спокойно принялся пересчитывать деньги, ровно две с половиной тысячи марок. Приказ гауляйтера, кстати, был вполне подлинным, майор улыбнулся собственной находчивости. Сегодня вечером он купит дочке ту дорогущую куклу, о которой малютка так мечтает.
Вечером вернувшегося из тюрьмы Харро ждал жесткий разговор с родителями.
-Сын, как тебе известно,- размеренно проговорил Эдгар Эрих Шульце, капитан-лейтенант вермахта,- наш дом отмечен высоким покровительством начальника гестапо, Германа Геринга, несколько раз он отобедал у нас.
-Да,- съязвил Харро,- это высшее, о чем можно мечтать в жизни – обед с Герингом.
-Замолчи,- отрезал отец.- Я рассказал ему о твоем бедственном положении, он готов пойти нам навстречу и взять тебя под свою протекцию в люфтваффе. Это очень большая честь, мы с радостью согласились.
-Могли бы и меня спросить,- криво усмехнулся Харро.
-Результаты твоего мнения налицо,- хохотнул отец,- на  тебя страшно смотреть, а твои друзья похоронены на тюремном кладбище.
-Рад за них, им не приходится лгать и выслуживаться непонятно зачем,- вспыхнул Харро. –В отличие от меня.
-Это от тебя не зависит. Я еще раз повторяю, твои политические бредни могут сослужить мне плохую службу. Мне, как кадровому офицеру и верному члену партии не нужны проблемы с зарвавшимся отпрыском! Сегодня я смог вытащить тебя из тюрьмы, завтра тебе может так не повезти, и ты разделишь участь своего ненаглядного Генри.
-Это угроза? – холодно спросил Харро.
-Это предупреждение. Пока еще предупреждение. Герр Геринг выразил желание посмотреть на тебя, он приедет черед две недели, надеюсь, к этому времени ты придешь в форм и успокоишься.
-А это от меня не зависит,- парировал Харро, рывком вставая из-за стола. К еде он так и не прикоснулся, сразу уйдя к себе.
5.
С 10 мая по немецким городам прошла масштабная акция противодействия запрещенным идеям. СС и гестапо сожгли берлинскую публичную библиотеку, вытащив на площадь шестнадцать тысяч книг.  Бертольт Брехт, Альфред Дёблин, Лион Фейхтвангер, Зигмунд Фрейд, Эрих Кестнер, Генрих Манн, Карл Маркс, Карл Осецкий, Эрих Мария Ремарк, Курт Тухольский, Франц Верфель, Арнольд и Стефан Цвейги – все объявленные либералами, пацифистами и социалистами, в организованном порядке полетели в огонь. Книги поливали из десятилитровых канистр с бензином, потом театральными жестами швыряли в мокрую кучу бумаги спичку, и фотографировались на фоне взметнувшегося к небесам ревущего пламени. Дрезден и Гамбург в эти дни заволокло тучами, что грозило срывом акции, из Берлина специально отрядили эскадрилью люфтваффе для разгона облаков. Каждый взмах винта самолета и каждую страницу облизываемых огнем книг документировали для истории камеры, люди толпились за оцеплением и глазели на громадные костры. Гестапо зорко следило, чтобы никто из толпы не пытался пробиться к книгам и попытаться спасти что-либо от огня. На этот случай был получен приказ открывать огонь на поражение. В Берлине застрелили семнадцать человек на четырех площадях, в основном библиотекарей, обезумевших от потери работы и любимых книг. Отделения гестапо устроили по этому поводу что-то вроде соревнования, первое место осталось за Дрезденом, где под огонь попали двадцать восемь детей, ринувшихся к кострам.
Еще после акции с поджогом в феврале запретили партию коммунистов. 3 марта 1933 был арестован председатель КПГ Тельман. Из 300 тысяч членов КПГ (на начало 1933 года) около половины подверглись преследованиям, были брошены в тюрьмы и концлагеря, десятки тысяч убиты. 1 февраля 1933 года рейхстаг был распущен. Декрет рейхспрезидента «О защите немецкого народа» от 4 февраля 1933 года стал основанием для запрета оппозиционных газет и публичных выступлений. Использовав в качестве предлога поджог Рейхстага 27 февраля, Гитлер приступил к массовым арестам. Ввиду нехватки мест в тюрьмах, были созданы концентрационные лагеря. Были назначены перевыборы.
Из выборов в рейхстаг, проходивших 5 марта 1933 года, НСДАП вышла партией-победительницей. Голоса, поданные за коммунистов, были аннулированы. Новый рейхстаг на своём первом заседании 23 марта задним числом одобрил чрезвычайные полномочия Гитлера.
22 июня последовал запрет СДПГ по обвинению в государственной измене. Из Берлина и Гамбурга пошли поезда к Северному морю, интеллигенция массово грузилась на корабли. До поры до времени им не мешали, пока в самом конце июня не вышел запрет на выезд ученым, преимущественно в области физики, оборонной промышленности и термодинамики. Артисты, писатели и художники новой власти особо не требовались, их выпускали без проволочек.
14 июля 1933 года вышел закон о запрете абсолютно всех партий, кроме НСДАП, что вызвало массовый приток в ее ряды. Те, кто считал себя правыми, слились с рабочей партией, в короткое время выбившись в ее активисты, стремясь экстренно выслужиться перед новым начальством. До небес взлетело значение гестапо, открылось несколько десятков специализированных школ, Фридрих Лутц за выдающиеся заслуги в борьбе с коммунистической заразой получил внеочередное звание полковника, вступил в ряды СС, автоматически преобразившись в штандартенфюрера, его верный протеже Рихтер, отличившийся в бойне на площадях при уничтожении книг золотого фонда немецкой литературы, выбил себе чин лейтенанта.
В августе были запрещены и распущены профсоюзы, Роберт Лей реализовал свою давнюю мечту, став с молчаливого одобрения Гитлера руководителем спешно созданного Германского трудового фронта. В рабочих кварталах начали массовые зачистки, туда ввели бульдозеры, снесшие за полдня ветхие лачуги по программе нового жилья для населения. Приехавшие следом строители поставили на их месте типовые дома, больше похожие на бараки, но каждый квалифицированный рабочий получил малогабаритную квартиру, рассчитанную на двух человек. Рабочие вышли на демонстрации благодарности, Берлин заполнили тысячи людей, несущих флаги со свастикой и портреты Гитлера, движение на двух центральных улицах было приостановлено до конца шествия. Плату за квартиры установили на твердом уровне с запретом ее поднимать, в начале августа прошел показательный процесс над слишком зарвавшимися квартировладельцами, поднявшими плату на три рейхсмарки, по приговору трое из пяти были расстреляны, еще двоих отправили в числе первых поступивших в относительно благоприятные условия Заксенхаузена.
Плата за квартиру, которую снимал Кобра, осталась прежней, квартировладелец после разгромных статей в газетах заикнуться боялся, чтобы ненароком не обидеть своего жильца, могущего в любой момент донести на него. С утра он убегал на работу, откуда раньше комендантского часа старался не возвращаться, понятия не имея, чем занимается его арендатор. Кобра, активная фаза работы которого временно была прекращена, пропадал на службе, почти не бывая дома, что более чем его устраивало. Со второй декады августа зарядили дожди, улицы размокли и превратились в туннели грязи. С бумажной волокитой немного разобрались и свободного времени стало несколько больше. Теперь Кобра мог улучить полчаса для своих любимых вечерних прогулок по городу. После дождя  в рабочих кварталах стоял резкий запах озона, бензина и дешевого табака, сумерки сгущались в августе быстро, и даже в замкнутых высокими стенами узких переулках изрядно прохватывал ветер. Листья на немногих деревьях уже начали желтеть и опадать, прибитые дождем, они слабо шуршали под ногами, приклеиваясь к ботинкам.
Кобра, по привычке заложив руки за спину, медленно брел по блестящей под фонарями мостовой довольно широкой улицы Вейзештрассе, уйдя почти за два квартала от дома, только что закончив выстраивать в голове хронологию недавних событий.
-Чтобы уничтожить культуру, ОНИ поддерживают самых дебильных художников, часто выживших из ума. Называют их гениями и устанавливают цены их картин в миллионы долларов. Они выбирают искусствоведов по принципу восхищения этими "гениями". Такие искусствоведы заставят народ любить искусство сумасшедших. И этот народ сойдёт с ума. Они назовут это высоким искусством, а ты больше не вспомнишь, кто ты.- мрачно думал он, глядя на огромный, во всю стену дома, плакат с изображением могучего скандинавского бога Одина, взятого из какого-то древнего эпоса в качестве нового божества. –Будешь радоваться и говорить о своей свободе, имея в руках дешевую бульварную брошюру вместе сожженного Ремарка, единственного, кого было интересно читать в последнее время. Будешь убивать, кого скажут, лишь бы выпендриться, и мечтать неизвестно о чем. Вот, например, прекрасный образчик нового человека,- он заметил стоящую под аркой приземистого моста девушку в не очень длинной, продранной под мышками, шубе. Девушка пряталась под мостом, выбегая навстречу каждой проезжающей машине и распахивая шубу, под которой у нее ничего не было. Сейчас она, скрючившись стояла у самой воды, зябко кутаясь в шубу, спасаясь от ветра. Он отсюда слышал ее надрывный кашель. Можно представить ее запуганность, сутенер не потерпит, если она уйдет с места до срока, просто изобьет ее до полусмерти, ее, бледную, чахоточную, бесцветную приспособленку, не умеющую ничего, кроме торговли собой. Она стоит под мостом, и на нее смотрит этот нарисованный бог. Картина маслом.
Он, поддавшись какому-то порыву, подошел к девушке и окликнул ее, невольно вздрогнув при виде худого изможденного, на накрашенного самой яркой косметикой лица. Она попыталась распахнуть шубу, он знаком дал понять, что это лишнее.
-Как вас зовут? –спросил он, оглядывая ее. Она покраснела, к ней редко обращались на вы, потом тихо ответила.
-Роза Гесер.- Только теперь он заметил в темноте под аркой моста  детскую коляску, но никакого ребенка там не было.- Это коляска моей дочки, Гретхен,- сдерживая подступившие слезы, отозвалась девушка,- она умерла полтора  месяца назад, а я не могу расстаться с коляской, слишком к ней привыкла. Вы бы видели мою девочку, господин офицер, она была такая красивенькая! Она умерла во сне, почти не мучилась, ей повезло, так ведь? – робко спросила она, оборвав свой быстрый шепот, похожий на разговор сумасшедшей. –А скоро, скоро-скоро,- она принялась любовно  покачивать коляску,- мы встретимся, и мама никогда больше не будет давать тебе противное горькое снотворное, и мы будем играть сколь угодно долго!
Она опомнилась, только увидев, что он дергает ее за локоть.
-Что вам надо? – ее голос мгновенно огрубел.- Чего вы хотите, я вас боюсь!
-Вам нужно согреться, Роза,- сухо ответил Кобра, внутренне проклиная себя за нежданное милосердие.- Мой дом неподалеку, не волнуйтесь, со мной вы в полной безопасности. –Он едва не рассмеялся в голос, такая как она беспокоится за свою безопасность! Впрочем, чем она хуже или лучше него? Вернувшись к себе он отметил пустоту квартиры, хозяин еще не вернулся, значит ванна в его распоряжении. Он снимал только комнату, остальным распоряжался хозяин, гордившийся своей ванной, как зеницей ока, а особенно ее отделкой дефицитным кафелем. Больше ничего примечательного в квартире не было, пятнадцать марок приходилось явно платить за кафель и снующих по ночам за отошедшими от стены обоями мышей. Кобра мышей терпеть не мог, даже боялся их, предпочитая спать со светом, что жгуче бесило его самого. Не верящая своей удаче, девушка только испуганно распахнула глаза, когда он показал ей дорогу в ванную, а потом помчалась туда, сорвавшись с места, как перепуганная лань. Коляску она хотела тащить с собой, пришлось уговаривать ее бросить ненужную рухлядь под мостом. Ванна, эмалированная, с потеками ржавчины, привела ее в тихий восторг, вещей у нее, кроме шубы, не было, и Кобре пришлось одолжить ей свой халат, так же, впрочем, единственный. Не расставаясь с френчем, он с тайным удовлетворением отправился на кухню грабить продукты скупого хозяина, перетащив их к себе в комнату, куда вскоре пришла и Роза. Теперь он мог ее рассмотреть. Довольно высокая, с копной мокрых русых волос, большими серыми глазами, обведенными кругами, бледная, с болезненным румянцем на щеках. Кобра от неожиданности застыл, внимательно всматриваясь в нее, судорожно ища смутные знакомые черты.
-Почему вы так на меня смотрите? –вернул его в действительность резкий голос Розы,- я кого-то вам напоминаю?
Не в бровь а в глаз, криво усмехнулся он. Впервые за все время он видел девушку, так похожую на нее. Кобра недовольно тряхнул головой, пытаясь сосредоточиться на тостах с маслом. Пайком их обеспечивали неплохо, а он открыл в себе тягу к хорошей жизни. Естественно, из грязи в князи, отметил он.
-Нет, не волнуйтесь. Садитесь, Роза, я же вижу, как вы голодны. И больны, завтра я отвезу вас к доктору.
-А доктор вернет мне Гретхен? –тускло улыбнувшись, горько спросила Роза. Ей было неуютно в слишком большом халате, она поминутно поеживалась.
-Доктор вернет вам вас. –отозвался Кобра. Дождавшись, пока она поест и видя ее усталость, он предложил ей свою койку, она упрямилась, но уснула, едва коснувшись головой подушки. В комнате у Кобры был еще стул и стол, где он и приготовился провести ночь. В наглухо запертом от взглядов хозяина чемодане он держал свои книги, привезенные оттуда, из прошлой жизни, от которой он столь тщетно пытался сбежать. Там эти книги были под негласным запретом, здесь их сожгли бы, как те в мае, вместе с ним. Он невольно усмехнулся, вспомнив, как строго смотрел на него библиотекарь другого мира, выдавая под роспись Ницше, Кафку и в придачу Нечаева, наверняка поражаясь странным вкусам посетителя. А ему тогда было шестнадцать, когда он впервые наткнулся на литературу декаденса в библиотеке своего отца. Как его тогда звали? Слишком давно, чтобы теперь память смогла подсказать. Кобра….Он облизнул сухие губы, словно проверяя, не ощутит ли внутри себя раздвоенный змеиный язык. Почему его назвали Кобра? Какая глупая прихоть неизвестно кого. Повинуясь внезапному порыву, он открыл записную книжку, которую везде носил с собой. В книжке ничего не было, кроме засушенной белой лилии. С трудом отведя взгляд от цветка, Кобра спрятал книжку вновь, и заставил себя вчитываться в лежащий перед собой текст.
-Человек  для  меня слишком несовершенен. Любовь к человеку убила бы меня". Некогда  смотрела  душа  на  тело с презрением: и тогда не было ничего выше, чем это презрение, -- она хотела видеть  тело тощим, отвратительным и голодным. Так думала она бежать от тела и от земли.     О,   эта  душа  сама  была  еще  тощей,  отвратительной  и  голодной; и жестокость была вожделением этой души!   Но и теперь еще, братья мои, скажите мне: что говорит ваше тело о вашей душе? Разве ваша душа не есть бедность и  грязь  и жалкое довольство собою?   Поистине,  человек  -- это грязный поток. Надо быть морем, чтобы принять в себя грязный поток и не сделаться нечистым. В чем то самое высокое, что можете вы пережить? Это – час великого  презрения. Час, когда ваше счастье становится для вас отвратительным, так же как ваш разум и ваша добродетель.     Час, когда  вы  говорите:  "В  чем  мое  счастье!  Оно  -- бедность  и грязь и жалкое довольство собою. Мое счастье должно бы было оправдывать само существование!"    Час, когда вы говорите: "В чем мой разум! Добивается ли он знания, как лев своей пищи? Он -- бедность  и  грязь  и  жалкое довольство собою!"  Час, когда вы говорите: "В чем моя добродетель! Она еще не заставила  меня  безумствовать. Как устал я от добра моего и от зла моего! Все это бедность и грязь и жалкое довольство собою!" Час, когда вы говорите: "В чем моя  справедливость!  Я  не вижу,  чтобы  был  я  пламенем  и  углем. А справедливый – это пламень и уголь!"Час, когда вы говорите: "В чем моя жалость! Разве  жалость--  не крест, к которому пригвождается каждый, кто любит людей? Но моя жалость не есть распятие".Человек  --  это  канат,  натянутый   между   животным   и сверхчеловеком, -- канат над пропастью.    Опасно  прохождение,  опасно  быть  в  пути,  опасен взор, обращенный назад, опасны страх и остановка.   В человеке важно то, что он мост, а не  цель:  в  человеке можно любить только то, что он переход и гибель. –Из всех прочитанных мною философов, говорил себе Кобра, более четко я нахожу свои мысли здесь. Душа тощая, отвратительная и жестокость есть вожделение этой души. Чем была душа раньше, в той жизни? Тем же, просто дурной нрав почти не замечался,  и не замечалось влияние декаденса, да, мой отец, помнится, трясся и брызгал слюной, едва упомянув это слово, приобретшее статус ругательства всего за пару лет. Да, моя душа любит жестокость, иначе избрал бы я такой путь для своей жизни? Можно отнекиваться, что меня вынудили обстоятельства, проще говоря, донос отца моей невесты, моей жены,- он криво усмехнулся,- и выбор, поставленный передо мною им же, вот только я не изменил бы решения и без претензий взбесившегося краскома. Не пусти жестокость нищего детства столь глубокие корни во мне, пошел бы я на предательство, как я предчувствую, первое из многих?! Господи, впервые обращаюсь я к тебе,  как тяжело сознавать мерзость и отвратительность собственной натуры и культивировать их, потому что это нужно, это надобно для дела! Дела, которому я поклялся служить, которому присягнул на верность, и ради которого спокойно подставил тех, кто был мне дорог! И во имя идеи! Не грош ли тогда цена идее, за которую человек готов предать и убить или этим ее цена поднимается неизмеримо?! Какого черта, моя цель, самая малая из целей, достигнута, но не слишком ли дорого? И разве не горжусь я собой и успешным выполнением работы, хоть этот успех стоит человеческой жизни и не одной жизни! В чем мое счастье – мрачное удовольствие от исполнения тяжелой работы, неужели ничего больше? Неужели я не могу сделать хоть что-то без выгоды? Ведь я даже эту девушку притащил к себе – зачем? Интересует ли меня она, как девушка, как женщина, как личность, в конце концов? Или чисто как один добрый поступок в обмен на кучу грехов? Я, видимо, уподобляюсь герою Уайлда, мистеру Грею с его портретом и любовью к цинизму, неужели я хотел себе именно этого? Кстати смешно, однако я начинаю думать на немецком языке, как там меня учили – ты должен погрузиться в мышление обывателя, рядом с которым будешь жить? Не думаю, что мой квартирохозяин читает Заратустру, которого мы не жгли два месяца назад, мы цитируем его на каждом повороте. И все же почему Кобра? Идиотское имя, впрочем, ничуть не лучше всех остальных идиотских имен. В чем справедливость? Я мечтаю быть пламенем и углем, что ж моя роль мне удается, поздравляю мое руководство, отрядившее мерзавца на роль мерзавца. Как просто это звучит на бумаге – внедриться в гестапо любыми способами и закрепиться там. И какой жуткий был избран мной способ, давший старт карьере и товарищескому доверию, как бы ни кощунственно это звучало! Завести друзей среди коммунистов, заручиться их доверием, сдать всю ячейку в обмен на вожделенную работу и сообщить об успешном выполнении задания! Мое дело выполнено, моя честь обрушена в преисподнюю, немногие мои друзья клянутся мне в вечной ненависти, и я сам клянусь в ней себе – разве это честно? Честно ли было подвести всех ради своей цели? Цель оправдывает средства – какой хороший девиз для прикрытия любой идеологии. И тут нет жалости, в чем  моя жалость и есть ли она у меня? Я жалею себя или может быть эту девушку, так сладко спящую на моей койке? А жалею ли я парня, погибшего ни за что, старика, рванувшегося спасать потрепанный томик Брехта прямо под прицел моего автомата? Почему я могу так спокойно рассуждать об этом, неужели я такая бесчувственная скотина,  я не хотел быть таким! Или хотел? Человек несовершенен, он глуп и неразумен, выжить должны сверхчеловеки, разве я не мечтаю о подобной участи?
Ницше, которого здесь так почитают, вряд ли читал когда-нибудь Нечаева, которого почитаю я. ----Революционер – человек обреченный. У него нет ни своих интересов, ни дел, ни чувств, ни привязанностей, ни собственности, ни даже имени. Все в нем поглощено единственным исключительным интересом, единою мыслью, единою страстью – революцией.- Естественно, никаких своих интересов, только дело. Дело с большой буквы, единственное, за что я жажду отдать свою жизнь, мой глупый полковник, как ты ошибся. Кому она нужна, моя жизнь? ДЕЛУ. Кто еще выполнит его за меня? Служить моей стране, моей родине, кто бы не был ее властителем в данный момент, это лучшее, что я могу представить для себя. Как все они беснуются, говоря о патриотизме, а это не слова, не развешанные по окнам флаги, это просто работа, работа, которую нужно выполнять любыми способами, плевав на тех, кого ты должен уничтожить в имя дела ибо лишь эта цель способна оправдать любые средства, а о целях других я не забочусь, и мне нет до них дела.
Революционер – человек обреченный. Беспощадный для государства и вообще для всего сословно-образованного общества, он и от них не должен ждать для себя никакой пощады. Между ними и им существует или тайная, или явная, но непрерывная и непримиримая война не на жизнь, а на смерть. Он каждый день должен быть готов к смерти. Он должен приучить себя выдерживать пытки.- впору сделать это моей ежедневной молитвой, раз уж молиться нам более некому. И я прекрасно понимаю, что обречен, и смерть не так уж страшна в двадцать семь лет. Молодым умирать не страшно, ничего не страшно, если есть за что. Я должен выполнять свою работу, какие бы пытки она не означала, значит, пытки должны стать моим успокоительным, а не моим кошмаром. Взрастить в себе самые звериные черты характера, как пишет столь любимый здесь Фрейд, приготовиться к смерти, что она, в конце концов? Ничто, всего лишь досадная помеха для исполнения моего долга. Ее можно жаждать, обжигая себя все новыми предательствами, я смог однажды, это придется сделать и вновь, не так уж и сложно шагать по трупам, нужно только суметь сделать первый выстрел. Природа настоящего революционера исключает всякий романтизм, всякую чувствительность, восторженность и увлечение. Она исключает даже личную ненависть и мщение. Революционная страсть, став в нем обыденностью, ежеминутностью, должна соединиться с холодным расчетом. Всегда и везде он должен быть не то, к чему его побуждают влечения личные, а то, что предписывает ему общий интерес революции. И пусть революция сейчас уже устарела, суть остается неизменной. Почему я ничего не чувствую? Потому что так надо. Моя чувствительность закончилась вместе с моей прежней жизнью, когда мне пришлось переродиться для пользы моего дела, и если понадобится, я сделаю это еще раз. Даже эта девушка при соответствующей обработке может послужить мне на пользу, и этот вопрос тоже достоин рассмотрения.
Немцы хотят сделать из себя сверхлюдей, в этом я солидарен с ними, за такую цель имеет смысл бороться. Но идеология, которую они избрали себе, изначально гнила, равно как и потуги англичан к демократии. Рабство, правда в более скрытой форме, присутствует и в демократии. Экономической основой западной идеологии «свободы» является капитализм.  А его главная цель – заставить людей приобретать все больше для удовлетворения все возрастающих потребностей и для наполнения кошельков ненасытных предпринимателей. Люди капиталистической демократии – те же зомби, но рабы не смерти, а кошелька. Они действительно не боятся смерти, они не верят, что конкретно с ними может случиться что-то плохое.  С кем-то там, далеко – сколько угодно, а здесь нет.  Демократия действует гораздо хитрее. Сейчас вы молоды, красивы и богаты,- говорят людям с телеэкранов день и ночь,- потому, что вы зарабатываете деньги. Чем больше денег вы заработаете, тем лучше. Чем больше у вас денег, тем больше возможностей. И тем больше прав для свободной реализации этих возможностей. Все просто: есть деньги – есть права, свободы и привилегии. Нет денег- человек превращается в отверженного.  А это сегодня гораздо хуже смерти.  Главный манипулятор сознания в демократическом обществе – страх потерять работу, потерять доход. А дальше все идет по хорошо знакомому, накатанному пути. Ради того, чтобы не потерять права, доходы, - ради этого человек готов идти по головам, делая себе карьеру. Чтобы остаться на плаву, он готов продать и предать кого угодно. И все так же он раболепствует перед начальством , лишь бы его не уволили, что означает лишение всех прав и привилегий. Все то же угодничество и заискивание, и тот же страх. Какой бы идеей не прикрывался режим, основа будет одна и та же. Извращенная демократией форма тоталитаризма, на мой взгляд, гораздо страшнее сегодняшней германской действительности,  потому что при непомерных возможностях современной науки и техники стать властелином мира очень легко. Стоит только завладеть мировой экономикой, разжечь всюду войны для погашения собственных долгов и открыто бороться за якобы «демократические» принципы. Что сейчас и делается. В том, что назревает, Германию могут просто перемолоть, как труху, и выбросить на свалку истории, выжатую и обесчещенную, и никакой Гитлер уже не поможет. Оно все сгниет, то, что они мечтают воплотить, и окажется напрасным учение о  сверхчеловеке, потому что с запада придет мелочь, мнящая себя властелинами мира, а колосса растопчут, задавят числом, этого нельзя допустить. Их спасет только наше дело, только общество равных приведет людей к абсолютному счастью, ничем не омрачаемому. Поэтому моя страна выдержит все, поэтому мне жаль людей, среди которых я живу и которыми играю ради своего выигрыша.
Задумавшись, Кобра не сразу заметил деловито бегающую по столу мышь, увидев, попытался прибить ее, но она успела сбежать. Он обернулся, девушка, не обращая внимания на его погоню за грызунами, продолжала крепко спать. Черт, завтра он пойдет на рынок за мышеловкой!
6.
В декабре 1933 года Харро приехал в Варнемюнде, небольшой курортный район Ростока, на побережье Балтийского моря. Море зимой не замерзало, снег лежал на пляже, подходя вплотную к черной бездонной воде, ледяной и грязной, от сливаемого туда топлива и бензина. В трех милях от берега, на рейде стояли корабли флотилии, дальше по берегу строились верфи и сухие доки для ремонта, на вооружение принимались одни из первых подводных лодок, вызывавшие сенсацию среди репортеров. Из подвешенных на каждом столбе репродукторов звучал голос Гитлера, выступавшего с докладом о необходимости улучшения состояния оборонной промышленности в связи с усилением угрозы, исходящей от западного мира. В моду вошел цвет хаки, весь Берлин оделся в мутную солдатскую зелень, мать Харро, пламенная фашистка, перекрасила в хаки своего лабрадора, войдя в бешеную популярность после премьеры нового спектакля. Падкий на актрис Геринг отослал ей громадную корзину белых роз, стоявших в доме на самом видном месте. По протекции всесильного начальника гестапо Харро и направили сюда, на курсы летчиков-наблюдателей, приняв его на обучение практически без экзаменов.
Учеба давалась ему достаточно легко, в это время он увлекся языками, просиживая скучные ночи за словарями. В Варнемюнде обучалось много иностранцев, преимущественно голландцев и австрийцев, голландский привлек Шульце-Бойзена своей певучестью и широтой, которую трудно найти в строгом и чеканном немецком. Обожая отдаваться до конца любому занятию, Харро написал на спор пятидесятистраничное исследование об идиомах голландского языка, чем выиграл сотню рейхсмарок и славу первого зануды Варнемюнде. Кроме аэродрома и моря зимой смотреть здесь было нечего, в отсутствие сезона курорт превращался в свалку, посреди которой высился построенный еще в конце девятнадцатого века маяк на скалистом утесе. Камень под ним просел под постоянным натиском морской воды, маяк накренился и местные остряки нередко сравнивали его с Пизанской башней, завлекая таким образом немногочисленных туристов. Вырвавшись из Ростока в мае 1934 года, он без особых помех поступил  на службу в отдел  связи Министерства авиации на давно замоленное его матерью у Геринга место. Геринг подписал приказ о его назначении в особом порядке без отсылки на комиссию по проверке благонадежности. Мария-Луиза Бойзен в красках расписала своему поклоннику глупые бредни, забивавшие голову ее мальчика в юности и заверила, что тюремное заключение вполне излечило его от сумасшествия. Доказательством этого должно было стать торжественное вступление Харро в НСДАП, но он в резкой форме отказался это делать, что породило в семье новый раскол. Отец, Эдгар Эрих публично отрекся от сына, вычеркнув имя того из завещания, приготовленного на крайний случай. Мария-Луиза отправила Харро холодное письмо с извинениями за резкость отца и попросила впредь связей с их семьей не иметь. В конце письма, однако, была нацарапана приписка с уверениями в горячей любви и раскаянии, и мольба о прощении, и просьба беречь себя, это она особенно просила от сына. Харро хотел было сжечь письмо, но, не решившись, только запер его в ящик своего стола.
30 января 1934 года, в первую годовщину пребывания в должности канцлера, Гитлер официально завершил выполнение поставленной задачи принятием декрета о реорганизации рейха. Народные ассамблеи в землях были упразднены, суверенные права земель переданы рейху, все их правительства подчинены центру, а губернаторы - непосредственно рейхсминистру внутренних дел. Как объяснил министр внутренних дел Фрик, "отныне земельные власти становятся всего лишь административными единицами рейха".
Предприниматели могли быть довольны: щедрые вложения, которые многие из них делали в кассу национал-социалистской немецкой рабочей партии, начали окупаться. Но для полного преуспеяния капиталу требовалась определенная стабильность общества, а ее не было, потому что весной и в начале лета в Германии царил беспорядок: по улицам слонялись оголтелые банды в коричневых рубашках, арестовывая, избивая, а иногда и убивая кого им вздумается, в то время как полиция равнодушно наблюдала за происходящим. Судьи были запуганы, им приходилось опасаться за собственную жизнь, если они выносили приговоры штурмовикам даже за хладнокровное преднамеренное убийство. Как говорил Геринг, фюрер - это и есть закон.
26 января 1934 года, за четыре дня до встречи Гитлера с депутатами рейхстага по случаю первой годовщины его прихода к власти, было объявлено о подписании сроком на десять лет польско-германского договора о ненападении, дружбе и границах.
Выступая 30 января 1934 года в рейхстаге, Гитлер мог взглянуть на истекший год как на год свершений, не имевших аналогов в истории Германии. За какие-то двенадцать месяцев он низверг Веймарскую республику, заменил демократию личной диктатурой, ликвидировал политические партии, кроме собственной, разгромил органы самоуправления земель и их парламенты, разрушил федерацию, объединил рейх, уничтожил профсоюзы и всякого рода демократические организации, изгнал евреев с государственной службы, запретил врачам и адвокатам еврейской национальности заниматься частной практикой, отменил свободу слова и печати, лишил суды независимости и "унифицировал" под властью нацистов политическую, экономическую, культурную и общественную жизнь народа древней цивилизации.
Всеми этими "достижениями" и решительными действиями на международной арене, приведшими к выходу Германии из сообщества наций в Женеве и продемонстрировавшими ее упорное стремление добиться равенства с великими державами, Гитлер снискал себе, как показали результаты референдума и выборов, поддержку подавляющего большинства немецкого народа.
Кобра на волне разгорающихся противоречий между тремя силовыми структурами –СА, СС и гестапо, подал заявление на прием в ряды СС вслед за Лутцем. С 1934 года он вел свой дневник, ход довольно опасный тогда, но необходимый. Кобра, оказавшись в гуще событий, искал почву для себя, пытаясь разобраться в происходящем. В дневнике, набитом вырезками из газет и записанными на память выдержками из проходящих через него протоколов, он писал:
-«Рем, шеф СА, первым употребил выражение "вторая революция" и призвал приступить к ее свершению. Левых нацисты уничтожили, зато сохранили правых: крупный промышленный и финансовый капитал, аристократию, юнкеров-землевладельцев и прусских генералов, прочно державших армию в своих руках. Рем, Геббельс и другие "радикалы" движения хотели и их ликвидировать. Рем, отряды которого насчитывали теперь около двух миллионов (в двадцать раз больше, чем солдат регулярной армии), так прямо и заявил:
"Первая победа на пути германской революции одержана... СА и СС, на которых возложена великая миссия продолжателей германской революции, не допустят, чтобы ее предали, остановив на полпути... Если товарищи полагают, что национальная революция слишком затянулась... и в самом деле настало время кончать ее, превратив в национал-социалистскую... Мы должны продолжать борьбу с ними или без них, а если потребуется - и против них... Мы - неподкупные гаранты окончательной победы германской революции". И этим сильно восстановил против себя Гитлера, считающего вторую революцию невозможной и нереальной в условиях пока еще относительно слабой его власти. Это он дал ясно понять 1 июля в речи, обращенной к главарям СА и СС. "Чего сегодня не хватает Германии, - сказал он, - так это порядка... Я буду беспощадно пресекать любые посягательства на существующий порядок и всякие разговоры о второй революции, которая привела бы только к хаосу".  Что бесит СА? Уличные банды, штурмовики, разбогатевшие на мародерстве и потасовках почуяли прелесть борьбы с капитализмом, у которого столько много можно забрать, они решили подчинить себе уже и Гитлера, чтобы он сделал их костяком будущей армии. Теперь они видят, что новое правительство отодвигает их, сделавших своими руками нацизм, на второй план, с ними не желают считаться. А СС все еще подчинены им, так же как и гестапо пока еще. Брожения идут с лета прошлого года, сейчас у нас июнь 1934, самое удачное, похоже, время для удара, и именно для него мы стягиваем наши силы в Берлин».
Против Рема объединились два сильнейших противника - Геринг и Гиммлер, 1 апреля Геринг назначил Гиммлера, шефа СС, которые тогда еще входили в состав СА и подчинялись Рему, шефом прусского гестапо, после чего Гиммлер немедленно приступил к созданию тайной полицейской империи. Геринг, которого Гинденбург произвел в августе 1933 года в генералы от инфантерии, хотя тот был министром авиации, с радостью сменил неказистую коричневую форму СА на более элегантный мундир нового ведомства. Перемена формы была символична: как генерал и выходец из семьи военных, в борьбе с Ремом и СА он быстро принял сторону армии. Чтобы обезопасить себя в этой "войне джунглей", Геринг, кроме того, сформировал личные полицейские силы численностью несколько тысяч человек, выгодно расквартировав их с точки зрения стратегии возможной борьбы в Лихтерфельде, на окраине Берлина, в казармах бывшего кадетского училища, где когда-то началась его военная карьера.
Но до последних недель июня Гитлер еще колебался отдавать приказ о чистке СА, перед которыми, возведшими его к власти, он был в неоплатном долгу. Последней каплей стал страх перед еще действующим президентом Гинденбургом, давно подумывающим объявить в стране чрезвычайное положение и передать власть военным. Значит нужно было задабривать поддерживаемую президентом армию и приостанавливать революцию, о продолжении которой так мечтал Рем. Армия требовала крови, но не хотела пачкать свои руки, перекладывая ответственность на СС. В газетах появилась растиражированная статья генерала фон Бломберга, в которой прямо говорилось, что армия пойдет за Гитлером, если он останется на ее стороне.
28 июня, в четверг, Гитлер отправился из Берлина в Эссен на свадьбу местного гауляйтера Йозефа Тербовена. Само это путешествие и цель, ради которой оно совершалось, едва ли давали повод думать, что он считал драматические события неминуемыми. В тот же день Геринг и Гиммлер приказали отрядам специального назначения СС и полиции Геринга быть наготове. Поскольку Гитлер был в отъезде, они считали возможным действовать по своему усмотрению. На следующий день, 29 июня, фюрер совершил поездку по трудовым лагерям Вестфалии, а во второй половине дня поехал в Годесберг на Рейне, где остановился в прибрежной гостинице, владельцем которой был его старый товарищ по партии Дризен. В тот же вечер в Годесберг прибыл Геббельс, который прежде колебался не зная, к какому лагерю примкнуть (он тайно поддерживал связь с Ремом), но теперь наконец сделал выбор. Из Годесберга по телеграфу ушла информация Карлу Эрнсту, начальнику СА в Берлине. В это время, ночью в одиннадцать часов, 28 июня, он ужинал в кафе «Тьерре» на Веспертштрассе, там он раньше служил вышибалой. С ним был его друг, Вернер Хуфт, признанный гомосексуалист и знаток вин.
В одиннадцать вечера по тревоге были подняты два отряда СС в районе западного Берлина. На штурм кафе «Тьерре» отправили восемь человек Эрнста Рихтера. Зачистка началась в пятнадцать минут двенадцатого. Большинство посетителей кафе успели уйти через черный ход, несколько человек было убито шальными пулями, выбившими стекла в заведении. Карл пытался защищаться, но один «вальтер» стоил немногого. Команда Рихтера выволокла раненого начальника СА на улицу, к стенке у задней двери кафе вместе с Хуфтом и расстреляла без объяснений и промедлений. Карл до конца был уверен, что мятеж начали ультраправые, даже падая на траву у стены, он успел крикнуть «Хайль Гитлер»! Массовые расстрелы штурмовиков с 28 по 30 июня прокатились по всей Германии, оборвавшись убийством главы СА, Рема.
Рихтер, завоевавший в уличной бойне себе наградное кольцо СС «Мертвая голова» за показательные и образцовые расстрелы штурмовиков, твердо усвоил главное правило –не доверять никому. Уже в это время в его личный сейф легло досье на его благодетеля Лутца, единственного, кто знал, что Рихтер является евреем по национальности. Собирая компрометирующие сведения, Рихтер иногда с трудом сдерживал улыбку: Лутц не раз намекал на шантаж своего подчиненного, вынуждая того делать самую грязную работу за него, что бы он сказал, узнав, что Рихтер никаким евреем не является? Впрочем, тут вариантов особо не было. Также он собирал досье на нескольких своих непосредственных подчиненных, прекрасно зная, что такие же  материалы готовятся и против него, как и против всех. Евреев с 1933 года начали постепенно объявлять вне закона, Лутц получал прекрасный рычаг для управления зарвавшимся сотрудником, а Рихтер впервые начал всерьез опасаться за свою жизнь. Тогда он решил использовать блеф.
Фридрих Лутц, ведший в недавнем времени дело по коммунистической ячейке в Берлинском университете, имел жену и маленькую дочь, Кристину. С осени 1934, Рихтер частенько наведывался к ним, утвердившись вскоре в правах желанного гостя. Перспективный офицер СС, протеже штандартенфюрера Лутца, мог сослужить ему хорошую службу, Фридрих прекрасно знал, чего тот боится больше всего на свете. В ноябре Рихтер предложил Лутцу выбраться за город после продолжительной командировки. Вывезя полковника на берег Шпрее, недалеко от столь любимых рыбаками берлинских затонов, он молча показал тому досье на него самого. Лутц только рассмеялся.
-Я вижу, вы решили начать копать под меня, Эрнст,- насмешливо проговорил он.- Это по меньшей мере глупо, вам так хочется потерять вашу должность?
-Мне хочется ее повысить, штандартенфюрер,- без улыбки отозвался Рихтер.-  Как вам известно, Гиммлер сейчас в городе, и это досье может сегодня же быть у него.
-Через мою голову, вашего непосредственного начальника? И как? –Лутц со скучающим видом уставился на несущуюся мимо реку.- Может, вы привезли меня сюда, чтобы убить и сбросить мой труп в воду? Право, Эрнст, это слишком прозаично.
-Согласен, поэтому мы здесь только, чтобы я мог вас предупредить. В вашем досье не так много материалов,  но есть один весьма любопытный факт. Ваша жена, Ева Меннерс, дочь известного еще до инфляции банкира, не так ли? –вкрадчиво заговорил Рихтер.- Тогда вы работали в его банке и есть сведения от верных мне людей о 200 тысячах марок, осевших в вашем кармане после сделки по обороту оружия, в результате чего его было закуплено недостаточно и в самое тяжелое время войны, в октябре 1918, пятый стрелковый полк, в котором служил, кстати, ваш отец, остался без боеприпасов. Банкир тогда застрелился, а вы женились на его дочери, выдержав срок двойного траура по вашему и ее отцам.
-Не понимаю, какое отношение это имеет сейчас ко мне? –недовольно спросил Лутц.- Каким путем это может меня запугать?
-Но вы же не отрицаете наличие этого факта, да и трудно отрицать документы, имеющиеся у меня,- холодно ответил Рихтер.- А факт подобного мошенничества расценивается как сотрудничество с врагом, штандартенфюрер. У меня есть информация, что вы тайно встречались в 1918 в Киле, где тогда жили, с представителем Антанты, сокрытие этого означает прямое предательство. Вы думаете, СС потерпит предателя в своих рядах?
-А еврея, вроде вас? – парировал Лутц.
-Представьте себе, я знал, что вы это спросите.- процитировал Лутцу его же слова из давнишнего допроса Рихтер. –То, что я еврей, знаете только вы, что мне мешает при малейшей угрозе с вашей стороны сейчас прострелить вам голову, поехать в ваш кабинет, взломать сейф, изъять свое личное дело и заменить его на более удобное для меня? Вы сами не хотели огласки, вы приняли к себе представителя враждебной нации, и я при допросе тоже могу повернуть это против вас. То, что мы сейчас здесь, вы можете расценивать, как акт моего милосердия, я не бегу сдавать вас, я предлагаю решить дело миром.- С этими словами Р ихтер протянул Лутцу заряженный пистолет.- Ваше оружие у меня, ваша жена дала его мне, опасаясь за ваш буйный нрав, когда вы напиваетесь, видите ли, я ей сказал, что мы едем на дикий отдых. А машина моя, хоть и служебная, и водитель мой человек, так что я не советую сейчас пытаться меня застрелить. Ну так что, штандартенфюрер, мне убить вас именем свободного Третьего Рейха или предоставить вам милость самому избавить себя от страданий?
Лутц понял, что его прижали к стенке. Он злобно посмотрел на Рихтера, у того на лице не отражалось ничего, кроме, пожалуй, скуки, которую три минуты назад чувствовал он сам. Рихтер не стремится убить его сам, опасаясь, что на оружии могут остаться отпечатки или что-то еще. Дело уже есть и полностью  сфабриковано, но так и так ему не оправдаться –принять на работу в СС еврея уже означает предательство плюс то его давнее воровство, раскопанное Рихтером неизвестно откуда. Он взял пистолет и приставил к виску.
-Вы оказались способным учеником, Эрнст,- мрачно сказал он,- и хорошо усвоили урок, который я дал вам, допрашивая вас по делу коммунистического журнала. Хайль Гитлер! –он спустил курок, Рихтер брезгливо отошел на шаг назад. Теперь оставалась черная работа по уничтожению тела, которую мог выполнить шофер под прицелом пистолета хозяина. Молодой веснушчатый парень, Вилли Файльхен был расторопным слугой, но брать его сюда было ошибкой Лутца, решившего лишний раз перестраховаться. Рихтер застрелил его по той же причине, спрятав тела в глубоком затоне. Всплыть оттуда, из застойной помойной воды, вязкой как резина от стекающих сюда отходов свалки, кишащих известью, растворяющей человеческую плоть за три с половиной часа, им было не суждено. Покончив с зачисткой, Рихтер тщательно осмотрел свою шинель на предмет попадания на сукно капель крови и грязи и, убедившись, что все в порядке, поехал сообщать фрау Лутц печальную весть о падении ее пьяного мужа с обрыва в реку, естественно, течение унесло его, труп искать бесполезно. Свое личное дело он вытащил из сейфа полковника на следующий день, подменив содержащиеся там сведения о еврее Максе Вайсмане на историю жизни активиста НСДАП Эрнста Рихтера.
Чуть позже он лично доложил о недостойном поведении Лутца заступившему на его место Людвигу Пихту, раскрыв того, как предателя и предоставив безупречно подделанные документы. О себе, как о еврее, он умолчал, сделав упор на преступные связи покойного. Подобное рвение обеспечило ему к 1935 году звание оберштурмфюрера СС и славу беспринципного карьериста, такого же, как почти все в его ведомстве. О внезапном появлении из небытия реального Эрнста Рихтера и тем более Макса Вайсмана он не беспокоился, если эти люди и существовали, то уже давно гнили в могилах. Примерно в это же время он отправил остававшуюся с ним Розу на курсы машинисток, несмотря на ее сопротивление.
В 1934 году в СС в отдел, где служил Рихтер, был принят также пришедший сюда из гестапо Вилли Леман. Из Центра Кобре пришло указание наладить связь с Леманом, сотрудничавшим с ними с 1929 года. Энергичный и крепкий человек, Леман, продолжая служить в гестапо, хоть и в новом чине, сообщил Рихтеру о своем связном, Василии Зарубине, и задании добыть тексты телеграмм гестапо для дешифровщиков НКВД. От Кобры требовалось прикрытие и допуск для Лемана к кодам телеграмм. В короткий срок задание удалось выполнить, в Центр ушло донесение о создании связи между двумя агентами и постепенном развертывании сети резидентуры в СС. Зарубин утвердился в роли связного Лемана, Роза Гесер, устроившаяся машинисткой на телеграф, стала связной Рихтера. 
7.
Летом 1935 года, в самый разгар сезона, в Бранденбурге, на озере Гроссдёльнер проходила парусная регата. Территорию для яхт предоставил хозяин озера Герман Геринг, отстроивший в соседнем лесу Шорфхайде собственное поместье Каринхалл. Комплекс зданий, выполненный из привезенного с южных рудников камня, по утрам полностью освещенный неярким солнцем, производил впечатление, как того и хотел его владелец. Поместье располагалось в лесу, на двух невысоких холмах, между которыми в полумиле друг от друга находились два рукотворных озера достаточно больших размеров – Гроссдёльнер и Вуккерзее. Своим гостям Геринг мог предложить рыбалку, по его приказу в озерах разводили зеркальных карпов, пугавших потом наблюдателей своей доступной глазу анатомией, по берегам озер проложены велосипедные дорожки, а в рощицах, сбегавших по холмам вниз к воде –тропинки под дикую природу. Сейчас на причале толпились люди, провожая спортсменок к выстроившимся в ряд у самого берега узким длинным, точеным яхтам, сверкавшим на солнце отполированными водой боками. Паруса были еще подобраны, чтобы не мешать при отплытии, распорядитель стоял на краю мостков с изящным рогом в руке, готовый дать сигнал к началу гонки. На регату собрались почти все сливки местного общества, благоговевшие перед добродушно улыбавшимся Герингом, который успевал посылать пронзительные взгляды напряженно смеющимся на камеру спортсменкам. В заплыве участвовало шестнадцать яхт, лучшие потом будут соревноваться уже на большой воде Балтийского моря, куда отправятся в августе. Солнце жгло оголенные плечи девушек, хоть и смазанные кремом против загара, на многих яхтах чернела эмблема свастики, как знак принадлежности их хозяек к высшему кругу. Провожающие в легких летних костюмах, в полувоенных френчах, женщины в светлых платьях наперебой гудели, как растревоженная стая мух в жару. У самой воды было прохладно, скрипящие и покачивающиеся на воде яхты, пришвартованные к берегу, вызывали у самых нервных дам головокружение, их уводили под тент чуть дальше от причала, где стояли столики для фуршета после регаты.
Неподалеку от Каринхалла, за холмами, находился еще замок Шварцвальд, потомственная резиденция графов цу Эйленбург унд Гертефельд. Графиня была замужем за профессором искусствоведения Гольштейном, и сегодня семья в полном составе стояла на причале, подбадривая и настраивая на победу свою дочь, Либертас Хаас-Хайе, двадцатидвухлетнюю пепельную блондинку высокого роста с пронзительными большими светло-серыми глазами. Либертас вела свою яхту «Larus», названную в честь чаек, частых гостей Гроссдёльнера, сейчас она стояла около маленького корабля, белого, узкого и маневренного.
Семья Харро также приехала на регату. Мария-Луиза упрямо следовала своему плану сделать из сына светского льва, он, повинуясь ее воле, делал вид, что исправился и мирно беседовал с бранденбургской богемой, со скучающим видом поглядывая на застывшие в ожидании яхты. Прозвучал звук рога, и корабли рванулись вперед, распустив паруса. Одна яхта – одна спортсменка. Харро в мореплавании не разбирался, хоть его отец и служил теперь в кригсмарине, предпочитая свою авиацию. С его места были видны летящие по волнам белые, красные, оранжевые, синие птицы, на которых покачивались, уворачиваясь от ударов бурунов и резкого попутного ветра, тонкие фигурки девушек, бесстрашно руливших яхтами. Стройные и одинаковые у причала, в воде маленькие кораблики показали себя по-разному. Большая синяя яхта оказалась неповоротливой, ее наездница явно не справлялась со слишком громоздким рулем. По плану яхты должны были вереницей пройти перед гостями Каринхалла, а затем, дав полукруг, вернуться к причалу, но синяя и желтая яхты отстали сразу, вперед вырвалась красная яхта, естественно названная «Пламя», ее нос к носу преследовали корабль под черным парусом «Фрейя» и белая «Чайка». Харро, в бинокль наблюдая за своей фавориткой «Чайкой», привлекшей его стремительностью хода, увидел напряжение и волевую улыбку на лице правившей яхтой спортсменки. Девушка уверенно вела свой кораблик по четкому маршруту, уже вырываясь вперед, но тут красная яхта подрезала ее сбоку, выйдя на финишную прямую и подкатив к причалу, как норовистый конь, обдала стоявших слишком близко волной брызг и красным пламенем сверкнувшего на утреннем солнце корпуса. Следом на прикол встала «Чайка», затем подошла «Фрейя», чья наездница гордо прошествовала мимо толпы, пытаясь скрыть написанное в глазах разочарование и раздражение. Зрители аплодировали победительнице, смуглой уроженке Мюнхена, дочери известного авиаконструктора, Эльзе Линдт, бросившей идти по стопам отца и выбравшей путь капитана морского судна. Скоро ей предстояло ехать в Варнемюнде на заключительный этап регаты. Последней на берег сошла Либертас, радостно улыбаясь встретившей ее матери.
-Госпожа Чайка позволит скромному офицеру взять у нее автограф? – обернувшись девушка увидела улыбающегося Шульце-Бойзена.
-К несчастью у меня нет бумаги, - ответила она, подняв на него задорные смеющиеся глаза,- но я с радостью скажу скромному офицеру, как он напугал своим появлением бедную девушку. И в отместку должен хотя бы представиться!
-Харро Шульце-Бойзен к вашим услугам,- ответил тот, любуясь переливами солнечного света в ее еще немного влажных после озерной гонки волосах. –А вы наверно Лорелея из старой песни, раз так умело завлекаете бедных встречных путников?
-Почти угадали,- отозвалась девушка,- Меня зовут Либертас, моя семья живет тут за лесом и вечерами я часто прихожу сюда, встречать закат на озере. Правда путников здесь немного, и все они едут в Каринхалл,- добавила она. –А мы больше ценим уединение.
-И гонки на яхтах,- усмехнулся Харро.- На что я не любитель воды, но даже меня заворожила ваша борьба со стихией. Как вы этому научились?
-Я с детства не расставалась с яхтой,- польщенная неподдельным восхищением ответила Либертас,- увы теперь время пришло. Матушка считает регату пустой забавой.
-Так же как мой отец считает авиацию напрасной тратой времени,- отозвался Харро,- позвольте предложить вам свою руку, Либертас, и проводить к накрытому столу. Кстати, по-латыни ваше имя означает свободу, интересно кто вам его дал?
-Имя выбрал отец, ну а я не разочаровалась в этом выборе до сих пор.
Фуршет был уже в разгаре, гости оживленно переговаривались друг с другом. Говорили в основном о регате, но на свет быстро всплыла волновавшая всех тема политики. Харро с горечью нацепил на лицо улыбку, едва речь зашла о новом докладе фюрера о состоянии немецкой экономики на совещании в Брюсселе. Геринг одним своим присутствием не позволял отзываться о докладе иначе как в самом восторженном виде.
-Немцы для Европы сейчас стали людьми второго сорта,- говорил Геринг, удобно устроившись в поставленном для него широком кресле. В путче 1924 года он был ранен в бедро, спасаясь от болей начал колоть себе морфий, вызвавший его ненормальное ожирение. Впрочем, оно не замечалось, скрытое его костюмом и особенно его голосом, заставлявшим присушиваться к себе. Он был сторонником запрета прусского ландтага, к референдуму о котором примкнула в свое время КПГ, и с тех пор питал отвращение ко всему прусскому, являясь к тому же гауляйтером этой земли. –Нас выгнали из Женевы, на нас косо смотрят в Брюсселе, откуда я вернулся позавчера. После заключения договора с поляками на нас смотрят, как на сумасшедших, после введения в строй четырех субмарин и нового «Мессершмита», мы стали темной лошадкой Европы. Для возврата наших позиций нам нужно выйти из тени. Я ездил в Бельгию улаживать вопрос с Олимпиадой в следующем году, они планируют ее перенести. Четыре года назад мы выиграли право на проведение Игр в Берлине, сейчас их беспокоят наше человеколюбие и сознание нашего долга перед европейцами. Интересно, какой долг у нас перед ними, когда вспоминаешь какой долг у них перед нами. Пришлось провести четыре часа переговоров, чтобы американская делегация согласилась прислать свою команду к нам, при этом они так хотели придраться к еще недостроенным объектам, увы не получилось, какая досада! – он раздраженно поморщился. Профессор Гольштейн, внешне полная противоположность Геринга, сухой и поджарый, предложил тост за фюрера, все единогласно осушили бокалы.
-Но с 1933 наше положение на мировой арене улучшилось,- гордо проговорил Гольштейн. –Я могу даже процитировать речь фюрера от 17 мая 1933 в рейхстаге, как депутат нижней палаты я находился там и был поражен ответом фюрера на предложение США пойти на всеобщее разоружение. "Предложение, внесенное президентом Рузвельтом, о котором я узнал вчера вечером, заслуживает самых теплых слов благодарности германского правительства. Оно готово одобрить такой способ преодоления международного кризиса... Предложение президента - это луч надежды для каждого, кто желает сотрудничать в деле сохранения мира... Германия целиком и полностью за запрещение всякого наступательного оружия, если вооруженные страны в свою очередь уничтожат наступательное оружие... Германия также готова ликвидировать все свои вооруженные силы и уничтожить те небольшие запасы оружия, которые у нас еще имеются, если также поступят соседние государства... Германия готова пойти на любой торжественный договор о ненападении, ибо думает она не о нападении, с о собственной безопасности".
Германия не хочет войны. Война - это "безграничное безумие". Она "приведет к крушению социального и политического порядка". Нацистская Германия не испытывает желания "онемечивать" другие народы. "Нам чужд образ мыслей, характерный для людей прошлого столетия, которые полагали, что из поляка или француза можно сделать немца... Французы, поляки и другие народы - наши соседи, и мы осознаем, что никакие исторически мыслимые обстоятельства не могут изменить эту реальность". Мы хлопали ему почти двадцать минут, на следующий день ему рукоплескала вся Европа, а вот теперь, гауляйтер, вы приносите нам добрую весть о согласии комиссии на проведение у нас Олимпиады, которая поднимет нас на вершину дипломатии!
Геринг кивнул, обрадованный вниманием Гольштейн буквально просиял.
-Я рад, что нашел верного союзника в вашем лице, профессор,- проговорил Геринг,- я вижу в ваших глазах тот же огонь, что горит во мне, и вижу его во всех собравшихся здесь. Предлагаю выпить за то, что в скором будущем наша страна вновь станет великой державой под мудрым руководством нашего фюрера, ведущего нас к покою и процветанию!
-За Германию! За фюрера! – раздался многоголосый крик, счастливые люди начали наперебой поздравлять друг друга. Харро, недоумевая, смотрел на столь буйное проявление чувств, гадая, правда это или же ложь. Господи, как они могут так искусно притворяться, проносилось у него в голове. Или они действительно думают, что эта лживая речь и взятка комитету Олимпиады означают счастье Германии? Нельзя же притворяться вечно, они реально одурманены и не могут понять этого. Я знаю об этой речи фюрера, ее печатали во всех газетах, в самом конце он сказал, что требует равенства вооружений и выведет страну из Лиги Наций, если к его требованию не прислушаются. А в Лондоне сочли, что он прав безоговорочно, можно подумать, они потакают ему, вынуждают заходить все дальше и дальше. Но куда дальше? А потом, когда действия Англии оказались недостаточными, он исполнил угрозу, мы вышли из Лиги Наций, и у нас больше нет рейхстага. И после смерти президента у нас есть только фюрер. "Немецкий порядок жизни бесспорно предопределен на тысячелетие вперед. Эпоха нервозности девятнадцатого столетия нашла свое завершение в наше время. Никакой другой революции в Германии не будет тысячу лет! " Это было сказано на съезде партии в Баварии, теперь это лозунг кучи радиотрансляций. Какая ложь, неужели я только один понимаю глупость подобного шага? Почему в Европе никто не возражает против наших действий, есть же ведь Советский Союз, почему там молчат? Тельман поддерживал связь с Москвой, теперь она прервана и это, на мой взгляд, непростительная ошибка. Харро тряхнул головой, возвращаясь в реальность и сознавая на себе пристальный взгляд стоящей рядом Либертас. Он понимал, что оказался на распутье, слишком погряз в навязанной ему светской жизни. Нужно было что-то делать, нельзя было сидеть сложа руки, но он не знал, как подступиться к своей цели, он не знал, где найти себе союзников. Разговор, между тем, перешел на обсуждение неожиданной акции подполья коммунистов в Мюнхене, ликвидированной за три часа. Харро знал о ней, но понятия не имел, как снестись с товарищами по борьбе, здесь, в Каринхалле, он был в изоляции. Они с Либертас покинули общий стол, подойдя к  соседнему кружку, говорили здесь о том же, огульно облаивая коммунистов.
-Не вижу смысла в акциях подполья,- проговорила победительница сегодняшней регаты, Эльза Линдт,- мы только начинаем строить новый порядок, зачем пытаться его срывать? Это просто глупость!
-Вернее, это измена, фройляйн Эльза,- с улыбкой отозвался подошедший к ним Эдгар Шульце, только что посвященный в капитаны новейшей субмарины,- коммунизм сам по себе явление гиблое.- Отец с усмешкой покосился на сына, предлагая тому сорваться с цепи и вступить в спор. Харро наклонил голову набок, и спросил:
-Но с таких позиций, как глупость, любая идеология может считаться таковой, не так ли? – Он дал себе секунду насладиться произведенным впечатлением. –Впрочем, в чем-то вы правы, отец, как и всегда. Как-то для повышения кругозора я ознакомился с записями русского коммуниста Ленина, он говорил о каком-то давнем восстании в своей стране, сказав, что его участники выступили для народа, но без него. Тельман теперь, даже сидя в концлагере, совершает ту же ошибку. Мы превратили наши массы в обывателей, нашим рабочим нет дела до тонкостей идей, им нужна только хорошая зарплата, умеренный рабочий день и уверенность в завтрашнем дне, и это у них есть. Я был восхищен приказом фюрера о массовом выпуске «фольксвагенов», которые должны стать неотъемлемой принадлежностью каждой немецкой семьи, меня поразила дальновидность этого шага.
-И каждая немецкая семья должна стать образцовой во имя идеи фюрера,- живо откликнулся Эдгар Шульце.- До этого так и не смог додуматься Тельман, слишком оторвавшись от земли в бесплодных мечтаниях, некогда омрачавших и твою жизнь, Харро.
-О, привычки юности смотрятся дешево, едва тебе минет двадцать пять лет,- небрежно усмехнулся Харро. В одном он был благодарен отцу, искусственная  светская жизнь научила его в совершенстве владеть  собой. –Идея может быть полезна, лишь имея под собой твердую почву, а на сегодняшний день в этом преуспели только мы. Мне даже немного жаль коммунистов, фройляйн Эльза, они гонятся за химерой всеобщего равенства, которого нет даже после смерти,- он загадочно улыбнулся.- Ведь даже в аду Данте люди разделены по силе грехов, даже пытки имеют иерархию.
-Но они же люди,- возразила Либертас,- неужели они не достойны хоть толики уважения к себе?
-Какое может быть уважение к государственным преступникам, фройляйн? – раздался сзади новый голос. Харро резко обернулся, едва не столкнувшись с Эрнстом Рихтером. Тот, похоже, только что подошел к ним.
-А, Эрнст, и вы здесь? – улыбнулась Эльза,- мы как раз говорим на вашу любимую тему арестов, казней и доносов или чем там вы еще занимаетесь в гестапо.
Очевидно Линдт давно была признанной девушкой Рихтера, иначе бы ей не сошла с рук такая дерзость. Он тонко улыбнулся в ответ, весело глядя на застывшего Харро.
-Преступление во имя идеи можно объяснить заблуждением,- вступился Шульце-Бойзен за Либертас.
-Такие разговоры изначально бессмысленны, герр Харро.- отозвался Рихтер, чьи глаза, несмотря на усмешку, оставались холодными, как темная ночь. Так же, как и взгляд его собеседника. –Тем более для такого как вы человека, готового расстаться со своими убеждениями под гнетом обстоятельств. Вы произнесли здесь весьма зажигательную речь об идиотской идеологии, которой еще недавно поклонялись, это свидетельствует о вашей решительности и смелости. – в его голосе прозвучал неприкрытый сарказм. –Так когда же вы заблуждаетесь, сейчас или тогда? Или может, вы еще не сделали выбор, на чьей вы стороне? –Слова Рихтера, сказанные при большом скоплении людей, походили на бред сумасшедшего.
-Если вы решили открыто меня скомпрометировать, это не самое удобное место,- парировал Харро. –Я не понимаю, что вам нужно.
-Вы слишком быстро сдались, Харро - с усмешкой отозвался побледневший Рихтер. –Эльза, позвольте украсть вас на танец.- он подхватил девушку под руку, и они растворились в толпе. Рядом с Харро осталась только Либертас.
-Так на чьей вы стороне, герр Бойзен? – вдруг серьезно спросила она.
-На правильной, фройляйн. –отозвался он, глядя на мирно плещущееся озеро перед собой.
Вечером  в Каринхалле графиня  цу Эйленбург унд Гертефельд пела для гостей немецкие песни. Сегодня она была в голосе, Герингу очень нравилось ее пение, он одаривал ее корзинами цветов. Рихтер постоянно находился при Геринге в качестве временного личного адъютанта, для него это была огромная честь. Истосковавшийся по свободе Харро невидящим взглядом сверлил бесстрастное лицо врага, не понимая смысл его слов. Он вынужден притворяться и говорить заведомую ложь, не значит ли это, что он сам уже уверовал в нее? На чьей он стороне, и против кого борется? Его повсюду окружают нацисты, вся его семья преданно служит Рейху, его бывший друг продался режиму с потрохами, даже эта девушка, Либертас, готова смотреть в рот Гитлеру, как тысячи и тысячи других, неужели он становится таким же? И к чему тогда была его клятва, нет, он не забыл ее! Нельзя забыть то, о чем думаешь постоянно, но черт, как ему возобновить работу, как связаться с товарищами, где искать поддержку?! Он устал метаться между огней, с кем тут можно хотя бы поговорить? О как немилосердно они здесь скучны, они обучены твердить свою ученую чушь про фюрера, как попугаи, не в силах высказать собственное мнение, да и есть оно у них? Посредственности, дешевые слуги режима. Зачем человек с выдающимися способностями массе посредственностей? Что с ним делать? Человек с выдающимися способностями нарушает социальную структуру бараньего стада. Поэтому люди наиболее интеллектуальные из любых социальных сообществ всегда вытеснялись. Это объясняется тем, что мы, как обезьяны, продолжаем конкурировать. Если среди нас появляется доминантная особь, ее надо немедленно ликвидировать - она же угрожает каждому лично. А поскольку посредственностей больше, любой талант должен быть или изгнан, или просто уничтожен. Это для них коммунизм – человек со способностями, они просто не способны его понять. Деньги, стабильность и машина – больше им ничего не нужно, но есть же какие-то идеалы, они же не могли все исчезнуть? Почему осталась только дешевка?
К нему подошла Либертас, переодевшаяся в роскошное светло-бежевое платье. Он невольно застыл, пораженный ее красотой. Если бы эта девушка еще и могла бы его понять! Она не казалась дешевой и наигранной, но пойдет ли она за ним? Способна ли она стать товарищем, способна ли она на борьбу? Он так не хотел ошибаться в ней! Серо-синие глаза Харро блестели, выдавая напряженную работу мысли, но одновременно в них отражалось искреннее восхищение кружившейся в вальсе Либертас, молча смотревшей на него. А она, воспитанная в залах Музея декоративного искусства, ставшего теперь штаб-квартирой гестапо, получившая лучшее образование, какое только можно найти в Цюрихе и Берлине, что думала она, наблюдая за немного скованным лейтенантом, похоже, напрочь отсутствовавшем сейчас в этой реальности?
8.
26 июля 1935 года в домашней капелле дворца Либенберг, неподалеку от Каринхалла, происходило торжественное венчание внучки графа Филиппа цу Эйленбурга Либертас Хаас-Хайе и лейтенанта люфтваффе Харро Шульце-Бойзена. На церемонию не приглашали слишком большое количество людей, присутствовали только друзья и близкие родственники. Позже Либертас не раз скажет, что это был лучший день в ее жизни, и ее сверкающий взгляд станет вернейшим тому доказательством. Невеста, хрупкая и очень женственная в длинном белом платье, с убранными в узел пепельного цвета волосами, немного неуверенно шла к алтарю, слегка покачиваясь от волнения на изящных тонких каблучках. Она шла, опустив глаза, глядя на усыпанную лепестками алых роз дорожку мелкого белого гравия, так забавно еле слышно шуршавшего под шлейфом ее платья. В талии наряд перехватывал тонкий пепельный пояс, подчеркивавший громадные серые глаза невесты, в которых плескалось счастье с примесью испуга. Герман Геринг, добрый ангел семьи, способствовавший сближению Харро и Либертас, которых с гордостью звал своими детьми, присутствовать не смог, срочно вызванный в Берлин, но прислал цветистое поздравление, где сравнил невесту со златокудрой Лорелеей, пленившей графа Харро, и шутливо предостерегал жениха обижать Либертас, дабы его не постигла участь гейневского персонажа. Харро, ждавший невесту у алтаря, напряженно вглядываясь в ее лицо, скорее отождествлял ее с гордой Бругнильдой, женой легендарного Зигфрида, хозяина  проклятого кольца Нибелунгов. Величественный Рейн, суровая река их неукротимой страны, дал многих героев песен и легенд, но Нибелунгов Шульце-Бойзен предпочитал всем остальным. Либертас с самого начала поразила его широтой и смелостью суждений, не вязавшихся с ее образом покорной ученицы швейцарского пансиона, она превосходно разбиралась в немецкой культуре, проведя детство в залах Музея декоративного искусства на Принц-Альбрехтштрассе, ныне ставшего мрачным пристанищем гестапо. Родители были не против их союза, одобренного самим Герингом, предоставившим им свои охотничьи угодья – замок Либенберг для свадьбы.
Церемония закончилась быстро, счастливые молодожены спешили поскорее убежать с пытливых глаз приглашенных гостей. Уже опустились сумерки, Харро шепотом убедил Либертас улизнуть с праздничного ужина, где завязывали связи их родители, в парк, окружавший небольшой замок. Семь башенок острыми пиками пронзали нежно-голубое вечернее небо, чуть дальше темнел лес, где прятались несколько озер, солнце уже скрылось за верхушками тополей и лип, просвечивая сквозь темно-зеленую листву. Прохладный воздух, не сотрясаемый ветром, чистый и свежий, был так приятен после душной залы, где гремела музыка и не прекращались танцы.
-Ты так уморительно смотрелся у алтаря в своем костюме,- приглушенно смеялась Либертас, переодевшаяся из свадебного наряда в обычное серебристо-серое платье, украшенное цветком алой розы на груди.
-В смысле? – с притворной обидой отозвался ее муж.- Я старался выглядеть чинно и благородно, чтобы понравиться твоим родителям. Видела бы ты, как таращился на меня твой отец, этот старый ворон во фраке! Можно подумать, он отдавал свою дочь первому встречному нищему.
-Ой,- закатила глаза Либертас,- только не начинай про свое родство с адмиралом фон Тирпицем, ты меня окончательно уморишь. Кстати, мой отец от тебя в восторге.
-Ага,- недоверчиво фыркнул Харро.- Как же! Моя мать напела ему, что я протеже Геринга, перспективный офицер и истинный ариец. Так и вижу ее, как она расписывает мои достоинства. Зато ни словом не обмолвилась, что я ни в грош не ставлю ее дорогую НСДАП с ее обожаемым Герингом! Либертас, как ты только не донесла на меня, когда я сознался, что считаю   товарища Тельмана лучшим из людей и имею на плече выжженную в 1933 году свастику за свой журнал?
-Я немецкая девушка, Харро,- ответила Либертас, прижавшись к мужу и задумчиво глядя в высокое летнее небо, под треск сверчков в кустах около тропинки, по которой они шли.- А немецкая девушка всегда следует за своим мужем, и если судьба свела меня с тобой, значит я поддержу тебя во всем. Поверь, Харро, мои слова не пусты, это не глупое бахвальство, и если ты окажешься под обстрелом, я встану рядом, чтобы подавать тебе патроны. Так меня воспитали, так я определила для себя. И, к тому же, я тебя люблю.
-Сказала Либертас в самом конце,- усмехнулся Харро, с обожанием глядя на жену. –А Геринга, который нас познакомил, ты готова предать и выйти ради меня из партии? Ты говоришь, что любишь меня, Либертас, но сможешь ли ты ради этой любви пойти против всех? Сама знаешь,- саркастически съязвил он,- коммунисты не пользуются сегодня особой популярностью в рейхе. Так ответь мне серьезно, я прошу тебя все обдумать еще раз- согласна ли ты изменить свою жизнь ради идеи?
-Хватит проверять меня, Харро,- улыбнулась девушка,- по меньшей мере странно спрашивать подобное уже после свадьбы. Какой ты предполагаешь ответ? Я состою в НСДАП, но выйду из нее по первому твоему требованию, потому что для меня слово моего мужа важнее, чем разглагольствования всех партий этого мира! Коммунистам я сочувствую еще со времен обучения в Швейцарии, сам знаешь. И я с радостью и гордостью клянусь тебе, что во мне ты найдешь верную и преданную идее союзницу и товарища! – Либертас посмотрела на мужа своим особенным, пылким, воспламеняющим взглядом, который он так любил в ней. –Веди меня, и я пойду за тобой!
Шульце-Бойзен резко подхватил жену на руки и закружил посреди пустынной вечерней аллеи заброшенного парка Либенберского дворца, ее радостный смех разнесся под темными деревьями и бездонным сиреневым небом.
С зимы 1935 года в берлинском доме Шульце-Бойзенов на Солнечной алее, 148, начались встречи заново организованного Харро кружка Сопротивления, куда, как мотыльки на свет, слетались его и Либертас друзья и коллеги. Под псевдонимами они отсылали статьи в антифашистские журналы и газеты, распространяли коммунистические листовки в коридорах Министерства авиации, где нашлись сочувствующие Тельману люди. Либертас предложила открыть в их доме салон, вечерами в квартире собирались актеры, художники, скульпторы, убежденные либералы и пацифисты. Многие из них уже пострадали от режима, родственники некоторых попали в концлагеря, других расстреляли. В 1936 году к кружку присоединились многие спортсмены, после ряда скандалов на берлинской Олимпиаде.
К началу испанской войны Харро удалось наладить связь с посольством СССР в Барселоне, куда он через посредницу передал предостерегающее письмо, в результате чего вскоре в районе Барселоны, на территории красной Испании, были приняты меры против намеченных операций войск Франко.
С 1940 года Харро пытался выйти на связь с другими такими группами, но пока безуспешно. На каждом собрании он убеждал слушателей в необходимости вооруженной борьбы, доказывая скучающим литературным и светским львам, что Германия действительно имеет больше оснований для недовольства, чем они предполагали. Его бесило, что многие из них смотрят на него, как на выставленную в зверинце особь нового вида, интересуются коммунизмом только как заграничной диковинкой, и пасуют перед открытым выступлением. Фашизм их не волновал, они вполне удовлетворялись своим шатким положением в сегодняшней обстановке, и не хотели будоражить только-только устоявшуюся жизнь. Но были и другие. Офицеры люфтваффе, которым закрыли дорогу в небо из-за проблем с национальностью или сидящими «на перевоспитании» родственниками, разорившиеся художники андеграунда, которых выставили на улицу ассоциации и объединения нацистского искусства, кинокритики, оставшиеся без кино, которое можно было бы критиковать – все они видели в коммунизме выход, воспламенялись под словами Харро и готовы были пойти за ним.
-Мы, коммунисты, являемся единственной партией, которая ставит своей целью свержение империализма и освобождение народов от власти финансового капитала. Поэтому мы  должны призвать трудящиеся массы Германии бороться прежде всего против врага в собственной стране за свержение капиталистического господства и за установление Советской власти в Германии, чтобы разорвать Версальский мирный договор и ликвидировать его последствия.
Фашисты (национал-социалисты) утверждают, будто они являются "национальной", "социалистической" и "рабочей" партией. Мы отвечаем на это, что они представляют собой антинародную, антирабочую, антисоциалистическую партию, партию крайней реакции, эксплуатации и порабощения трудящихся, партию, которая стремится отнять у рабочих все то, чего не могли у них отнять даже буржуазные и социал-демократические правительства. Их партия – это партия разбойничьей, фашистской диктатуры, партия восстановления режима юнкеров и офицеров, партия восстановления многочисленных германских князей в их "наследственных" правах, партия восстановления офицеров и высших чиновников в их чинах и должностях.- горячо говорил Харро, напряженно всматриваясь в собравшихся у него людей. Перехватив взгляд мужа, Либертас ободряюще улыбнулась.-  Только мы, коммунисты, против всякого сотрудничества с буржуазией, мы за революционное свержение нынешнего капиталистического общественного строя, за отмену всех прав и привилегий господствующих классов, за ликвидацию всякой эксплуатации!
-Но позвольте,- возразил Вальтер Кох, скрипач берлинской Оперы, живший теперь на пособие по инвалидности, повредив руку на  токарном станке. Из театра его выгнали полтора года назад.- Разве в вопросе с прусским ландтагом КПГ, чьи идеалы мы исповедуем, не пошла в одной упряжке с фашистами? Столь "внезапный", на первый взгляд, зигзаг 21 июля вовсе не упал, как гром с ясного неба, а был подготовлен всем курсом последнего периода. Что германская компартия руководится искренним и горячим стремлением победить фашистов, вырвать из-под их влияния массы, опрокинуть фашизм и раздавить его, в этом, разумеется, не может быть сомнений. Но беда в том, что тельмановская бюрократия, чем дальше, тем больше стремится действовать против фашизма его собственным оружием: она заимствует краски с его политической палитры и старается перекричать его на аукционе патриотизма. Это не методы принципиальной классовой политики, а приемы мелкой конкуренции. Разве этого мы с вами добиваемся?
- Поэтому нам и нужны связи с другими антифашистами,- отозвался Харро,- если мы не хотим повторять прежних ошибок и ошибок наших товарищей, мы не должны действовать в одиночку.
-Хорошо, где же вы, в таком случае, найдете кучу действующих по Германии антифашистских групп? – криво усмехнулся Кох.- Это все равно, что искать иглу в стоге сена, это глупо. Где гарантия, что мы вообще не одни, что остальных уже давно не закрыли в Дахау?
-И где гарантии, что мы сами туда не попадем? – недовольно пробурчал Анджей Краус, чиновник из отдела статистики, подозревавший за собой слежку из-за своего польского происхождения. Не так просто жить в городе, где на каждом шагу развешаны плакаты о поддержании чистоты расы и плодородии истинных ариек! Ариек, превращенных в дойных коров рейха.- На мой взгляд, нас не только мало, мы прежде всего не солдаты, мы не конспираторы.
-Что же вы предлагаете, Анджей? – саркастическим тоном спросил Харро.
-Я предлагаю поискать помощи там, откуда ее не ждут. – спокойно ответил сотрудник отдела статистических исследований. – Нужно наладить связи с гестапо, там должны же быть сочувствующие!
Слова Харро потонули в гуле возмущенных голосов.
-Сочувствующие в гестапо? – взорвался Кох.- Вы с ума сошли, Краус, это же все равно, что идти и просить себя расстрелять!
-Вальтер, я не люблю ваши метафоры, и прошу их ко мне не применять,- звенящим голосом ответил Анджей.- Что плохого в моей идее? Имея знакомых там, мы обретем прикрытие в самом тылу врага!
-Это действительно превосходная идея, Анджей,- задумчиво произнесла Либертас,- проблема только в том, где мы найдем единомышленников в гестапо. Служащие там, как и в СС и СД, проходят тщательный отбор по политической благонадежности. Вы можете предложить чью-то конкретную кандидатуру?
-Нет, фрау Бойзен,- мрачно отозвался Краус,- у меня нет таких людей. Но я могу попытаться их найти.
-Это слишком опасно,- отрезал Кох.- вы обречете себя на бессмысленное самоубийство, и нас подведете под трибунал.
-Думаете, я не выдержу пыток?- ехидно спросил Краус.
-Господа, успокойтесь,- проговорил Харро,- пустословие, не подкрепленное действием, нам не поможет, это противоречит программе нашей партии. Идея с гестапо абсурдна, я не стану рисковать своими людьми, чтобы за громадные деньги завербовать кого-то там. Предлагаю обратиться в другую сторону, к нашим друзьям, практически создавшим немецкий коммунизм. Нам нужно найти контакт с русскими, господа!
-Ага, как с гестапо.- Кох невесело ухмыльнулся.
-Подождите,- заговорил молчащий до сих пор Клаус Рильке, как и Харро, лейтенант люфтваффе, его товарищ еще по Варнемюнде.- Мою часть отправляли на дружественные учения в Брюссель, там я познакомился с доктором Арвидом Харнаком, он писал там какое-то юридическое исследование. По-моему, доктор сочувствует Сопротивлению и более того, он в 1932 был в СССР. Полагаю, русские не могли его так просто отпустить. Предлагаю написать доктору.
-Я читал диссертацию доктора Харнака,- живо отозвался Харро.- «Домарксистское рабочее движение в США», насколько могу судить, он ярый коммунист еще с конца 20-х. Он и сейчас должен быть в Брюсселе, он там научный советник в министерстве экономики. Итак решено, нужно написать доктору.
Доктор Харнак оказался высоким, начинающим лысеть, мужчиной в очках, временно беспартийным. Получив письмо Харро через Клауса Рильке, он сразу же запросил командировку в Берлин. Они с Харро встретились в парке Тиргартен, на шестой скамейке от входа. Харнак был приятно удивлен существованием в Берлине антифашистского кружка с нерегулярно выходящим, но все же печатным органом, чего была лишена его немногочисленная брюссельская группа.
-Я сотрудничаю с разведкой СССР с прошлого года,- взволнованно говорил он, глядя прямо в глаза Шульце-Бойзену.- мой связной, Александр Коротков, давно просил меня выйти на контакт с другими группами и тут появились вы! Естественно, я не мог упустить такой шанс. Мой оперативный псевдоним Корсиканец, я могу вывести вас на Короткова, думаю, не нужно спрашивать вашего согласия.
-Разумеется,- Харро оглянулся на гуляющих по парку в солнечный апрельский день стариков и совсем еще молодых людей. Неподалеку от них деловито рылся в подтаявшем снегу грязный голубь, еще пара их сидела на статуе обнаженного атлета, громадных размеров. Харнак проследил взгляд товарища.
-Вы тоже считаете нацистское искусство издевательством над эстетикой?
-Не то слово,- улыбнулся Харро,- они превращают нас в безвольное стадо, по слухам, это любимая фраза Геббельса. Доктор, когда вы сможете сообщить обо мне связном?
-Буквально дня через три, герр Харро, не беспокойтесь. Но есть еще кое-что,- доктор замялся.
-В чем дело, доктор?
-Видите ли, в ноябре прошлого года, Коротков попросил меня установить контакт с работающим здесь нелегалом, но мне не удается на него выйти, он, вероятно, слишком умело маскируется. Думаю, вам будет легче связаться с ним, он постоянно работает здесь, в Берлине. Считайте, это задание станет вашей проверкой, нам это важно. У него есть свой связной, но попытайтесь вызвать его на личный разговор. Короткову очень важна эта ниточка, ему бы не хотелось ее обрывать.
-Хорошо, доктор, я понял. Кто он?
-Он работает в гестапо, кажется, он связан с еще одним агентом там, Брайтенбахом, с ним связь устанавливать не нужно, слишком опасно. Вам нужен Кобра, примерное его описание я вам сообщу.
-Не сомневайтесь, я выполню ваше задание и оправдаю ваше доверие! –Харро поглядел на часы, у него оставалось полчаса до назначенной встречи с начальником отдела обслуживания аэродрома. –К сожалению, мне пора идти.
Итогом встречи стало приобретение транспортабельных радиопередатчиков, согласование кода и времени сеансов радиосвязи с соответствующими советскими органами.
Выйти на Кобру оказалось довольно сложно, Харро не представлял, как ему проникнуть на Принц-Альбрехтштрассе. Через пять дней ему позвонил по чистой линии Харнак, сообщив, что агент из гестапо согласен на личную встречу на углу Морцплатце и Шпандау, на скамье под древесным насаждением. В назначенное время Харро приехал на один из самых оживленных берлинских перекрестков, недалеко от правительственного квартала, пестревший свастикой во всех видах. Всю дорогу его не оставляла мысль о ловушке, гестапо не могло просто так пойти на контакт, и он поневоле высматривал за собой слежку. «Хвоста» не оказалось, он спокойно пошел к скамейке, сел на нее, временами поднимая глаза из-за развернутой газеты. Минут через пять послышались быстрые шаги, на другой край скамейки сел человек. Харро почувствовал, как ледяной страх и злоба сжимают ему сердце, ловушка, похоже, подтвердилась. По условному знаку, Кобра должен был сказать заготовленную фразу, неужели явка провалена?!
-Не кажется ли вам, что на улице сегодня довольно холодно? – без запинки проговорил тот нужные слова. В синих глазах Харро ясно читались недоверие и раздражение.
-Нет, вчера погода была еще хуже,- выпалил он условный ответ. –Этого быть не может!- не смог он удержаться.
-Итак, вы все же сделали свой выбор, Харро,- ледяным тоном проговорил Рихтер, он же Кобра, - вынужден сказать, что рад нашему сотрудничеству. В дальнейшем нам придется общаться довольно часто, но преимущественно через моего связного.   
-Полагаю, между нами не встанут личные разногласия? – отчеканил Харро.
-Естественно. Мне приказано сообщить вам, что вы и ваша группа поступаете под контроль доктора Харнака, связь с НКВД будете поддерживать через Короткова и связного, которого пришлют в ближайшее время.
-Благодарю,- подчеркнуто вежливо ответил Харро. Кобра встал, давая понять, что разговор окончен.
-Подождите,- Рихтер удивленно посмотрел на него.- мне нужно прояснить для себя один вопрос. Эрнст, вы из СССР? Вы русский?
-Да,- глухо ответил тот.
Часть вторая.
1.
С  лета 1940 года Министерство авиации рейха лихорадило. В ночь на 25 августа 1940 года десять немецких самолетов, сбившись с курса по ошибке сбросили бомбы на окраину Лондона. Англичане ответили оперативно. Первый авиационный рейд на Берлин состоялся в ночь с 25 на 26 августа 1940 г. На город было сброшено 22 тонны бомб. До 7 сентября было произведено всего семь налетов на немецкую столицу. Каждый из тех ночных рейдов был отражен в официальных докладах Верховного командования вермахта.  Харро Шульце-Бойзен, к тому времени начальник пятого реферата генерального штаба люфтваффе, обер-лейтенант, ежедневно принимал доклады с английского фронта, которые, пройдя через его руки, направлялись на стол Эрхарду Мильху, а оттуда уже Герингу. 26 августа 1940 г.: «Прошлой ночью самолеты противника впервые появились над Берлином. На пригороды были сброшены бомбы». 29 августа 1940 г.: «Прошлой ночью британские самолеты систематически атаковали жилые кварталы столицы рейха… Были сброшены фугасные и зажигательные бомбы. Погибло много гражданских лиц. Имели место случаи пожаров, причинен материальный ущерб». 31 августа 1940 г.: «Ночью британские самолеты продолжили атаки на Берлин и другие цели на территории рейха. Несколько бомб упали в центре города и в рабочих кварталах». 1 сентября 1940 г.: «Прошлой ночью британская авиация атаковала Рурскую область и Берлин. Были сброшены бомбы. Причиненный ущерб не является существенным, ни один из военных объектов не пострадал». 2 сентября 1940 г.: «Прошлой ночью самолеты противника снова предприняли попытку атаковать Берлин». 5 сентября 1940 г.: «Прошлой ночью британские самолеты вновь вторглись на территорию рейха. Плотным огнем зенитной артиллерии попытка атаковать столицу рейха была отражена. Противнику удалось сбросить бомбы на город всего на двух участках». 7 сентября 1940 г.: «Прошлой ночью вражеские самолеты вновь атаковали столицу рейха. Было произведено массированное бомбометание на невоенные цели в центре города, что привело к жертвам среди мирного населения и материальному ущербу. Авиация люфтваффе также начала налеты на Лондон крупными силами. Прошлой ночью атаке подверглись доки в Восточном Лондоне с применением фугасных и зажигательных бомб. Начались пожары. Огонь наблюдался в доках, а также в районе нефтехранилища в Темзхейвене». После этого бомбовая война против столиц противоборствующих сторон стала набирать обороты. Теперь она велась сама по себе. «Блиц» на Лондон был объявлен актом возмездия за налеты на Берлин. Он начался в ночь с 6 на 7 сентября 1940 г., то есть через пять месяцев после начала неограниченной бомбовой войны и через две недели после сброса на Берлин первых бомб. Налеты продолжались непрерывно до 13 ноября 1940 г. силами от 100 до 150 средних бомбардировщиков.Самые масштабные бомбардировки Лондона состоялись 7 сентября, когда более 300 бомбардировщиков атаковало вечером и еще 250 — ночью. К утру 8 сентября 430 жителей Лондона было убито, а люфтваффе выпустило пресс-релиз в котором заявило что свыше тысячи тонн бомб было сброшено на Лондон в течение 24 часов.
В это время объединенная группа Харнака и Шульце-Бойзена заваливала Москву донесениями о технической документации и характеристиках самолетов люфтваффе. В марте 1941 Харнак отправил в НКВД донесение по сведениям, полученным от Харро и документам, предоставленным Рихтером.
«Имеются сведения, что начальник генерального штаба Сухопутных сил генерал-полковник Гальдер рассчитывает на безусловный успех и молниеносную оккупацию немецкими силами Советского Союза, и в первую очередь Украины, где, по оценкам Гальдера, успешные операции могут быть ускорены хорошей сетью железных и автомобильных дорог. Гальдер полагает, что захват Баку и нефтяных месторождений будет простым делом, их можно будет быстро восстановить после окончания военных действий. Гальдер считает, что Красная Армия не сможет оказать сопротивление немецкому блицкригу, и русским даже не удастся уничтожить запасы нефти».
29 апреля в Тиргартене встретились Рихтер и Шульце-Бойзен, в ходе встречи Кобра передал фотографии протокола внутренней конференции министра Риббентропа. Источник Харро, получившего уже псевдоним Старшина, передал информацию от отдела связи. 30 апреля в Москву ушло донесение по каналам ГРУ.
«Источник, работающий в штабе Люфтваффе, сообщает… согласно информации, полученной от Грегора, офицера связи между Германским МИДом и штабом Люфтваффе, вопрос о действиях Германии против Советского Союза окончательно решен, и его выполнение ожидается со дня на день. Риббентроп, который до этих пор не поддерживал акцию против Советского Союза, зная твердую решимость Гитлера в этом деле, изменил свою позицию и начал защищать атаку на Советский Союз».
Далее Старшина доносил о подробностях тайного сговора с Гитлером финнов, румынов, венгров и болгар, поверивших немецким аналитическим выкладкам о неэффективности советских ВВС.
В конце марта 1941 произошла первая встреча  Короткова с Шульце-Бойзеном и Харнаком на квартире последнего, за ней последовали и дальнейшие.
Как и ожидал Коротков, «Корсиканец» в целом с пониманием отнесся к просьбе познакомить со «Старшиной».
Готовясь к встрече, Коротков еще раз просмотрел имеющиеся материалы: Харро Шульце-Бойзену было около тридцати лет. Он происходил из аристократической семьи и доводился внучатым племянником известному гросс-адмиралу фон Тирпицу, основателю германского флота. Отец Харро командовал военным кораблем в первую мировую войну, а во время второй был начальником штаба оккупационных войск в Нидерландах. Харро закончил школу военных летчиков-штурманов. В 1936 году Харро женился на внучке князя Эйленбургского - Либертас Хаас-Хайе. Маршал Геринг, второе лицо в государстве, знал Либертас еще подростком. Поэтому он не очень удивился, когда она сообщила ему о своем замужестве и попросила проявить внимание к супругу. По указанию Геринга Харро был зачислен в штаб авиации, несмотря на возражения со стороны гестапо, где на него еще со времени учебы было заведено досье как на человека, поддерживающего «предосудительные связи» с коммунистами. В Министерстве авиации Харро был назначен начальником реферата, который занимался анализом и обработкой отчетов военно-воздушных атташе Германии. Здесь-то он и познакомился с другой стороной деятельности министерства, направленной на развязывание войны.

Коротков и «Старшина» встретились на квартире «Корсиканца» как давно знакомые единомышленники…Харро нашел способ показать, что догадался, кто перед ним, и рад знакомству с русским разведчиком. Он охотно согласился встречаться с Коротковым, но сказал, что практически это возможно осуществлять только через Арвида Харнака…

Затем Коротков возобновил прямой контакт с Карлом Беренсом («Лучистым»), по профессии слесарем-монтажником и мастером художественного литья, завербованным в середине 30-х годов еще Б.Гордоном через Милдред Харнак и находившимся с 1937 года без связи. Беренс прошел сложный политический путь: вначале, поверив фашистской демагогии, он вступил в члены НСДАП и в один из ее штурмовых отрядов, но скоро наступило отрезвление и разрыв с фашистами. Они запомнили ему это на всю жизнь...

«Лучистый» рассказал Короткову, что работал на военном заводе «АЕГ-Турбине»,… подробно информировал о положении фирмы и настроениях рабочих и служащих. Доложив о результатах встречи в Центр, Короткое высказал мнение, что информационные возможности источника в настоящее время сузились. Но, учитывая опыт подпольной работы, …честность и надежность, порекомендовал использовать его в качестве радиста берлинской группы.
Следующим прямым контактом Короткова, налаженным через «Корсиканца», стал «Старик», Адам Кукхоф, сын рейнского фабриканта, изучавший политэкономию, германистику и философию. Он давно тяготел к театру, драме и журналистике. Его книга «Немец из Байенкура» и пьеса «Уленшпигель» стали заметным явлением в немецкой литературе и драматургии. Опыт жизни подсказал ему, что нацизм недолговечен. Он с симпатией наблюдал за развитием событий в СССР, постепенно став его другом.
В беседе с Коротковым Кукхоф заявил, что может наладить контакт со своим школьным приятелем, Адольфом Гримме, антифашистом по убеждениям. Гримме занимал видный пост в Веймарской республике, разогнанной фашистами, принадлежал к нелегальной организации Карла Фридриха Гердлера.
Там же в середине июня Шульце-Бойзен лично предупредил Короткова о немецком нападении в самое ближайшее время. Коротков через советского посла Владимира Деканозова сразу отправил телеграмму в Москву. Но Сталин и начальник секретных служб  Лаврентий Берия не поверили предупреждению. Ещё 21 июня 1941 года Берия остро критиковал сообщения из Берлина и писал Сталину: "Но я и мои люди, Иосиф Виссарионович, твёрдо уверены в Вашем мудром прогнозе: в 1941 году Гилер не нападёт на нас!". Днём позже немецкие танки уже катились через границу на Восток.
В это же время Гитлер пишет Сталину письмо частного характера, где уведомляет о грядущей переброске войск через советскую границу.
«Уважаемый господин Сталин,

Я пишу Вам это письмо в тот момент, когда я окончательно пришел к выводу, что невозможно добиться прочного мира в Европе ни для нас, ни для будущих поколений без окончательного сокрушения Англии и уничтожения ее как государства. Как Вам хорошо известно, я давно принял решение на проведение серии военных мероприятий для достижения этой цели.
Однако, чем ближе час приближающейся окончательной битвы, тем с большим количеством проблем я сталкиваюсь. В немецкой народной массе непопулярна любая война, а война против Англии особенно, ибо немецкий народ считает англичан братским народом, а войну между нами - трагическим событием. Не скрою, что я думаю так же и уже неоднократно предлагал Англии мир на условиях весьма гуманных, учитывая нынешнее военное положение англичан. Однако оскорбительные ответы на мои мирные предложения и постоянное расширение англичанами географии военных действий с явным стремлением втянуть в эту войну весь мир, убедили меня, что нет другого выхода, кроме вторжения на (Английские) острова и окончательного сокрушения страны.

Однако, английская разведка стала ловко использовать в своих целях положение о «народах-братьях», применяя не без успеха этот тезис в своей пропаганде.

Поэтому оппозиция моему решению осуществить вторжение на острова охватила многие слои немецкого общества, включая и отдельных представителей высших уровней государственного и военного руководства. Вам уже, наверное, известно, что один из моих заместителей, господин Гесс, я полагаю - в припадке умопомрачения из-за переутомления, улетел в Лондон, чтобы, насколько мне известно, еще раз побудить англичан к здравому смыслу, хотя бы самим своим невероятным поступком. Судя по имеющейся в моем распоряжении информации, подобные настроения охватили и некоторых генералов моей армии, особенно тех, у кого в Англии имеются знатные родственники, происходящие из одного древнего дворянского корня.

В этой связи особую тревогу у меня вызывает следующее обстоятельство. При формировании войск вторжения вдали от глаз и авиации противника, а также в связи с недавними операциями на Балканах вдоль границы с Советским Союзом скопилось большое количество моих войск, около 80 дивизий, что, возможно, и породило циркулирующие ныне слухи о вероятном военном конфликте между нами.
Уверяю Вас честью главы государства, что это не так.
Со своей стороны, я также с пониманием отношусь к тому, что вы не можете полностью игнорировать эти слухи и также сосредоточили на границе достаточное количество своих войск.
В подобной обстановке я совсем не исключаю возможность случайного возникновения вооруженного конфликта, который в условиях такой концентрации войск может принять очень крупные размеры, когда трудно или просто невозможно будет определить, что явилось его первопричиной. Не менее сложно будет этот конфликт и остановить.
Я хочу быть с Вами предельно откровенным.

Я опасаюсь, что кто-нибудь из моих генералов сознательно пойдет на подобный конфликт, чтобы спасти Англию от ее судьбы и сорвать мои планы. Речь идет всего об одном месяце.

Примерно 15-20 июня я планирую начать массированную переброску войск на запад с Вашей границы.

При этом убедительнейшим образом прошу Вас не поддаваться ни на какие провокации, которые могут иметь место со стороны моих забывших долг генералов. И, само собой разумеется, постараться не давать им никакого повода. Если же провокации со стороны какого-нибудь из моих генералов не удастся избежать, прошу Вас, проявите выдержку, не предпринимайте ответных действии и немедленно сообщите о случившемся мне по известному Вам каналу связи. Только таким образом мы сможем достичь наших общих целей, который, как мне кажется, мы с Вами четко согласовали.

Я благодарю Вас за то, что Вы пошли мне навстречу в известном Вам вопросе.

Я продолжаю надеяться на нашу встречу в июле.
Искренне Ваш, Адольф Гитлер. 14 мая 1941 года»
19 мая в Москву было отправлено пространное донесение от Кобры.
«Гейдрих поручил шефу гестапо Мюллеру обсудить с военными соглашение о деятельности эйнзацгрупп в тылу войск, которые будут сражаться на Восточном фронте. Мюллер, со своей прямолинейностью и узостью мышления, полностью восстановил против себя своего собеседника генерала Вагнера. Тогда Гейдрих поручил эту деликатную миссию (ему нужно получить картбланш на Востоке) «дипломату Шелленбергу, и тому удалось заставить военных «проглотить пилюлю». Указания Гейдриха  жесткие: необходимо добиться, чтобы армия не только терпела присутствие оперативных групп в своем тылу, но и «вменила в обязанность своим ответственным службам оказывать полную поддержку всем мероприятиям этих групп, политической полиции и службе безопасности». Шелленбергу удалось успешно выполнить поручение, и Гейдрих подписал соглашение. Он получил свободу действий на Востоке. Армии предписывается оказывать помощь оперативным группам, снабжать их горючим и продуктами питания, предоставлять в их распоряжение средства связи. Уже  создано четыре эйнзацгруппы, между которыми по географическому признаку разделили фронт.
Обобщая, можно сказать, что война против СССР с военной точки зрения не представляет труда. Через два-три месяца немецкие войска остановятся у Урала. Механизированная русская армия подставила себя в западной части СССР под удар немецкого наступления и за короткий срок будет полностью разгромлена, поскольку, если измерить ее мощь по устаревшей бронетехнике и устаревшим самолетам, Красная Армия не в состоянии устоять перед передовой и численно превосходящей немецкой военной техникой, намного опережающей ее. В узких немецких кругах нет вообще никого, у кого есть хоть малейшие сомнения в скорой победе над СССР».
Первый радиопередатчик Коротков переправил 21 июня 1941 года Гансу Коппи на квартире Курта и Элизабет Шумахер. Вскоре после этого, на пригородном вокзале Айхкамп, Коппи получил от Короткова вторую рацию. Спустя короткое время оба аппарата перестали действовать. Только одна единственная пробная радиограмма была получена Москвой, скорее всего 26 июня 1941 года: "Тысяча приветов всем друзьям!" (Оборудованная в районе Бреста приемная станция для  Харнака перестала существовать в первые же дни войны). Другого приемного пункта у внешней разведки не было. Однако стоило взглянуть на карту Европы, чтобы заметить, что расстояние от Стокгольма или Лондона до Берлина было намного короче, чем от Минска или Москвы, не говоря уж об Урале. Это натолкнуло руководство разведки на мысль - использовать радиостанции ее резидентур в Великобритании и Швеции. Берия лично дал указание возобновить слушание рации Арвида Харнака из Стокгольма и Лондона. Радиостанция резидентуры в Стокгольме не поймала ни одного радиосигнала. Лондон же сообщил, что приемник резидентуры зафиксировал однажды слабые радиосигналы рации Харнака, но в дальнейшем они не повторялись.
18 июня радисты НКВД расшифровали сообщение, где были предоставлены предельно точные сведения. Рихтер, ставший уже начальником штаба штурмбанфюрера СС и криминалдиректора IV A 1 гестапо  (коммунисты, марксисты, тайные организации, военные преступления, незаконная и вражеская пропаганда)  Йозефа Вогта, получил право присутствовать на тайных совещаниях Вогта и гауптштурмфюрер СС доктор Гюнтера Кноблоха.
«Военное столкновение ожидается 21 или 22 июня, и 100 немецких дивизий дислоцированы в Польше, 40 — в Румынии, 6 — в Финляндии, 10 — в Венгрии и 7 — в Словакии. В целом всего 60 моторизованных дивизий. Прилетевший из Бухареста курьер говорит, что мобилизация в Румынии была завершена, и там ожидают войны в любой момент. В настоящее время в Болгарии дислоцировано 10 000 немецких войск».
Эти донесения вызвали некоторую реакцию руководства Красной Армии. 20 марта 1941 года начальник Разведывательного Управления Красной Армии генерал-майор Ф.И. Голиков представил Сталину подробный доклад, в котором на основе имеющейся разведывательной информации анализировались природа и цель явной перегруппировки немецких войск.  В  докладе говорилось:
«Из наиболее вероятных военных действий, намечаемых против СССР, заслуживают внимания следующие:
Вариант № 3, по данным… на февраль 1941 года: „…для наступления на СССР, написано в сообщении, создаются три армейские группы: 1-я группа под командованием генерал-фельдмаршала фон Бока наносит удар в направлении Петрограда; 2-я группа под командованием генерал-фельдмаршала фон Рундштедта — в направлении Москвы и 3-я группа под командованием генерал-фельдмаршала фон Клейста — в направлении Киева. Начало наступления на СССР — ориентировочно 20 мая“. По сообщению нашего военного атташе от 14 марта, указывалось далее в докладе, немецкий майор заявил: „Мы полностью изменяем наш план. Мы направляемся на восток, на СССР. Мы заберем у СССР хлеб, уголь, нефть. Тогда мы будем непобедимыми и можем продолжать войну с Англией и Америкой…“ Начало военных действий против СССР можно ожидать между 15 мая и 15 июня 1941 г.»
  Голиков, в полном соответствии с подозрительной натурой Сталина, добавил к нему комментарии, которые сводили на нет всю ценность доклада и  ввели в заблуждение Сталина. В завершение доклада он сделал такие выводы:
«1. На основании всех приведенных выше высказываний и возможных вариантов действий весной этого года считаю, что наиболее возможным сроком начала действий против СССР будет являться момент после победы над Англией или после заключения с ней почетного для Германии мира.
2. Слухи и документы, говорящие о неизбежности весной этого года войны против СССР, необходимо расценивать как дезинформацию, исходящую от английской и даже, может быть, германской разведки».
13 июня С.К. Тимошенко в  присутствии Г.К.Жукова позвонил И.В. Сталину и настойчиво просил разрешения дать указание о приведении войск приграничных округов в боевую готовность и развертывании первых эшелонов по планам прикрытия.
И. В. Сталин сказал:
-Сейчас этого делать не следует, мы готовим сообщение ТАСС и завтра опубликуем его.
-Ну, что? - спросил Г.К.Жуков.
-Велел завтра газеты читать,  - раздраженно сказал С.К. Тимошенко и, поднявшись из-за стола, добавил: - Пойдем обедать.
14 июня в советской печати было опубликовано сообщение ТАСС. В нем говорилось, что распространяемые иностранной, особенно английской, печатью заявления о приближающейся войне между Советским Союзом и Германией не имеют никаких оснований, так как не только Советский Союз, но и Германия неуклонно соблюдают условия советско-германского договора о ненападении, и что, по мнению советских кругов, слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на Советский Союз лишены всякой почвы.
Несмотря на оптимизм Сталина, тревожные сообщения практически со всех командных уровней неуклонно нарастали. 17 июня 93-й погранотряд доложил, что какой-то человек крикнул через границу: «К вам скоро пожалуют немцы». В тот же день перебежчик дал сведения, что в 04:00 утра 22 июня нацистские войска перейдут в наступление на всем протяжении советско-германской границы.
Вечером 21 июня Жукову позвонил начальник штаба Киевского военного округа генерал-лейтенант М.А. Пуркаев и доложил, что к пограничникам явился перебежчик — немецкий фельдфебель, утверждающий, что немецкие войска выходят в исходные районы для наступления, которое начнется утром 22 июня.
Он тотчас же доложил наркому и И.В. Сталину то, что передал М.А. Пуркаев.
-Приезжайте с наркомом минут через 45 в Кремль, - сказал И.В. Сталин.
Захватив с собой проект директивы войскам, вместе с наркомом и генерал-лейтенантом Н.Ф. Ватутиным они поехали в Кремль. По дороге договорились во что бы то ни стало добиться решения о приведении войск в боевую готовность.
И.В. Сталин встретил их один. Он был явно озабочен.
- А не подбросили ли немецкие генералы этого перебежчика, чтобы спровоцировать конфликт? -  спросил он.
- Нет, - ответил С.К. Тимошенко. - Считаем, что перебежчик говорит правду.
Тем временем в кабинет И.В. Сталина вошли члены Политбюро. Сталин коротко проинформировал их.
-Что будем делать? - спросил И.В. Сталин.
Ответа не последовало.
- Надо немедленно дать директиву войскам о приведении всех войск приграничных округов в полную боевую готовность, - сказал нарком.
-Читайте! - сказал И.В. Сталин.
Жуков прочитал проект директивы. И.В. Сталин заметил:
- Такую директиву сейчас давать преждевременно, может быть, вопрос еще уладится мирным путем. Надо дать короткую директиву, в которой указать, что нападение может начаться с провокационных действий немецких частей. Войска приграничных округов не должны поддаваться ни на какие провокации, чтобы не вызвать осложнений.
Не теряя времени, Жуков с Н.Ф. Ватутиным вышли в другую комнату и быстро составили проект директивы наркома.
Вернувшись в кабинет, попросили разрешения доложить.
И.В. Сталин, прослушав проект директивы и сам еще раз его прочитав, внес некоторые поправки и передал наркому для подписи».
Эта директива гласила:
«ПРИКАЗ НАРОДНОГО КОМИССАРА ОБОРОНЫ № 1.
Военным советам ПВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО.
Копия: Народному комиссару Военно-Морского Флота.
1. В течение 22–23.6.41 г. возможно внезапное нападение немцев на фронтах ПВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО. Нападение может начаться с провокационных действий.
2. Задача наших войск — не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения. Одновременно войскам Ленинградского, Прибалтийского, Западного, Киевского и Одесского военных округов быть в полной боевой готовности встретить возможный внезапный удар немцев или их союзников.
3. Приказываю:
а) в течение ночи на 22.6.41 г. скрытно занять огневые точки укрепленных районов на государственной границе;
б) перед рассветом 22.6.41 г. рассредоточить по полевым аэродромам всю авиацию, в том числе и войсковую, тщательно ее замаскировать;
в) все части привести в боевую готовность. Войска держать рассредоточенно и замаскированно;
г) противовоздушную оборону привести в боевую готовность без дополнительного подъема приписного состава. Подготовить все мероприятия по затемнению городов и объектов;
д) никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить.
(Тимошенко. Жуков».
25 июня, через три дня после начала войны с СССР, пришло первое после перерыва донесение от Харнака.
«В кругу старших офицеров распространено мнение: отныне полная победа исключена вследствие провала блицкрига на Востоке. Ощутима тенденция склонить Гитлера к переговорам с Англией. Влиятельные генералы из ОКВ считают, что война продлится еще тридцать месяцев, а затем надеются на компромиссный мир».
И это сообщение впервые было перехвачено.
Пост подслушивания в Кранце был предназначен для перехвата подпольных радиопередач. В ночь с 25 на 26 июля 1941 года дежурный, как обычно, настроил свой приемник на частоту норвежского передатчика. Однако вместо норвежских позывных радист записал неизвестные группы знаков: KLKот РТХ, KLKот РТХ, KLKот РТХ. Затем было передано сообщение из нескольких цифрогрупп. Дежурный составил донесение о том, что обнаружена новая подпольная радиостанция и указал, на какой частоте ведутся передачи.
2.
-На жаргоне наших секретных служб руководитель разведывательной сети зовется «дирижером»; он обеспечивает согласованность действий «музыкантов», руководит их игрой. Главным солистом в этом ансамбле является «пианист». То есть радист, который «стучит по клавишам» своего передатчика, также имеющего особое название — «музыкальная шкатулка».- Рихтер перевел дух, внимательно вглядываясь в выражение лица оберфюрера СС Фридриха Панцингера, заместителя всемогущего шефа гестапо Мюллера, и своего непосредственного начальника. –Считаю необходимым сказать, что когда станция подслушивания в Кранце под Кенигсбергом обнаружила «пианиста», использующего позывные РТХ, в руководстве абвера, и даже функабвера — службы, специализирующейся на перехвате и обезвреживании подпольных передатчиков, не придали этому особого значения. Через несколько дней после перехвата позывных РТХ станция подслушивания в Кранце уловила сигналы нового передатчика. Специалисты, работавшие в контакте со своими коллегами из Бреслау, попытались определить, где он находится. После нескольких проверок они передали отчет в Берлин, а здесь, прочитав его, только пожали плечами. Согласно моим сведениям, сомнений быть не могло: подпольный передатчик, приемы работы которого совпадали с «почерком» РТХ, функционировал в Берлине. Считаю нужным добавить, что наличие в Берлине «пианиста», следовательно, и шпионской сети, без которой немыслима его деятельность, — это похоже на ужасную раковую опухоль в самом центре нацистской империи!
Панцингер снял круглые очки и аккуратно протер их линзы атласным платком.
-И вы только сейчас, 7 сентября, сообщаете мне подобные сведения? С какой периодичностью радист выходит в эфир?
-Впервые сеанс зафиксирован 24 июня, второй раз -6 августа. –без запинки отозвался Рихтер.- С 7 по 25 августа передачи происходили регулярно, «пианист» работал каждый день, примерно с 18 часов. После 25 августа передатчик молчит.
-Вы курируете операцию по блокировке подпольной радиостанции, почему до сих пор так мало результата?- Панцингер раздраженно покосился на Рихтера.
-Нет достаточной аппаратуры, господин оберфюрер, мы испытываем нехватку снабжения. Тем не менее, на данный момент, перехвачено 251 донесение, над которыми сейчас работает отдел дешифровки. Я предположил, что искать радиста в Берлине пока что бессмысленно, тем более, что он молчит. У нас остается одна нить – радист в Кранце. Передатчик под Кенигсбергом, РТХ, напрямую связывается с Москвой. Однако, мои люди выяснили, что ритм его позывных, выбор частот и времени выхода в эфир идентичны работе передатчика в Берлине, из этого следует, что мы имеем дело с выпускниками одной школы. Соответственно, поймав одного, выйдем на след другого.
-Итак, у нас есть два неустановленных передатчика и куча нерасшифрованных донесений,- констатировал Панцингер, делая пометки в своем блокноте. – Ваш отдел работает с радистами в Кранце, специалисты из отдела IV A 2 по контрразведке и саботажу считают, что в Германии и Франции «пианист» находиться не может, остается Бельгия. Рихтер, я приказываю вам направить на побережье, прежде всего в Брюгге, вашего человека, с целью налаживания сети осведомителей и последующего выхода на «пианиста».
-У меня есть такой человек, оберфюрер,- слегка наклонил голову Рихтер.- он завербован мной из местных фольксдойче в 1938, Франц Фортнер. По его легенде он работает на абвер, для того, чтобы его задействовать, мне требуются полномочия.
-Абвер снова вставляет нам палки в колеса? – мрачно задал риторический вопрос Панцингер.- Хорошо, я напишу приказ, дающий вам свободу действий в отношении абвера. Вы слышите, Рихтер – свободу действий. Эта операция организуется нами, абвер не должен перехватить инициативу из-под носа гестапо. Я даю вам срок до начала октября, донесения должны быть расшифрованы в ближайшее время.
-Я сделаю все возможное, господин оберфюрер! – проговорил Рихтер с фанатичным огнем в обычно холодных черных глазах.
Через полторы недели Рихтер передал Панцингеру свой отчет, где признавал очевидный промах.
«Считаю необходимым осведомить вас о  своем провале, господин оберфюрер, я поставил не на ту лошадь. Франц Фортнер — дилетант; он всегда им был. После Дюнкерка его отозвали из танковой части и приказали отправиться по определенному адресу в центре Гамбурга. Он входит в указанное здание и стучит в дверь, на которой висит табличка с надписью: «Служба абвера». Ему предлагают войти. Он представляется и спрашивает, в чем будет состоять его новая работа. Но разве вы не видели табличку? Да, и ничего не понимаю. Вы хотите сказать, что никогда не слышали об абвере? Не так уж много! Хорошо, вы будете работать в контрразведке. Я? Но я же ничего в этом не смыслю. Вы говорите по- английски? Немного… По-французски? На том же уровне… Очень хорошо, мы вас пошлем в Брюссель. Он своей деятельностью угрожает раскрыть всю сеть абвера и гестапо в Брюсселе. Посещения кафе в Брюгге позволяют его осведомителям собрать лишь обрывочные сведения. По их утверждению, местные коммунисты абсолютно бездеятельны; подавленные серией немецких побед в России, убежденные в том, что Москва скоро падет, они хотят, чтобы о них забыли».
Панцингер направил руководству функабвера приказ: покончить с назревающим в Берлине скандалом. Фортнера вызвали в Берлин и расстреляли по тайному приказу Рихтера.
Из НКВД пришел приказ Кобре.
«Немедленно отправляйтесь Берлин трем указанным адресам и выясните причины неполадок радиосвязи. Если перерывы возобновятся, возьмите на себя обеспечение передач. Работа трех берлинских групп и передача сведений важнейшее значение. Адрес: Нойвест- энд, Альтенбургер аллее, 19, третий этаж справа. Коро. — Шарлоттенбург, Фредерициаштрассе, 26-а, второй этаж слева. Вольф. — Фриденау, Кайзерштрассе, 18, четвертый этаж слева. Бауэр. Вызывайте «Ойленшпигель». Пароль: Директор. Передайте сообщения до 20 октября. Новый план (повторяю — новый) предусмотрен для трех передатчиков».
Прочитав сообщение, Рихтер с трудом подавил кривую усмешку, он второй месяц пытается понять причину неполадки с радиопередатчиком, а суть в том, что радист Фредди включил свою рацию не в ту розетку, вызвав слишком большой перепад напряжения. Проще говоря, чертова рация перегорела, нужно срочно доставать новую.
Он явился по указанному адресу Шарлоттенбург, Фредерициаштрассе, 26-а 13 октября, после грызни в гестапо, когда выяснилось, что расшифровка донесений не произведена до сих пор. Радист – Филип Хольман, парень двадцати двух лет, растерянно показал на молчащую рацию. Там же, на кухне арендованной квартиры, уже сидел Харро, примчавшийся по той же причине прямо из Министерства, в полной военной форме.
-Когда рация сможет возобновить работу? – с плохо скрываемым напряжением спросил Рихтер.- Я не смогу водить за нос отдел дешифровки вечно.
-Не раньше конца октября,- неприязненным тоном ответил Харро.
-Пока вы здесь сидите,- злобно оскалился Эрнст,- мне, как ответственному за провал операции в Брюгге, грозит опасность попасть под трибунал. И кто, спрашивается, обеспечит вам прикрытие?
-Можно подумать, ты у нас один работаешь,- огрызнулся и без того раздраженный Харро. –Мы прекрасно справлялись без тебя, сможем и еще!
-Да ну? С поломанной рацией? –насмешливо спросил Рихтер.- И как вы собираетесь добыть новый передатчик? Придете в магазин техники с просьбой купить рацию для больного дядюшки?! Перед тем как прийти сюда я отдал приказ о начале облавы рабочих кварталах Берлина, Пихт обшаривает центральную часть города. Сейчас половина первого, к трем часам город будет оцеплен полностью, советую побыстрее убирать отсюда вашего столь умного радиста!
-Увольте нас от своего сарказма, Эрнст,- отрезал Харро. –Как вы достанете рацию?
-За этим дело не станет, мой человек доставит ее сюда дня через три. В соответствии с приказами Москвы все сведения, добытые берлинской сетью, должны быть переданы через Брюссель. Нужна система курьерской связи.
-Нужны люди из Москвы,- проговорил Харро,- те, кого никто не знает. Телеграфируйте мою просьбу в Центр, Эрнст. Сейчас в Берлине только мы, группа Харнака вернулась в Брюссель, у меня нет такой возможности, как и у вас.
Роза Гесер доставила рацию через три дня, на следующий день была перехвачена целая группа поступивших одновременно донесений.
«Коро - Директору. Источник: Роза.
Тяжелая артиллерия из Кёнигсберга движется к Москве. Орудия береговых батарей погружены на суда в Пиллау. Место назначения то же».
«Коро - Директору. Источник: Харро.
Потери бронетанковых подразделений и боевой техники достигают размеров оснащения одиннадцати дивизий».
«Коро - Директору. Источник: Арвид.
Гитлер отдал приказ о взятии Одессы до 15 сентября. Затянувшиеся бои на южном направлении причиняют серьезный урон атакующим группировкам немецкой армии. Информация получена от офицера ОКВ( Верховное командование вермахта)».
«Коро - Директору. Источник: Эрнст.
План II вступил в силу три недели назад. Возможная цель операции — выход на линию Архангельск — Москва — Астрахань до конца ноября. Все передвижения частей осуществляются в соответствии с этим планом».
«Коро - Директору.
Машины пропагандистских команд с 19 октября находятся в Брянске в ожидании намеченного на 20 октября вступления немецких войск в Москву».
«Коро - Директору. Источник: ОКВ через Арвида.
Восточный фронт. Численность большинства немецких дивизий, понесших тяжелые потери, ниже штатной. Процент солдат, прошедших полную воинскую подготовку, минимален. Пополнение — новобранцы, прошедшие четырех-, шестимесячную подготовку».
Обратная связь осуществлялась через Кобру.
«От Директора Кобре.
Необходима информация о швейцарской армии в связи с предполагающимся немецким наступлением. Численность армии в случае всеобщей мобилизации. Характер существующих укреплений. Качество вооружения. Тактико-технические данные самолетов, бронетанковой техники и артиллерии. Техническое оснащение различных родов войск».
«От Директора Кобре.
Выясните производственную мощность немецких химических заводов . Доложите о подготовке саботажа на упомянутых заводах».
«От Директора Кобре.
«Источники» Шнайдера, кажется, хорошо информированы. Попросите его проверить общую цифру немецких потерь на сегодняшний день по родам войск и отдельным операциям».
«От Директора Кобре.
К вам отправлены двое курьеров для связи с Брюсселем, Русалка и Водяной. Лизель и Роберт Вайс».
26 октября шифр донесений был разгадан, но коды не сошлись. Об этом Рихтер немедленно доложил Панцингеру.
-Теперь мы имеем неопровержимые доказательства о работающей у вас под носом, Рихтер, шпионской сети,- насмешливо проговорил оберфюрер. –Они успели передать в Москву кучу информации, надеюсь, вы понимаете, что это означает для вас.
-Да,- Рихтер гордо вскинул голову. –Я осознаю свою вину перед рейхом и готов смыть ее своей кровью.
-Хорошо. Считайте с этой минуты себя ответственным за всю берлинскую часть операции «Красная капелла» с подчинением лично мне, как куратору ваших действий. В случае  еще одной неудачи я лично отдам приказ расстрелять вас за попытку саботажа.
-Да, оберфюрер. Хайль Гитлер! –Рихтер поднял в приветствии правую руку и, получив дозволении уйти, вышел из кабинета Панцингера.
27 октября в Берлин приехали Лизель и Роберт Вайсы, военные корреспонденты, только что вернувшиеся с Восточного фронта. Их заданием было обеспечение курьерской связи между Берлином и Брюсселем.
3.
Ноябрь 1941 года выдался холодным и дождливым. Берлин, продуваемый насквозь северным ветром, поливаемый мелким моросящим дождем со снегом, мерз и кутался в новые, только появившиеся в витринах магазинов, шубы и куртки, прятался в автомобили, несущиеся по обледенелым улицам. Столица оделась в военную форму, окраинные дороги перегородили баррикадами, ежами и колючей проволокой, но в новостях это не афишировали. Центральные районы укрылись под брезент, памятуя о недавних налетах. И одновременно, по соседству с тщательно подлатанными домами высились торопливо отстроенные магазины, бутики, кинотеатры, повсюду висели флаги и транспаранты. Наличие дома хоть маленького, но флажка, стало обязательным условием проживания в статусе полноценного берлинского гражданина.  Кинотеатры, где шел «Еврей Зюсс», были переполнены, перед каждым показом зрителям крутили хронику шествия германской армии по советской земле. Молодежь не развлекалась на улицах открыто, ввели комендантский час, город наводнили патрули.
К этому времени германское наступление на Восточном фронте, после впечатляющих первых успехов, начало сталкиваться с трудностями. Чем дальше вглубь России продвигались наступающие войска, тем шире они развертывались, тем протяженнее становился их фронт, а значит, длиннее (и уязвимее, поскольку начиналась партизанская война) становились и коммуникации. Мало того, на смену каждой уничтоженной или , взятой в плен советской дивизии неведомо откуда появлялись новые, лучше обученные, лучше вооруженные. Постепенно немцы сообразили, что их засасывают просторы России, причем их главная цель — разгром всех советских вооруженных сил — делается все более призрачно-неуловимой, а собственные их потери оказываются более значительными, чем во всех предыдущих кампаниях. Из числа друзей Харро, в первые же недели кампании погибло еще трое — Ронни Клари, Бюбхен Хацфельдт и Гофи Фюрстенберг. Тем не менее Гитлер не терял уверенности в успехе и 25 октября, после новой серии впечатляющих операций по окружению советских соединении, провозгласил, что «Россия уже разгромлена!». Действительно, к этому времени СССР потерял треть своей промышленности и половину сельскохозяйственных угодий. Однако многие заводы были эвакуированы за Урал (где скоро возобновили производство), а безжалостная тактика выжженной земли, к которой прибегали русские при отступлении, начала причинять ощутимый ущерб и немцам. А теперь, как это часто бывало и в прошлом, на помощь России пришел «генерал Зима».
Лизель, ездившая за серией репортажей в Рим, писала оттуда Либертас.
«Еда здесь довольно приличная, несравненно более разнообразная, чем в Берлине. После серости наших берлинских улиц очень радует глаз зеленая листва деревьев.
Виа Венето, полная развлекающейся молодежи, просто потрясла меня — разве в Германии сейчас такое увидишь!
Завтра пойду делать покупки, но ни на что особенно не рассчитываю, так как то, на что не требуются карточки (а их выдают очень мало), продается только по предъявлении удостоверения личности. Такого удостоверения нет даже у Ирины, хотя она здесь живет уже три года, так что нетрудно представить себе, как мало шансов у меня. Хожу и облизываюсь, не имея возможности потратить ни гроша...».
Впервые Лизель назначила встречу с Коброй 11 ноября, в кафе на Альтштадтштрассе, 207. Войдя в кафе, Рихтер секунду осмотрел помещение, проверяя, можно ли будет незаметно исчезнуть отсюда, потом молча прошел к столику, за которым сидела красивая женщина, в изящном плаще цвета хаки. Из-под берета выбивались так знакомые ему чуть вьющиеся темно-каштановые волосы, и он знал, что сейчас на него внимательно смотрят большие темно-зеленые глаза. Рихтер застыл на месте, не в силах пошевельнуться. Лизель подняла голову.
-Боже, как же давно мы не виделись,- тихо выдохнула она, слабо улыбаясь. По ее лицу нельзя было прочесть радость, скорее можно было подумать, что стряслось жуткое горе, но он слишком хорошо знал это ее выражение, чтобы обмануться!
-Двенадцать лет будет, 21 ноября,- улыбнулся Рихтер, осторожно дотрагиваясь до ее руки с маленьким серебряным кольцом. –Ты скучала по мне, Инга?
-Юра, не здесь,- она незаметно оглянулась. –Мне сказали, что кафе проверено, но не вызовет ли подозрение внезапно зашедший сюда офицер гестапо? Может уйдем под видом прогуливающейся по городу пары или вам нельзя и это?
-Нет, ну что ты, офицеру гестапо нельзя иметь девушку, сразу расстреляют, -Рихтер с трудом сдержал смех.- Черт, ну как же я рад тебя видеть, ты даже не представляешь, что я сейчас мечтаю сделать!
-Не пугай так, что ты там думаешь? – с притворным испугом спросила Лизель.
-Прежде всего обнять тебя, и не отпускать, пока война не кончится,- Рихтер помог ей встать и, не сдержавшись, притянул ее к себе, зарывшись лицом в  ее мягкие волосы, с наслаждением вдыхая аромат ее духов. –У тебя все те же духи, Инга, ты не стала их менять?
-Я же помню, как ты их любишь. Мне нужно было сохранить что-то на память о тебе,- грустно вздохнула женщина, выходя под холодный дождь. Рихтер раскрыл над ней свой зонт, она оперлась на его руку.  Эрнст, полузакрыв глаза, вслушивался в тихий стук каблуков своей спутницы по мокрой мостовой, под желтыми, как глаза филина, фонарями, уже зажегшимися в сумерках.
-Ты совсем не изменилась,- наконец сказал он. Она немного помедлила, прижавшись к нему теснее.
-Ты просто мне льстишь, Юра,- улыбнулась она. Ее глаза, всякий раз, глядя на него все доверчивее вспыхивали счастьем, столь нечасто горящим в глазах Рихтера. –Прошло слишком много времени, я уже не та, что прежде, и ты не тот. Впрочем, внешне тебя никто не смог переделать.
-Ты вышла замуж? –напрямую спросил он.
-Да, Юра, и не жалею об этом,- торопливо пробормотала она.- Он хороший товарищ и мой верный друг. Ты должен меня понять,- она напряженно всматривалась, ища знакомое бешенство в черных глазах бывшего мужа. –ребенку нужен был отец.
Рихтер глухо вздохнул, подавляя желание поцеловать уже давно не принадлежащую ему женщину. Наверно, это хуже всего- смотреть на любимую женщину и знать, что вы никогда не сможете быть вместе.
-Естественно, я все понимаю, Инга, тебе незачем оправдываться. Что с тобой было за все эти годы, расскажи мне, прошу тебя. До конца аллеи еще так далеко.
-После того, как тебя арестовали по доносу моего отца, я пыталась найти правду везде, в НКВД, в ГРУ, писала запрос за запросом,- заговорила она с давней затаенной горечью в словах.- и везде мне присылали вежливый отказ. Я не знала про суд, мне никто ничего не сказал, а потом на квартиру принесли уведомление о твоей смерти, подделанное моим отцом. Я пошла к нему в кабинет и бросила бумажку ему в лицо, прося немедленно объяснить мне, в чем дело. Тогда он сказал, что в застенке предложил тебе выбор: идти по этапу как сыну расстрелянного белогвардейца,  чью историю он, бывший комполка, скрывал четыре с лишним года, или поработать на пользу новой власти, и ты, испугавшись смерти, согласился на тайную разведшколу. Он хвастался, что теперь сможет управлять тобой, как ему угодно, кричал, что ненавидит твое тупое нежелание признать в нем начальника и заткнуть свою глупую дворянскую гордость. Сказал, что я никогда не узнаю о тебе ничего, что мои письма будут вскрываться и подделываться, что Виктор никогда не узнает о том, что он сын потенциального врага народа.
Рихтер нервно засмеялся.
-Он просто не может простить, что его дочь попрала его мнение и пошла за белогвардейского выродка, как он меня любит называть! –с мрачным упорством проговорил он.
-Не говори о нем так, - умоляюще прошептала Лизель,- он все-таки мой отец, и я люблю его, каким бы он не был.
-Хорошо,- отчеканил он. –А что теперь, он все так же упорствует?
-Он настоял, чтобы я вышла замуж снова. Сказал, что ребенок без мужа подрывает ко мне доверие, а через меня делает подозреваемым для чистки его. Когда начались аресты твоих друзей, он спас нас с Виктором, увез в Воронеж, к тетке, подальше от Москвы.
-А я в это время был в Брянске, в чертовой разведшколе! –Юрий сжал кулаки в черных кожаных перчатках.
-Я пыталась убедить  себя, что ты умер, но не могла,- выдохнула она,- в 1932 я сама пошла на курсы радисток, потом уехала в школу в Липецке, там же обучался и Рома, мой муж. Странно,- она задумчиво коснулась холодной рукой упавшей ей на щеку капли дождя,- мне все время казалось, что мы должны встретиться, просто обязаны. И куда бы меня не направляли, я искала там тебя, пыталась наводить справки, и безуспешно, и опять безуспешно, а я искала! Искала, чтобы снова и снова получить отказ! После чисток отец сделал себе карьеру в органах, подступиться к доброму имени его дочери уже не смел никто, а твоя фамилия была вычеркнута из памяти нашей семьи. Глупое увлечение молоденькой девчонки сыном белогвардейца не должно было запятнать честь разведчицы Лизель Вайс,- едва заметно всхлипнув, сказала она заученную фразу. –Мне приходилось и на ребенка смотреть, как на обузу, а он рос, и с каждым днем все больше становился похож на тебя.
-Я отмечал каждый его день рождения,- тихо сказал Рихтер.- ему теперь должно быть восемнадцать?
Лизель кивнула. В глазах невозмутимого обычно Кобры блеснули непрошеные слезы, видные даже под дождем, он вынужден был отвести взгляд в сторону. Но его резкий подавленный вздох сказал Инге все.
-Я расскажу тебе о нем,- шепнула она,- он теперь очень похож на тебя, такой же высокий, такой же вечно напряженный и погруженный в себя.- Рихтер фыркнул, это у него означало смех.- Да, да, и точно так же смеется и не любит сюрпризы. И у него абсолютно твои глаза, нет, не смейся, это так и есть! Иногда, разговаривая с ним, я думаю, что говорю с тобой, вы и мыслите практически одинаково.
-Он знает обо мне? Ему тогда было шесть, в таком возрасте утрачиваются многие воспоминания. –с трудом сдавив дрожь в голосе спросил Рихтер.
-И умничает он так же,- улыбнулась Лизель.- Конечно знает, я рассказала ему все, когда мальчику исполнилось четырнадцать, и он мог сам решать, кого считать отцом. Роман был не против, поверь, он действительно любит меня, и не допустит, чтобы с сыном что-то случилось. 
Юрий только прерывисто вздохнул, заговорив снова после минутного молчания.
-Черт возьми, Инга, почему я не могу просто обнять тебя на глазах у всех, почему я вынужден изображать холодную отстраненность? Я должен спокойно слушать, как моего сына воспитывает чужой человек, и соглашаться с необходимостью такого шага, и ободряюще улыбаться тебе, черт, я наверно, убил бы твоего Романа, будь у меня такая возможность! Мой ребенок, Господи, ты думаешь, я забыл о нем хоть на одну минуту, пока живу здесь? Я не забывал ничего, мне плевать на твоего отца и всю его спецслужбу, раскрывшую мое прошлое, как какой-то кошмар, и я знаю, что ты не верила им, иначе не говорила бы, что любишь меня! Я готов был терпеть казарму разведшколы, пустоту в настоящем и неопределенность в будущем, готов был слышать вокруг чужую противную речь и обвинения в предательстве, лишь бы в конце встретиться с тобой! Сегодняшний день примирил меня с людьми, Инга, если бы можно было кружить тебя на руках на глазах всего Берлина, с какой радостью я бы это делал, но мне позволено только шептать это почти тебе на ухо, идти в шаге от тебя, чтобы не вызвать чье-то подозрение, почему? И ты теперь здесь, я радуюсь, и я ужасаюсь, зачем ты приехала сюда, Инга, ты не должна быть здесь, в этой клоаке сплошной лжи и притворства, нет! Держаться чинно и спокойно, и не иметь возможности сказать слова любви женщине, потому что она не будет принадлежать мне, смотреть в твои глаза и видеть в них только усталую вежливость, когда я помню искрившуюся в них любовь, встретить на улице своего сына и пройти мимо, потому что он не узнает меня, и я боюсь не узнать его, какого черта нас разлучили?
-Я знаю, Юра, Юрочка, я знаю,- застонала в ответ Инга,- знаю, но это долг. Долг. Мы снова встретились, здесь, в Берлине, мы повязаны теперь нитью долга, и нас уже не разлучат. Ты думаешь, мне не тошно постоянно лгать и строить из себя светскую даму? И я помню все, не думай, что мне пришлось тебя разлюбить, не смей так говорить! То, что я подчинилась отцу, не значит, что я предала тебя, поверь! Но и вернуть все я не могу, не могу теперь. Нашего сына не должны касаться наши старые счеты, я не хочу наносить мальчику такую рану, и предавать того, кого он столько лет называет отцом. Ты должен меня понять, прости меня! Но я не могу позволить себе личные чувства на задании, я не могу вернуться к тебе, как бы мне этого не хотелось!
Она тихо всхлипывала, упрямо глядя на него, а он осторожно стирал с ее щек слезы и капли холодного дождя. Начал дуть сильный вечерний ветер, он молча снял с себя шинель и накинул ей на плечи поверх тонкого плаща.
-Долг.- глухо проговорил он.- Долг. Слова наркома: честно все, что во благо дела, подло все, что противоречит ему. И теперь я должен считать честным, что двенадцать лет назад в мой дом вломились люди из НКВД, арестовали меня, пытали по ложному обвинению в саботаже в моей части, где я дослужился до лейтенанта! Мне пригрозили расстрелом за принадлежность к захудалому, но все же дворянскому роду, и велели бросить семью, начать жизнь с чистого листа и все это ради долга! Я знаю, я знаю, что они, в конце концов, правы, знаю, что мой долг перед моей страной превыше моих личных эмоций, но черт возьми, за что? – последние слова он почти стонал, нервно прижимая ее к себе, пока они стояли возле какой-то подворотни на углу двух улиц. –И теперь мне нужно сказать тебе слова извинения и обещать, что личные переживания не будут больше мешать нашей оперативной работе во имя дела! Как же это глупо, Инга, увидеться через двенадцать лет только для того, чтобы передать в Брюссель сводку радиоданных! Инга, я не был в России двенадцать лет! Мне каждую ночь снится моя Москва, а не этот чертов Берлин, так и не ставший мне родным! Ради долга мне пришлось предать своих друзей, я видел смерть своего друга, а рядом стоял полковник гестапо и одобрительно хлопал меня по плечу, ради долга я шел по трупам, делая себе карьеру в мясорубке, ради долга я служу в разведке одной страны и работаю на контрразведку другой! А сейчас мне ради долга нужно забыть мою семью окончательно!
-Я тоже слишком далеко от дома, Юра, и тот же долг меня терзает,- взмолилась Инга,- не мучь меня, прошу! Я все сделаю ради долга, и ты сделаешь все, и сейчас, когда наша страна в огне, какая кому разница до наших чувств, Юра?! Нам выпало забыть обо всем, и объединиться снова, пусть хоть так, но мы вместе! Юра, твой сын, узнав, кем ты стал, захотел пойти по твоим стопам, он тоже учится сейчас в разведшколе! И больше всего я боюсь, что его пришлют сюда! И тогда нам придется забыть и его, сделать его простым товарищем по оперативной работе, черт, как же все это подло, и грязно и запутанно! Но без этого мы не обойдемся, без этого фашизм пройдет в Москву! Ты помнишь Москву, Юра? Помнишь, как мы впервые гуляли с тобой в Сокольниках, и как расстилалась перед нами наша золотая осень вместо сегодняшней германской слякоти? И я не допущу, чтобы сапоги вермахта топали по священным для меня местам, и ты точно такой же, как я, я это знаю.
-Ты права,- коротко ответил он.- Сейчас не место чувствам и не место нам самим здесь. Прости меня, я разбередил в тебе старую рану, этого больше не повторится. С  моего передатчика нельзя напрямую связываться с Москвой, Роза ждет вас с Робертом на квартире моего сослуживца, он недавно погиб. Там вас пока что не достанут. Данные, которые я сейчас тебе передам, ты отправишь в Брюссель, оттуда Харро передаст донесение в Москву. Мне нужно идти, Лизель, но я обещаю тебе, пока я здесь, с вами ничего не случится. Клянусь!
Он порывисто наклонился к ней, поцеловав ее в лоб, затем молча кивнул, и пошел через улицу к подъехавшей к кафе машине. Лизель, почти невидимая в густых темно-серых сумерках, неподвижно стояла у ворот небольшого парка, и даже не пыталась сдержать непрошеные слезы, смешивавшиеся с дождем.
 12 ноября 1941 года, в тот самый день, когда начальники немецких штабов трех армейских соединений Восточного фронта соберутся в Орше, чтобы разработать план окончательного прорыва к русской столице, которую от передовых бронетанковых частей отделяют не более двадцати пяти километров, Центр получает из Брюсселя следующее донесение:
«Харро - Директору.
Источник: Кобра.
Осуществление плана III, имеющего целью Кавказ, первоначально назначенное на ноябрь, перенесено на весну 1942 года. Переброска частей должна быть закончена к 1 мая. Материально-техническое обеспечение операции начинается 1 февраля. Линия развертывания для наступления на Кавказ: Лозовая — Балаклея — Чугуев — Белгород — Ахтырка — Красноград. Штаб- квартира в Харькове. Подробности позднее».
Москву взять не удастся. Сталин смог подтянуть к столице свежие дивизии из-за Урала, потому что агент Рихард Зорге убедил его: Япония не ударит в спину России со стороны Сибири. Русский солдат еще сражается под стенами Москвы, а «Красная капелла» своей радиограммой от 12 ноября уже назначает ему встречу с немецкой армией через девять месяцев на далекой Волге, в Сталинграде.
Зорге помог избежать поражения под Москвой,  Харро и его люди сделают возможной победу под Сталинградом.
После неудачи в Берлине функабвер отмечает, что РТХ сильно активизировался. Судя по числу переданных радиограмм, «пианист» РТХ возложил на себя обязанности своего берлинского собрата, вынужденного замолчать. Благодаря скрупулезной работе специалистов в Кранце и Бреслау было окончательно установлено, что передатчик находится где-то в Брюсселе. Функабвер посылает к Рихтеру спецгруппу, автомобили с радиопеленгаторами и два чемодана с пеленгационным устройством. При такой мобилизации сил возможность неудач исключена. Охота за РТХ на этот раз действительно началась.
4.
5 декабря Рихтер назначил встречу Харро, в Брюсселе, отправившись туда в служебную командировку, на улице Атребат, 101.  В многоэтажном доме жили сотрудничающие с немецкими экономистами латиноамериканцы, среди которых было несколько сотрудников «Капеллы». Харро быстро провел нежданного гостя в подвал, где, тщательно укрытый от посторонних глаз, стоял передатчик.
-Что вы хотели сообщить мне, Эрнст? –напряженно спросил Харро.- Здесь со мной доктор Харнак и герр Треппер, глава швейцарского отделения. –В подвал спустились еще двое, Рихтер церемонно кивнул двум незнакомцам, брюссельскую группу он знал плохо.
-Харро, боюсь, я принес не слишком хорошие новости. Официально я по-прежнему отвечаю за контрразведку в пригородах столицы, но по приказу из Берлина мне пришлось заняться историей с подпольным передатчиком. Позавчера мои сотрудники  выяснили, что он находится в Брюсселе, я  приехал сюда и поселился в квартире на бульваре Бранд Уитлок, брошенной ее хозяйкой-англичанкой. Консьержка, разумеется, не догадывается, чем я занимаюсь; она полагает, что я торгую на черном рынке, и чтобы не разубеждать ее, я несколько раз подарил ей кусок мыла.
Вчера прибыла бригада функабвера, это  все изменило. До их появления каждую ночь мне приходилось слушать РТХ по своему приемнику, но предпринять я ничего не мог. Технический сотрудник, работающий с переносным пеленгатором, произвел на меня особенно сильное впечатление.  На мой взгляд Пауль Тодд довольно опасен, он чрезвычайно амбициозный и самоуверенный унтер-офицер. Он сразу же заявил мне: «Я возьму «пианиста»».
Сегодня ночью мы погрузили пеленгатор на самолет и полтора часа летали над городом. Ночью ваш передатчик работал пять часов подряд, вы что, совсем забыли об опасности?! – в голосе Рихтера прорезалось бешенство.- Берлин предоставил нам суперсовременную аппаратуру, переносной пеленгатор зафиксировал ваши сигналы 248 раз! Мы добрались до улицы Атребат. Мой унтер-офицер  убежден, что передатчик находится в одном из трех домов: 99, 101 или 103. Я незаметно проверил всех жильцов. В доме 99 живет фламандская семья, известная своими прогерманскими настроениями. В 101-м поселились латиноамериканцы; соседи рассказали мне, что они сотрудничают с немецкими экономическими учреждениями. В доме 103 никто не живет. Я предполагал, что передатчик скорее всего спрятан в нежилом доме, но нам нужна была  абсолютная уверенность. За вашими тремя домами в том же квартале находится реквизированный особняк, который занимают два человека из «Организацион Тодт». Об этом сообщили нам в брюссельском жилищном управлении. Командующий оккупационными войсками в Бельгии, по моей просьбе, запретил этим людям выходить на улицу в течение нескольких дней. Мы ввели их в курс дела; они обещали никому ничего не рассказывать, сидеть дома. Мы разместились в особняке, и в течение четырех или пяти ночей унтер-офицер работает в непосредственной близости от трех подозрительных домов. В конце концов он заявляет мне, что передачи ведутся из среднего дома № 101, где живут латиноамериканцы, то есть моя попытка увести его в дом 103 провалилась.  Настало время действовать.
-Когда будет налет? – дрожащим от волнения голосом спросил Харро.
-Примерно в 2 часа ночи с 12-го на 13 декабря, точнее пока сказать не могу.
-Эрнст,- поправив на носу очки, медленно заговорил Харнак,- вы сможете на несколько дней задержать налет? Треппер прилетает в Брюссель 12 числа, у него встреча здесь со мной 13.
Рихтер криво усмехнулся.
-Герр Арвид, может я еще и Гиммлера убью, чтобы обеспечить вам полную свободу действий? Меня назначили ответственным за операцию «Капелла», в случае малейшей ошибки собак спустят на меня, а оберфюрер Панцингер остается в стороне, такая планируется рокировка. Дата налета от меня не зависит, но я в нем участвую вместе с моей группой, и не могу, не имею права вывести себя из операции или увести своих людей. Я пришел сюда, чтобы предупредить, если мне отдадут приказ, если я сам буду вынужден отдать такой приказ, я пойду против вас. –Не выдержав, Рихтер ударил кулаком по столу. –И это будет мой долг перед рейхом.
-Вы же служите НКВД,- холодно ответил Харнак.
-Да, а еще гестапо. –резко ответил Рихтер.- Что вы собираетесь делать, доктор?
-А где гарантия, что вы снова нас не предадите, Эрнст, и не пойдете с докладом о наших действиях в ваше гестапо? –ледяным тоном спросил Харро.
-А я что-то туда доложил за все время работы? –мрачно огрызнулся Рихтер, оглядываясь в полумрак холодного подвала.
-Вас интересует только собственная шкура, Эрнст, - проговорил Харро,- вы готовы на все только ради себя, и уже это доказали.
-Я шпионю на вас, потому что это надо вам,- отозвался Рихтер,- а не мне. С вашей точки зрения, я вообще бы сдал всю организацию и ушел почивать на лаврах!
-Вы не сдаете нас только потому, что сами замешаны по уши! –вспыхнул Харро.
-Господа, прошу, -отрезал доктор Харнак, - то, что вы грызетесь как кошка с собакой, делу не поможет, нужно искать способ уйти из-под облавы. Вы уверены, что информация достоверна?
-Вполне, раз я сам ее составлял,- саркастично ответил Рихтер.
-Проблема в том, господа,- медленно заговорил доктор Харнак,- что мы должны сохранить и группу и прикрытие в гестапо.  Я не могу рисковать никем из вас, и поэтому придется пожертвовать брюссельской штаб-квартирой и переехать в Берлин.
-Вы с ума сошли, Арвид? –крикнул Харро,- мы шесть лет создавали брюссельский центр.
-Я знаю, Харро, но мы не можем одновременно работать и здесь, и в Берлине. У нас просто не хватает людей, и наши сети вынуждены слишком тесно взаимодействовать друг с другом, что ставит под удар абвера и гестапо всю систему. Я, как руководитель брюссельской группы, предлагаю увезти в Берлин второй передатчик и рацию, а здесь оставить сломанный аппарат и обслуживающих его радистов, чтобы вы смогли предоставить положительный результат облавы.
-Мы вынуждены отправить наших людей на смерть, чтобы сохранить сердце организации,- впервые заговорил Треппер- мне нужны будут контакты ваших агентов, герр Рихтер, связь придется некоторое время осуществлять через них.
-И вы так спокойно готовы отдать гестапо целую ячейку? – недоверчиво спросил Харро. -Это же бесчеловечно!
-Если начнутся массовые аресты, герр Харро,- прошипел Рихтер,- вашу Либертас будет насиловать все гестапо, поговорите с ними тогда о человечности!
-И вы будете среди них? – издевательски спросил Харро.
-Да, потому что я повинуюсь приказу! –отрезал Эрнст. –Приказу Центра прикрывать «Капеллу» любой ценой, и приказу найти и уничтожить эту же «Капеллу» или пойти под трибунал. Мне нет дела до моей шкуры, Харро, но если я откажусь, если пойду против своих, будет очень хорошим исходом, если меня просто расстреляют на месте. В противном случае я не ручаюсь за свое молчание под скополамином.
-Мы сознательно поставим под удар брюссельскую сеть, остается берлинская,- проговорил Харнак,- но мне нужны гарантии, что дело наших радистов будете вести вы, иначе другие следователи могут добиться от них дачи признательных показаний.
-И мне придется их добиваться, доктор, -отозвался Рихтер.- Со своей стороны я могу дать гарантию только в одном: если пытки затянутся, обещаю проявить милосердие настолько, насколько это возможно. То есть, как бы это ни звучало, я обещаю застрелить тех, кто не выдержит пыток, и представить это как расстрел за сопротивление власти гестапо. Но на большее вам не придется рассчитывать.
-Да, я прекрасно понимаю вас, и понимаю своих людей,- Харнак сдавленно вздохнул. –Сегодня до полуночи мы увезем из города основную рацию, оставив здесь один передатчик из трех, и двоих радистов. Это даст вам некоторую фору, но после облавы гестапо должно на время замолчать. Герр Треппер хочет вступить в контакт с французским Сопротивлением, нам нужно хотя бы несколько недель.
-Хорошо, доктор, но это означает затягивание пытки,- Рихтер мрачно посмотрел на Харнака.
-Я знаю,- отозвался тот.
14 декабря в Берлин пришел отчет Рихтера об облаве на улице Атребат, Брюссель.
«12 декабря около 10 часов вечера я, унтер-офицер и еще трое офицеров абвера расположились в доме служащих «Тодта». С нами было еще шесть полицейских, остальные прятались в доме № 97, рядом с жилищем фламандцев. Солдаты территориальных войск оставались в казарме, готовые блокировать улицу. Они были вооружены автоматами, и я велел им натянуть толстые шерстяные носки поверх сапог: подозрительный топот не должен вызвать тревогу.
Мой план прост: внезапное нападение. Я и двое полицейских врываемся в дом фламандцев; один из офицеров с двумя полицейскими отправится к латиноамериканцам; то же самое предусмотрено и для нежилого дома. Третий офицер будет командовать солдатами на улице Атребат. Мы взяли с собой фонарики, топоры и даже пожарные лестницы на тот случай, если придется лезть на крыши.
К двум часам ночи люди уже были расставлены. Через полчаса все было готово, и я отдал приказ начинать.
При виде меня и двух полицейских фламандцы так возмутились, что я сразу понял — передатчика здесь нет. С правой стороны от дома 101 донесся крик офицера абвера: «Сюда! Это здесь!» Раздалось три выстрела. И я вижу, что полицейские стреляют в человека, выбежавшего из дома. Солдаты бросаются за ним вдогонку.
Я же врываюсь к латиноамериканцам. На первом этаже я вижу женщину в ночной рубашке — она спала здесь на походной кровати. Красотка, не старше двадцати пяти; по виду еврейка, типичная еврейка. На втором этаже над еще теплым передатчиком уже колдует мой унтер-офицер. На третьем — еще одна женщина в кровати. Высокая, миловидная, лет двадцати пяти — двадцати восьми, ярко выраженная еврейка. Услышав крики: «Попался! Попался!» — я спускаюсь на первый этаж. Беглец попытался спрятаться в подвале дома напротив, но был пойман. Он сопротивлялся и его избили так, что наш арестованный весь в крови. Его латиноамериканский паспорт в абсолютном порядке. Что же касается женщины с первого этажа, то она предъявила мне удостоверение личности на имя француженки Софи Познанской. Я заметил ей, что для француженки она слишком плохо говорит по-французски, с этой минуты Познанская и рта не раскрыла. Избитый вел себя точно так же: не произнес ни слова! Надо было снова идти на третий этаж. Я поднимаюсь по лестнице, а снизу полицейский кричит мне, что Познанская просится в туалет. Конечно, говорю я, пусть идет, но при условии, что ее будут сопровождать. Она отказывается.
Женщину с третьего этажа зовут Рита Арну. Всхлипывая, она говорит мне: «Я рада, что все кончилось. В подпольную организацию я вступила против желания, любовник заставил». Я заговорил с ней на французском, но она прервала меня: «Послушайте, давайте перейдем на немецкий, так будет проще. — А вы знаете немецкий? — Конечно, я — немка, родилась во Франкфурте». Она готова все рассказать. Я велю принести две бутылки вина, чтобы выпить с ней.
Рита Арну, признаться, меня растрогала. Я был уверен, что она оказалась замешанной в дело случайно. Попала в ловушку под давлением обстоятельств. Я пытался облегчить ее участь, не отправил в тюрьму, поселил в гостинице, успокоил ее мать. Рита сказала мне обреченно: «Зачем? Я — предатель, и советская разведка найдет меня, где бы я ни оказалась».
Вот так… Но вернемся к 13 декабря. Во время нашего разговора Рита как бы вскользь роняет фразу: «Будьте повнимательней там, внизу. — Повнимательней к чему? — Спуститесь, вы наверняка найдете». Я опять спускаюсь на первый этаж и приказываю полицейским обыскать все как следует. Один из них стучит по перегородке, за кроватью Познанской: глухой звук! Познанская уже снова улеглась. Я приказываю ей встать. Она отказывается. Ее поднимают, отталкивают в сторону и вышибают дверь, замаскированную перегородкой. За дверью — маленький, слабо освещенный красной лампой кабинет. Я велю сменить лампу: стало посветлее. Что же мы видим? Мастерскую по изготовлению фальшивых документов! Здесь есть все необходимое: чистые паспорта, печати, бланки! А на полочках расставлены пузырьки с какими-то жидкостями и полные стаканы кристаллов. Поскольку Рита уверяла меня, что это яд, мы отослали пузырьки и кристаллы в лабораторию Кёльна для анализа. Руководитель лаборатории сообщил мне, что из этих компонентов изготавливают невидимые чернила чрезвычайно высокого качества, их практически невозможно обнаружить.
В этой комнате я определенно пережил одно из самых сильных потрясений в моей жизни. Судите сами: там оказались чистые бланки наших разведывательных служб, попавшие сюда из Берлина! Это было немыслимо. Значит, мы столкнулись с гигантской сетью, имевшей сообщников повсюду. В довершение всего мой унтер-офицер приносит со второго этажа полусгоревшие бумаги, которые он нашел рядом с передатчиком: все на немецком языке! Я не мог прийти в себя… Спрашиваю Риту, и она абсолютно спокойным тоном отвечает: «Ну, конечно, здесь вся работа шла на немецком». Это было просто поразительно.
В кабинете мы нашли также две фотографии— их, видимо, не успели наклеить на фальшивые документы. На одной из них, утверждала Рита, человек, которого называли Большим шефом, на другой — Маленький шеф. Снимки были очень хорошие, четкие. Рассматривая их, я испытал странное чувство, будто где-то уже видел обоих этих людей. О Большом шефе Рита совсем ничего не знала; зато ей было известно, что Маленький шеф живет где-то в районе бульвара Бранд Уитлок, то есть в том же квартале, что и я, у него есть любовница — блондинка, выше его ростом, и они часто гуляют вместе, держа на поводке большую собаку: достаточно точные сведения, чтобы найти этого парня в течение дня.
Мы ушли с улицы Атребат примерно в половине седьмого утра, но я оставил на месте полицейского и переводчика и приказал арестовывать всякого, кто попадет в мышеловку. А сам немедленно отправился к начальнику брюссельской службы абвера с докладом о нашем успехе. Он, конечно, пришел в восторг и немедленно приступил к составлению рапорта в Берлин. Но какое кодовое название выбрать для этой сети? Как вам известно, у нас в гестапо шпионскую сеть называют «Kapelle» Например, была «Арденнская капелла», которая действовала в районе Бастони. Шеф предложил: «Русская капелла». «Нет, — сказал я ему. — «Красная капелла» будет еще лучше».
Мы знаем только псевдоним человека, которого арестовали и избили: Камилл. Он — палестинский еврей, бывший боец интербригад, женатый на француженке и живший в Париже.
 А главное, на улице Атребат уже расставлена ловушка, в которую агенты попадутся сами…
Первый посетитель назвался хозяином дома и заявил, что пришел получить плату за квартиру. Полицейский и переводчик попросили его предъявить документы и позвонили в жилищное управление Брюсселя. Человек действительно оказался хозяином дома 101; его отпустили.
Вторым был оборванный, небритый мужчина, от которого плохо пахло. Он держал в руках корзину, где копошилось несколько кроликов. Мужчина просил позвать хозяйку, заявив, что всегда продает ей кроликов. Ему объяснили, что хозяйки нет, но поскольку тот не отставал, его прогнали, поддав пинка.
Чуть позже раздался третий звонок в дверь. Визитера впустили и проверили его документы. Они были выданы на имя Карлоса Аламо. Обыскав посетителя, полицейский обнаружил у него в карманах несколько шифровок. Щелкнули наручники. Карлос Аламо знает большинство членов организации и код, который использовался на улице Атребат.
С четвертым посетителем было трудновато. Хриплым голосом он спросил, когда открывается гараж, расположенный неподалеку на улице Атребат. Какой гараж? Тот, что реквизирован немцами. Ему приказали войти и предъявить документы. У него оказался специальный пропуск, выданный «Организацион Тодт». Озадаченные полицейский и переводчик решили все же задержать его, но он устроил скандал, кричал, что им здорово достанется от военных властей, если они немедленно не позвонят начальству. Полицейский позвонил в абвер и сообщил о пропуске. «Немедленно отпустите его!» — закричал офицер. Что и было сделано»
Вечером 13 декабря Кобра и Арвид Харнак провожали Треппера на вокзал, но, выйдя на перрон, они увидели лишь удаляющийся красный огонек парижского поезда. Все трое отправились на проспект Слежер. Но путь им преградил полицейский кордон, а у дома Харнака стояло несколько машин. Он позвонил из кафе: подошедший к телефону человек ответил по-немецки. Дом был взят и окружен.  Кобра  укрылся  у одного из бельгийских друзей. Треппер уехал следующим поездом в Париж.
Сердце подпольной сети - Брюссель - разбито.
5.
С сентября 1941 г. А. Харнак начал слушать передачи «Немецкого радио», находившегося в СССР. Сам он занимал теперь  пост старшего правительственного советника в имперском министерстве экономики, имел широкие контакты с сотрудниками ОКВ – штаба верховного главнокомандования вермахта, в комитете по осуществлению четырехлетнего плана, в имперской хозяйственной палате, в институте военно-экономической статистики. Вокруг супружеской пары Харнак  образовался дружеский круг, в котором обсуждались политические и экономические проблемы. В этот круг входили бывший прусский министр культуры Адольф Гримме, писатель Адам Куркхоф, родом из Аахена, и его жена Грета, слесарь Карл Беренс и берлинский фабрикант Лео Скржипчинский.
Молодых интеллектуалов собирал вокруг себя и Харро, в том числе пару Курт и Элизабет Шумахер, писателей Гюнтера Вейзенборна и Вальтера Кюхенмайстера, журналиста Джона Грауденца, врача Джона Ритмайстера и его коллегу Эльфриде Пауль. 
В середине декабря 1941 Харнак через своего друга Куркхофа вышел на контакт с журналистом Джоном Зигом, работавшим с 1937 года  в системе имперских железных дорог и сформировавшим в берлинском районе Нойкёльн коммунистическую группу. Ещё со времён работы в газете компартии "Красное знамя", Зиг был знаком с Вильгельмом Гуддорфом, главным редактором отдела внешней политики (газеты), который после прихода к власти нацистов на долгое время попал за решётку. Гуддорф, работавший после освобождения из концентрационного лагеря Заксенхаузен в книжной торговле,  еще с 1939 года тесно сотрудничал с Шульце-Бойзеном. 
С 1941 г. организация Шульце-Бойзена – Харнака стала регулярно выпускать нелегальную газету «Ди иннере фронт» («Внутренний фронт»), в издании которой активно участвовали бывшие редакторы газеты КПГ «Роте фане»(«Красное знамя») Вильгельм Гуддорф (род. в 1902 г., член КПГ с 1922 г.), Вальтер Хуземан (род. в 1909 г., член КПГ, один из руководителей организации), Мартин Вайзе (род. в 1903 г., сын учителя, член КПГ с 1927 г.) Коммунистическая партия снова подняла голову.
Авторами статей выступали А.Харнак, Х.Шульце-Бойзен, писатель и публицист Адам Кукхоф, Джон Зиг.
Однако работа не ограничивается одной пропагандой: осваиваются маршруты побегов для евреев и пленных, устанавливаются контакты с рабочими-иностранцами, группы, внедряемые на множестве предприятий, незаметно портят военную продукцию. Весьма эффектное мероприятие проводится в ответ на выставку «Советский рай», организованную службой нацистского министра пропаганды Геббельса. За одну ночь на стенах берлинских домов появляются листовки с надписью:
«ПОСТОЯННАЯ ВЫСТАВКА „НАЦИСТСКИЙ РАЙ“ – ВОЙНА, ГОЛОД, ЛОЖЬ, ГЕСТАПО. СКОЛЬ ДОЛГО ЕЩЕ ТЕРПЕТЬ?»
В самом начале января 1942 года группа Шульце-Бойзена распространила  по всему западному Берлину листовку «Немецкий народ обеспокоен будущим Германии».  «Мы можем спасти себя и свою страну, только найдя в себе мужество вступить в ряды боевого фронта борьбы против Гитлера и тем самым доказать, что фашизм и безумие войны – вовсе не специфические немецкие явления… Вы не одни! Боритесь сначала на собственный страх и риск, а потом объединяйтесь в группы. Германия принадлежит нам!.. Господа, стоящие у власти, дрожат за свою шкуру, но они будут привлечены к ответственности!» Об этом же говорилось в листовках, адресованных старшим офицерам, священнослужителям. Листовочная война через сотни почтовых ящиков Берлина шла постоянно, несмотря на то, что многие получатели сдавали листовки в полицию, что могло означать как их несогласие с содержанием, так и страх за личную безопасность в связи с возможной провокацией гестапо.
Из Парижа группой продолжал руководить Леонард Треппер. В конце декабря он снова связывается с Рихтером, прося того создать специальную группу с единственной целью - собирать для него информацию о заключенных: Аламо, Софи Познанской, Камилле, Рите Арну… Люди Треппера подкупают нескольких охранников из тюрьмы Сен-Жиль.
На допросах Камиллу в первые же дни вырвали ногти на пальцах обеих рук, вынуждая его сказать имена остальных агентов. В ответ он прямо в допросной попытался хриплым от боли голосом запеть «Интернационал», его повалили на пол и избивали ногами в течение полутора часов. Аламо шантажировали угрозами уничтожить его семью, об этом Трепперу и Харнаку сообщили Роберт и Лизель, подкупившие тюремных охранников. Они всячески пытались снестись с заключенными, чтобы хотя бы передать тем слова поддержки и одобрения, но гестапо отрезало им любые лазейки. Допросы обвиняемых вели офицеры Тодд, Пихт и Рихтер, часами выуживавшие у несчастных необходимые им сведения. Оберфюрер Панцингер отдал приказ о расширении охвата операции «Капелла», повесив всю ответственность на своих верных псов –Тодда, Гиринга, Рихтера, Клудова и других. Камилл и Аламо, замученные в камерах на четырнадцатый и пятнадцатый дни пыток, не сказали ни слова.  Софи Познанская — шифровальщица сети. Она — ас в этом тонком деле. Если бы Софи выдала код Фортнеру, то нанесла бы жестокий удар «Красной капелле». Софи Познанская не заговорит, через полторы недели пыток она покончит с собой в своей камере, перерезав себе горло осколком стекла. В гестапо начались проверки по выявлению лиц, сочувствующих заговорщикам и передавших заключенной столь помешавшее планам контрразведки стекло. Рита Арну готова говорить, но она только горничная, она лишь стелила и убирала постели.
Штандартенфюрер СС Людвиг Пихт со всей силы грохнул отчетом об стол, угрюмо глядя на молчащих Тодда и Рихтера.
-Захват передатчика на улице Атребат? И вы считаете это удачей?! Удар мимо цели. Нужно было «накрыть» все три брюссельских передатчика сразу, вместо того чтобы поднимать тревогу, которая только насторожила двух других «пианистов» — они ведь снова примутся за дело, как только пронесется гроза! И что толку от захвата рации, если организация продолжает существовать? Вы не выдержали и набросились на наживку, вместо того, чтобы терпеливо распутывать клубок.  Вы  знали, Рихтер,  что дом 101 по улице Атребат — одна из явок сети; почему же вы не устроили напротив наблюдательный пункт, откуда можно было бы фотографировать подозрительных посетителей? Почему не установили слежку за связными, чтобы добраться до главарей?  Ваш провал свидетельствует о вашей преступной халатности в отношении данной операции!  Итог ваших действий: Рита Арну готова говорить, но почти ничего не знает; Аламо и Камилл молчат, Познанская покончила с собой. Жалкие трофеи…
- Поскольку люди скрылись, остается одно — расшифровывать радиограммы РТХ, записанные в последние несколько месяцев немецкими службами радиоперехвата.- попытался оправдаться Рихтер.
-И это вы мне предлагаете? –взорвался Пихт. - Радиограммы приводят в отчаяние криптографов вермахта, которым вручил их функабвер. Советская сеть использует чрезвычайно сложную систему: с ее помощью можно зашифровать до пяти тысяч радиограмм, прежде чем появятся первые повторы, которые обратят на себя внимание. Иными словами, партия проиграна заранее.
-И вы теперь сваливаете всю вину на меня, герр Пихт? –холодно отчеканил Рихтер.- Лишь потому, что боитесь грозы со стороны оберфюрера Панцингера, который, в свою очередь, трясется перед Гиммлером. Что толку обвинять меня в том, что я исполнял ваши приказы, ведь именно вы поручили мне организовать налет на брюссельскую ячейку! И это я буду говорить в суде.
-А мне глубоко плевать, капитан, - с издевкой оборвал его Пихт,- что вы собираетесь говорить на суде. Я могу отдать приказ, и вас завтра расстреляют, поверьте, вы в моей власти, так что по меньшей мере безрассудно бросать такие обвинения мне в лицо! Я этого не забуду, герр гауптштурмфюрер!  Вон отсюда!
-Вы не имеете права оскорблять истинного арийца, телом и душой верного рейху! –прошипел Рихтер.
-Вон! Если чертовы «пианисты» не будут захвачены, можете считать себя покойником!
Рихтер, злобно сверкнув глазами, вылетел из кабинета.
-Герр Тодд, останьтесь,- проговорил Пихт.- Я поручаю вам собрать все имеющиеся материалы на вашего начальника и передать мне, минуя его резолюцию. Вы меня поняли?
-Да, господин штандартенфюрер,- наклонив голову, отчеканил Тодд.
Вермахт отступился от «Капеллы», дело передали функабверу, службе пеленгации, находящейся в ведении гестапо.
К работе привлекают специалиста-дешифровщика  Клудова  и примерно пятнадцать студентов, математиков и филологов, которых Клудов обучит своему искусству. Но перехваченные радиограммы находятся в Брюсселе. Функабвер требует немедленно возвратить их. Брюссель бодро отвечает, что их бросили в огонь: не было никакого смысла хранить радиограммы, не поддающиеся расшифровке. Тьфу, пропасть! Значит, все потеряно? Нет, ведь немецкие станции подслушивания в принципе обязаны хранить копии перехваченных радиограмм в течение трех месяцев. Функабвер в панике: Тодда посылают обследовать все четыре станции, слушавшие РТХ. В Гётеборге он находит двенадцать радиограмм; другие были использованы как бумага для записей. В Лангенаргене ему сообщают, что все тексты были посланы в Штутгарт, где находится школа шифровальщиков; офицер устремляется в Штутгарт и находит несколько радиограмм. В Ганновере — скудный урожай: почти все уничтожено. В Кранце офицера ведут в подвалы, где хранятся огромные мешки, набитые радиограммами; их приготовили для сдачи в макулатуру; потратив несколько дней на разбор этих бумаг, офицер возвращается в Берлин с добычей. Он спас от гибели около трехсот радиограмм. Этого недостаточно для того, чтобы дешифровщики могли продолжить работу с надеждой на успех.
Рихтер передает   Клудову  документы, найденные около передатчика на улице Атребат. Камилл бросил записи в печку, но Тодд  выхватил их из огня. Клудов изучает полусгоревшие листки. Через несколько дней упорной работы ему удается разобрать одно слово. К счастью, это имя собственное, имя героя книги, которую использовала Софи Познанская. Советская разведка действительно применяет этот способ шифровки, один из экземпляров книги находится в Центре.  Рихтер снова пишет отчет Панцингеру.
 «Во-первых, известно, что радиограммы шифровались на улице Атребат; во-вторых, в книге, которую использовали для шифровки, должно быть прочитанное Клудовым имя. Вывод: достаточно забрать оставшиеся на улице Атребат книги и тщательно просмотреть их, чтобы обнаружить ту, которая служила для шифровки. После этого сохранившиеся радиограммы очень скоро раскроют свои секреты.»
Панцингер делает запрос в Брюссель, Тодд опять едет туда.  Он  звонит и объясняет, что засада, устроенная на улице Атребат, длилась только несколько дней, затем его люди ушли оттуда. После этого появились двое неизвестных с тележкой и увезли библиотеку. В доме не осталось ни одной книги…
Взбешенный очередной неудачей, Панцингер требует надавить на единственного пойманного человека.  Рита Арну. Рита подтверждает, что на столе Познанской лежало множество книг, но она помнит только пять названий. Четыре из них найдены в немецких и бельгийских книжных магазинах, но пресловутого имени собственного там не оказалось. Чтобы купить пятую книгу — «Чудо профессора Вольмара» Ги де Терамона, в Париж специально посылают человека.
В купе парижского поезда курьер из Берлина, Питер Штербе не сразу понял, почему ехавший рядом с ним военный корреспондент Роберт Вайс, так напряжен и постоянно смотрит на своего спутника.
-В чем дело, Роберт? – весело спросил разгоряченный бутылкой вина Штербе. –Вам нагрубила жена?
-Нет, что вы,- отмахнулся Вайс. Секунду спустя он приставил пистолет к виску Штербе.
-Книгу, лейтенант,- тихо проговорил он.- Где она?
Штербе в первую минуту остолбенел.
-Кто вы такой, черт вас возьми? –зашептал он.- Вы «пианист»?
-Мне нужна от вас только купленная вами книга, отдайте ее и вы сможете уйти.
-Это глупо, ее название знают у нас все,- нервно улыбнулся Штербе,- ваша акция непродуманна и обречена на провал. Хорошо, вы получите книгу.- Штербе начал было вынимать из сумки том, но неожиданно резко перехватил направленный на него пистолет и выстрелил Вайсу в голову. Тот рухнул на пол купе, заливая ботинки лейтенанта кровью, Штербе брезгливо отшатнулся.
-Истерическая попытка «Капеллы» перехватить у курьера книгу с расшифровкой кода провалилась,- докладывал Рихтеру Клудов день спустя.- Штербе застрелил одного из них, предположительно, радиста, представившегося как Роберт Вайс. Предлагаю взять в разработку его жену, Лизель Вайс, журналистку. Она может вывести нас на остальных.
-Я позабочусь об этом,- отозвался Рихтер, просматривая какие-то бумаги.- итак, теперь ваш отдел может приступить к расшифровке?
-Да, герр гауптштрумфюрер. В октябре мы расшифровали одну радиограмму, но неудачно, информация не сошлась. Теперь прокола не будет.
-Надеюсь на это, герр Клудов. Нам не простят еще одного провала.- отчеканил Рихтер.
С конца декабря 1941 по приказу фюрера была создана смешанная зондеркоманда «Красная капелла», сочетавшая в себе людей из гестапо, абвера, СС, СД и разведки СС. Главой команды назначен один из лучших полицейских псов Мюллера Карл Гиринг, очень высокий худой мужчина с мертвенно-бледным лицом и хриплым голосом, следствием прогрессирующей раковой опухоли на горле. Рихтеру пришлось сотрудничать с Гирингом и его человеком, Вилли Бергом.
6 января Рихтер позвонил Лизель по обычному городскому телефону, забыв про все условности.
-Лизель, ваша попытка перехватить книгу с ключом взбесила Панцингера. Мой отдел берет тебя в разработку, я уже затребовал твое досье, Тодд будет отслеживать твои передвижения.
-Хорошо,- с деланной бодростью в голосе ответила Лизель.- Телефонная линия чиста? Тебя не подслушивают?
-Нет, это обычная линия, ее еще не проверяют. Лизель, уходите немедленно. Забирайте рацию и уезжайте из Берлина, за дело взялись СС, работы по дешифровке идут полным ходом, за мной скоро тоже начнут следить, и я не смогу передавать вам сведения. Сообщите Харро, пусть возвращается в Брюссель.
Это была вторая ошибка «Капеллы», телефонистка на городской линии отдала стенограмму разговора Паулю Тодду, а тот передал ее полковнику Пихту.
-Прекрасно, Тодд, поздравляю, мы, кажется, нашли крысу в гестапо,- ухмыляясь, проговорил Пихт, протирая платком вспотевший лысеющий лоб.
-Прошу разрешения выдать мне ордер на арест гауптштурмфюрера Рихтера,- выпалил Тодд, горя желанием выслужиться перед начальством.
-Пока нет, брать его одного бесполезно. Кого он упоминал в разговоре? Харро и Лизель? Выясните немедленно, кто это. Установите прослушку всех телефонов Рихтера, организуйте слежку за ним. Это реальная нить, Пауль, и она выведет нас на «Капеллу».
В это же время, в противоположном конце Берлина, заработал передатчик Харро, пеедавая последнюю информацию в Москву.
«Москва
Совершенно секретно
Т. Короткову
По данным Корсиканца, в кругах, группирующихся вокруг «Клуба господ», нарастает мнение, что Германия проиграла войну.  В связи с этим появилась настоятельная необходимость договориться с Англией и Америкой.
По сведениям, полученным Корсиканцем от Кобры, Геринг все больше склоняется к мнению о том, чтобы заключить мирное соглашение с Америкой и Англией.
7 января 1942 г.
Берлин. Источник –Старшина».
Почти следом пришла не менее тревожная телеграмма.
«Москва
Совершенно секретно
Т. Короткову
По сведениям Корсиканца, в хозяйственном отделе имперского статистического управления получено указание верховного командования вооруженных сил Германии составить карту размещения промышленных объектов Советского Союза. Мы просим помощи в связи с Центром, наша рация слишком маломощна. Возможна слежка. Вышлите новые частоты и новое время связи.
9 января 1942 г.
Берлин
Старшина».
В ответ из Центра прислали длинную инструкцию, также перехваченную.
«Совершенно секретно
ИНСТРУКЦИЯ
для связи корреспондента «Д-6» с корреспондентом «А-1»
(«А-1» — наша радиостанция, расположенная на территории СССР.
«Д-6» — радиостанция Корсиканца.)
1.   Работа производится в числа месяца кратные «4» и «7». Корреспондент «Д-6» может производить вызов в следующее время суток:
от 02.00 до 03.15 немецкого времени на волне 52,63 м.
от 16.15 до 17.30------- ||------ 42,50 м.
от 22.30 до 23.15------- ||------ 46,10 метра.
Волны корреспондента «А-1» будут сообщены особо.
2.   Корреспондент «Д-6» в качестве позывного употребляет 4, 1 и 6-ю буквы немецкого названия дня недели, в который производится связь.
3.   Корреспондент «А-1», услышав вызов корреспондента «Д-6», дает свой позывной: в четные дни месяца «Wbr»
в нечетные числа «Stk de mst»
4.     При работе оба корреспондента употребляют только выражения международного «Q» — кода и любительского жаргона. Открытая передача на любых языках категорически запрещается.
5.   Вызов и передачу шифровок производить по возможности короче. При передаче шифровок в заголовке передавать только условный номер радиограммы и число групп. Нумерацию телеграмм начинать с № 21 и далее нумеровать числами, кратными «3» и «5» (24, 25, 27, 30 и т. д.).
6.   В случае необходимости изменения расписания связи корреспонденты договариваются посредством шифротелеграмм».
Условия связи предусмотрены только для Корсиканца, хотя рассматривалась подобная возможность и для Старшины.
Отсылка Корсиканца к международному коду без уточнений и примеров чревата недопониманием корреспондентов, так как каждая из сторон, участвующих в радиообмене, могла вкладывать в него свой субъективный смысл.
Но главное — Центр не сообщил Корсиканцу длину собственной волны, без чего связь с подпольщиками принимала односторонний характер. При всем желании в Берлине не могли принять и расшифровать указания Москвы, а они были неизбежны.
Через некоторое время, 25 января, в тюрьме Сен-Жиль находят повешенной Риту Арну. Встает вопрос, откуда взялась веревка, Пауль Тодд назначается представителем гестапо в зондеркоманде по ловле «пианистов».
28 января 1942 года Харро встретился на квартире сослуживца с советским связным под псевдонимом Кент, прибывшем в Берлин еще в октябре прошлого года.
Разведчик ждал Харро у конечной станции метро. Падал редкий снег, дул пронзительный ветер. Рука, державшая портфель из крокодиловой кожи, закоченела. Сигара — дополнительный опознавательный признак Кента — гасла. Неожиданно разведчик обратил внимание на приближающегося к нему статного офицера в кожаном плаще с погонами. Кто это? — насторожился Кент. Он никогда не видел Харро и не имел даже его описания: это лишнее, если для установления контакта существуют пароль и отзыв. Приветливая улыбка Харро Шульце-Бойзена развеяла сомнения Кента, и он успокоился.
Шульце-Бойзен привел разведчика в свой дом на Солнечную аллею. Либертас с улыбкой встретила мужа и гостя и пригласила к накрытому столу. Завязалась непринужденная беседа. Кент с тревогой думал о том, что происходило в эти часы за тысячи километров, под занесенной снегом Москвой, в блокадном Ленинграде, где остались самые близкие ему люди. Геббельсовская пропаганда уже предвещала скорую и окончательную победу вермахта над советскими войсками, народами великой России. Харро, словно прочитав его мысли, уверенно произнес:
-   А все-таки Советский Союз свернет шею Гитлеру! Поэтому мы, немецкие патриоты, продолжаем борьбу против фашизма, помогаем Советскому Союзу.
- Да, так и будет! Вся борьба еще впереди, - отозвался Кент.
После ужина Либертас оставила мужчин наедине. Харро рассказал о положении в группе, отметив, что дела идут неплохо. Шульце-Бойзен не проводил различия между антифашистским Сопротивлением и участием группы в разведывательных операциях, считая, что и то, и другое является частью общей борьбы с нацистским режимом. Он передал гостю ряд важных военных и политических сведений. Разведчик, внимательно слушая Харро, едва поспевал записывать все в свой блокнот симпатическими чернилами поверх различных заметок.
По словам Шульце-Бойзена, немецкое командование в 1942 году основной удар планирует нанести в направлении нефтеносных районов Кавказа, прежде всего Майкопа. Это диктовалось острой нехваткой горючего для ВВС и боевой техники. По подсчетам немецких экспертов, собственного бензина Германии должно хватить до марта 1942 года. Поставки румынской нефти задачи не решают. Грозит остановка транспорта и боевой техники. Поэтому Гитлер с таким вожделением смотрит на Кавказ, до которого, по его расчетам, ближе всего дотянуться германским армиям. Для восстановления нефтяных скважин на захваченной немцами советской территории потребуется, по предварительным расчетам экспертов, от шести до девяти месяцев. Группу войск под Москвой и Ленинградом немецкое командование предполагало укрепить, в частности, за счет солдат и офицеров воздушно-десантных сил, участвовавших в боях за Крит. Переформирование этих частей проводилось, по имеющимся данным, в Болгарии. Наступать на Ленинград немецкое командование не собирается. Оно рассчитывает задушить город в кольце плотной блокады.
Антифашист указал на то, что за первые месяцы войны люфтваффе понесли на Восточном фронте значительные потери. Пополнение ВВС новыми самолетами серьезно отставало от потребностей авиации. Большинство авиазаводов в оккупированной Европе лежало в руинах. Небольшую часть из них можно было использовать только для мелкого ремонта самолетов.
Вместе с тем Германия и ее вооруженные силы располагали большими возможностями для ведения химической войны.
По просьбе Кента Харро сообщил местонахождение ставки Гитлера и сказал, что там же разместился со своим штабом Геринг. По соображениям безопасности расположение штаб-квартиры фюрера часто менялось. Далее Шульце-Бойзен отметил, что немцы захватили в Петсамо (Финляндия) советский дипломатический код, который полностью не уничтожили при отступлении Красной Армии. Германская контрразведка разгромила на Балканах разведсеть англичан и завербовала нескольких радистов, с помощью которых вела радиоигру с Лондоном. Адмирал Канарис, начальник абвера, якобы завербовал шефа разведки комитета сражающейся Франции, резиденция которого находилась в Лондоне. Из-за этого разведывательная сеть генерала де Голля во Франции понесла значительные потери.
Перед уходом Кента снова появилась в гостиной Либертас и предложила мужчинам кофе. Было уже довольно поздно. Кенту хотелось побыть подольше в обществе этих симпатичных людей. Но пора было возвращаться в гостиницу. Шульце-Бойзен проводил советского разведчика до метро, пожелав ему счастливого пути.
- Успеха в работе и доброго здоровья! - ответил Кент.
Вернувшись в Брюссель, Кент, по договоренности с Шульце-Бойзеном, передал в Москву его сведения.  Информация, полученная Кентом от Харро, вскоре легла на стол Сталина. Он сумел ее правильно оценить и сделать из нее ряд необходимых выводов. Вскоре Красная Армия нанесла гитлеровцам поражение в битве под Москвой, развеяла миф о непобедимости германской армии. Гитлеровский «блицкриг» окончательно провалился. Из данных разведки Сталин сделал вывод, что для продолжительной войны на Востоке у Германии не хватит ресурсов, несмотря на захват практически всей Европы. В связи с этим в военных кругах и среди гражданского населения Германии все шире распространялись настроения тревоги и неуверенности за будущее.
6.
В Берлине Клудов и его студенты, не отрываясь, работают над расшифровкой радиограмм. Из трехсот текстов, которыми они располагают, девяносто семь зашифровано по книге Терамона «Чудо профессора Вольмара».
В апреле 1942 года, 14 числа, на квартиру Рихтера позвонила Либертас и попросила встретиться с ее мужем. Роза Гесер, ставшая теперь верным сотрудником «Капеллы», передала Эрнсту свой разговор с фрау Шульце-Бойзен. Место встречи назначалось в Тиргартене, саду, где так часто сталкивались руководители разрозненных групп организации.
Харро встретил Рихтера, он выглядел довольно встревоженным, впрочем, в последнее время это выражение не сходило со всех лиц в городе. Апрель, впервые за несколько лет, выдался теплым, солнце жарко грело скамейку, офицеры явно наслаждались первым весенним теплом. По небу неслись клочки облаков, флюгер на старинной невысокой башне изредка покачивался с еле слышным скрипом, в соседнем костеле начиналась служба, туда тянулся поток людей.
-Эрнст, как вы считаете, когда ваши сотрудники смогут расшифровать коды радиограмм? –напрямую спросил Харро. Рихтер в ответ пожал плечами.
-Когда угодно, книгу уже нашли, попытка ее утаить провалилась. В отделе дешифровки намотали километры пленки с донесениями, Клудов работает до глубокой ночи. Вы не очень удачно выбрали место для встречи, Харро, по пути сюда я с трудом избавился от хвоста. Уверены, что не следят за вами?
-Нет, не уверен. Эрнст, вы точно знаете, что вас обложили?
-Да. Мой служебный и домашний телефоны прослушиваются, за мной постоянно ездят автомобили разных марок, но одинакового поведения. Сначала я попытался обратить все в дружескую проверку, но позавчера убедился, что досье на меня собирает мой лейтенант, Тодд, и связан он лично с Пихтом. Это в шутку не обернешь, я все еще ответственен за берлинскую часть операции, и от меня только и ждут малейшего прокола, свидетельства увода моих людей по ложному следу! – Рихтер невидящим взглядом вперился в голые еще деревья парка. –Харро, что вы будете делать, если меня накроют? В феврале расстреляли Лемана, раскрыли его связь с НКВД, после этого гестапо сотрясают проверки, идут чистки, а здесь, у них под носом, окопалась еще одна крыса! Я вам это говорил и еще раз скажу: если меня поймают, я не выдержу сыворотки правды, не выдержу скополамина. Нужно искать контакт с кем-то из вермахта, чтобы, после моего провала, обеспечить прикрытие группе, и искать немедленно! Мои связи в гестапо не годятся, там нет людей, способных на предательство. Кроме, пожалуй , меня,- горько усмехнулся Кобра, отпихивая ногой расшалившегося на солнышке воробья.
-Сколько вы сможете продержаться? –спросил Харро.
-Насколько я понимаю, меня еще оставляют на моей должности, чтобы я вывел гестапо и абвер, в кои-то веки объединившиеся, на вас. Если я этого не сделаю, меня уберут, если сделаю – уберут тем более. В любом случае, канал информации через меня закрыт, мне придется залечь на дно, залечь в самое горячее время, когда только закончилась битва за Москву, когда так важно увести Панцингера и его свору от вас! Я не знаю, сколько еще смогу водить их за нос, когда они расшифруют радиограммы, я стану им нужен только как палач.
-Об этом я и хотел поговорить,- быстро отозвался Харро.- Ни для кого из нас не секрет, что рано или поздно ключ к шифру будет найден, гестапо узнает наши имена и начнет охоту, и вы будете в их числе. Настало время подумать о том, как каждый из нас поведет себя при аресте, как бы ни педантично это не звучало. Вас не сместят с должности так просто, они будут выжидать, не соскочите ли вы и действительно не проколетесь. Вы знаете, мы не особенно близкие друзья с вами, Эрнст, но я не могу не признать, вы так и не выдали себя за двенадцать лет, этого вполне достаточно, чтобы вам доверять.
-И это говорит человек, чьего друга убили по моей наводке? – мрачно спросил Рихтер.
-Мне не так трудно было понять, что вашим заданием было внедриться в гестапо любыми средствами, не считайте меня идиотом,- криво усмехнулся Харро.- Вы его выполнили, это ваш долг. А мой долг теперь – помочь моим друзьям. Когда начнутся облавы, вы, скорее всего, будете одним из наших следователей, это очевидный психологический ход гестапо. За вами будут следить, и вам придется допрашивать нас с удвоенной жестокостью. Моя просьба к вам проста: убейте меня и Либертас своими руками.
-Сейчас убить? Или еще полчасика дать, чтобы завещание успели подправить? –саркастическим тоном спросил Рихтер.
-Не злитесь напрасно, Эрнст, я говорю совершенно серьезно. И поверьте, мне нелегко просить о подобном. – глухо пробормотал Харро. –Я и сам могу не выдержать пыток, мне нельзя обманываться на свой счет, это поставит под угрозу слишком многих людей. Вам придется стать нашим палачом, я имею право требовать от вас добросовестного исполнения обязанностей.
- Интересно,- фыркнул Рихтер,- Центр требовал от меня попасть в гестапо, передавать информацию, потом обеспечивать прикрытие берлинскому передатчику. Ради своей работы я бросил свою же семью, забыл свое прошлое, обеспечил себе роль двойного агента, роль подсадной крысы, мечущейся из угла в угол. А теперь мне предлагают повести на виселицу своих друзей. Господи, мне столько раз велели предавать, и я никогда не мог отказаться, потому что так было нужно для дела! Харро, вы святой, я действительно восхищаюсь вами! Вы готовы спокойно отдать жизнь за наше дело, но, черт возьми, гораздо проще умереть самому, чем стоять и смотреть, как это заставляют делать твоих друзей! Каким монстром вы меня считаете, Харро, кого вы из меня делаете? Если ради идеи нужно убивать таких, как вы, то грош цена этой идее, черт возьми! – в голосе Рихтера, впервые за много лет, отчетливо слышались слезы и плохо сдерживаемая тоска.
-Мы боремся не за идею, Эрнст,- тихо ответил Харро.- мы боремся за саму жизнь. Если мы сдадимся теперь, Центр не получит сведения, столь необходимые именно сейчас, немцы пройдут дальше на восток, ваша страна превратится в питомник для потребления истинный в кавычках арийцев, весь мир прогнется под Гитлера. Моя Родина станет пепелищем, а ваша сломается под сапогом врага, разве вы хотите этого, Эрнст? Разве вы хотите, чтобы все, за что мы боролись, потерпело крах, чтобы через сто лет миром правили эсэсовские выродки?
-К которым я принадлежу.
- Вы ведь знаете, каким красивым был мирный Берлин, еще до Гитлера? Я не хочу, чтобы он исчез навсегда,- с затаенной горечью воскликнул Харро,- и за то, чтобы, пусть не я, но чтобы кто-то, кто выживет после войны, увидел вновь мое мирное берлинское небо, за это я готов бороться!  За это можно и умереть, и предать, лишь бы знать, что твое дело правое, а оно такое и есть, потому что если ложь борьба за свободу, то что же тогда правда?! За это я прошу вас, Эрнст, вам выпадет быть нашим палачом, вас назовут предателем, и вы затянете веревку на моей шее, только не дайте нашему делу пропасть зря! Если нас арестуют, «Капелла» не должна погибнуть!
-С чего вы вообще взяли, что вас арестуют? –недовольно отозвался Рихтер, взволнованный и рассерженный фанатизмом Харро, так отвечавшим его собственному.
-Это лишь вопрос времени. Прошу вас, исполните мою просьбу, убейте нас! – Синие глаза Харро встретились с черными Рихтера, и никто не смог отвести взгляд.
-Я обещаю это сделать.- ответил наконец Эрнст.
Переменчивая апрельская погода снова принесла в город мелкий дождь.
14 июня 1942 года старания дешифровщиков увенчались успехом, радиограмма за ноябрь, с именами и адресами была разгадана. В середине июня из Кранца сообщают, что снова заработал какой-то брюссельский передатчик. Абвер настроен решительно: плевать на скрупулезное расследование, которое когда-нибудь позволит добраться до сердца сети, времени нет. Через несколько дней — 28 июня 1942 года — танковые дивизии вермахта двинутся в решающее наступление. Операция «Голубая линия» должна вывести их к Сталинграду и открыть доступ к нефтяным скважинам Кавказа. После неудач зимней кампании, после того как потоки немецкой крови пролились на русский снег, в Берлине каждый знает, что все зависит от предстоящего наступления: исход войны будет решен между Воронежем и Сталинградом.
30 июня Тодд снова провел облаву в Брюсселе, выслав отчет Рихтеру.
 «Бригады технических специалистов вернулись в Брюссель, и я снова встретился с унтер-офицером, работающим с переносным пеленгатором; он был по-прежнему уверен в себе. В первые дни функабвер проводил проверку по различным районам города. Это может показаться невероятным, но передатчик работал всю ночь, как на улице Атребат, что, конечно, облегчало нашу задачу. Признаюсь, я никогда не понимал поведения русских… Неужели радисты были так перегружены работой? «Пианист», редко выходящий на связь, все же нужнее «пианиста» арестованного. Мне кажется, они просто не предполагали, какого уровня совершенства достигла наша пеленгационная техника. Я не нахожу другого разумного объяснения. Если, конечно, радистов не приносили холодно в жертву…
Передатчик продолжал работать ночью, как обычно, по пять часов подряд, и мы в конце концов обнаружили дом, где он был спрятан. Это было высокое здание, расположенное между лавкой торговца дровами и каким-то магазином. По мнению работавшего со мной специалиста, передатчик, судя по всему, находился на одном из верхних этажей. Ему было трудно определить это с большей точностью. В любом случае мне надо было действовать.
Я назначил операцию на три часа ночи 30 июня.
В три часа мы начинаем. На каждом этаже — по два полицейских, остальные — в резерве. Бегом поднимаемся по лестнице. Вдруг с чердака доносятся крики: «Сюда! Сюда! Это здесь!» Бросаюсь на чердак. Он разделен на маленькие отсеки. Бегу туда, где горит свет, вижу двоих моих полицейских—и больше никого! Я приказываю им обыскать все отсеки и быстро осматриваю помещение. На маленьком столе—еще не остывший передатчик. Около него—стопка документов на немецком языке. Вокруг валяются десятки почтовых открыток, присланных из разных немецких городов. Такое вполне могло сразить наповал. На полу—куртка и пара ботинок. Этот тип, видимо, чувствовал себя в полной безопасности: удобно устроился. Но как он мог ускользнуть? Я поднимаю голову и вижу приоткрытое слуховое окно. Просовываю голову, чтобы осмотреть крышу. Паф! Выстрел! Я молниеносно отстраняюсь и слышу крики с улицы: «Осторожно! Он засел у трубы!»
Спускаюсь вниз, захватив документы. Мои ребята заняли улицу, но укрылись в подворотнях: беглец их обстреливает. Отчетливо видно, как он перепрыгивает с крыши на крышу. В каждой руке у него по револьверу, и перед очередным прыжком он стреляет. Я чувствую, что моя молодежь теряет терпение, что радиста вот-вот убьют, но я предупреждаю: «Главное, не убивайте его! Надо взять его живым».
Мужчина уже на крыше последнего дома, дальше бежать некуда. Но он разбивает слуховое окно и исчезает. Слышно, как какая-то женщина зовет на помощь. Мы кричим ей с улицы: «Что там такое?» Она отвечает, что какой-то человек ворвался в ее комнату и выбежал на лестницу. Мы бросаемся к дому и осматриваем все этажи: никого! Я уже начинаю терять надежду. Но мои ребята спускаются в подвал, приподнимают перевернутую ванну и находят спрятавшегося под ней человека. В пылу и ярости они начинают избивать его прикладами. Я приказываю им прекратить и отвожу арестованного в одно из помещений тайной полиции.
Через некоторое время я объявляю, что должен допросить его и установить его личность. Он беспокойно поглядывает на полицейских, находящихся в моем кабинете. Я приказываю им выйти, снимаю с него наручники и говорю: «Начнем, нам никто не мешает, мы одни, и вы можете быть абсолютно откровенны». Явно расслабившись, он сообщает мне, что его зовут Иоганн Венцель и что он родился в 1902 году в Данциге. Немец? Но он продолжает: «Предупреждаю вас, я не из тех, кого можно сломить. Не ждите от меня никаких признаний, никаких доносов!» «Ну-ну, — отвечаю я, — это неблагоразумно!» Но ни слова от него добиться уже не удалось. И я решил посадить его в тюрьму Сен-Жиль.
Я пришел домой около семи часов утра, совершенно разбитый. Документы, найденные рядом с передатчиком, я взял с собой. Это были радиограммы — одни Венцель собирался передавать, другие только что принял. Они были очень длинные и, разумеется, зашифрованные, но две или три радиограммы были записаны открытым текстом. Несмотря на усталость, я не смог сдержать любопытство и заглянул в них. В одной упоминался очень важный берлинский адрес, который немцы не должны были никоим образом обнаружить. Москва не употребляла слова «немцы», а называла нас «фрицами», или «бошами», или как-то еще. Когда я прочел остальное, мне было уже не до сна. Невероятно!
Здесь были приведены очень точные данные о производстве немецких самолетов и танков, о наших потерях и резервах. Последним ударом была радиограмма, описывающая в мельчайших подробностях план наступления на Кавказе. Наши войска только что выступили, они сражались еще за сотни километров от намеченной цели, а все планы операции были уже изложены, при этом указано число задействованных дивизий, рода войск, уровень их материально- технического обеспечения — короче, там было все. Настоящая катастрофа».
-Не то слово,- тихо прошипел бледный от злости Рихтер, делая пометки в своем блокноте по ходу чтения отчета. –Эта ищейка поймала подпольщика Коминтерна!
Рихтер, выбившись в начальники берлинского отделения зондеркоманды (подразделение IV-A2 гестапо) горел желанием разоблачить врагов рейха, отличиться перед руководством. По его прямому указанию бригады сыщиков начиная с июля 1942 года внимательно следили за каждым шагом Харро Шульце-Бойзена и Адама Кукхофа, круглосуточно прослушивались и записывались их телефонные разговоры. На следующий день, а иногда и раньше, он получал подробные отчеты.
Шульце-Бойзен и писатель Адам Кукхоф, соблюдая определенную осторожность в поведении, не были, однако, настолько подготовленными и опытными подпольщиками, чтобы выявить хвосты, а их условные переговоры по телефону легко разгадывались.
Практически ежедневно Рихтер докладывает о ходе разработки Паннцингеру. Последний, выслушав рапорт, требует проверки вновь выявленных контактов, напоминает о необходимости скорейшего завершения раскрытия группы антифашистов и начала следствия, допросов.
-   Я делаю все возможное, и мои люди не знают отдыха, оберштурмбанфюрер. Но нам пока не все ясно. Особенно трудно продвигается поиск источников информации в генштабе и министерстве иностранных дел. Мы установили круг лиц, который имел доступ к информации, использовавшейся для передач в радиограммах, но привязать ее к какому-либо конкретному лицу никак не удается.
-  Вы не пробовали, Эрнст, идти от условных, кодовых псевдонимов источников информации? Может быть, они что-то подскажут?
-  Этим занимаются дешифровальщики службы радиоразведки. Но насколько мне известно, они зашли в тупик. Например, кто такая Луиза или Вертер - догадаться невозможно. Вся эта переписка связана со Швейцарией.
-  К нашим объектам наблюдения она не имеет отношения?
-  Я в этом уверен.
-  Что ж, в таком случае это забота бригаденфюрера Шелленберга. Идите, Эрнст, и постоянно держите меня в курсе дела. Это очень важная разработка, такой у нас еще не было.
7.
Лизель ждала Рихтера в том же кафе, где проходила их первая встреча. Она увлеченно разглядывала растущие под окнами незнакомые ей цветы, любуясь входившими в полную силу бутонами. Ее всегда отличала любовь к растениям, но на занятие ими не хватало времени, да и на что его хватало? Втайне даже от самой себя женщина подавила усталый вздох, расслабляться нельзя. А хотелось бы сейчас просто пойти прогуляться по зеленому августовскому городу, вдыхая аромат первых георгинов,  и шурша только-только начавшими опадать листьями.
Из задумчивости ее вывел неожиданно оказавшийся перед глазами букет больших снежно-белых лилий, с которых еще падали капельки воды. Она оглянулась, Рихтер с донельзя довольным видом смотрел на нее.
-Ты отлично выглядишь, Лизель, но, думаю, эти цветочки украсят тебя еще больше. – он помог ей сложить букет на столе. –Или ты успела разлюбить их?
-Нет, еще как нет,- Лизель поймала его руку в свою, почувствовав, как он слегка вздрогнул при этом. –А ты, похоже, совсем забыл, как обожал целовать мои руки, что шарахаешься при любом прикосновении!
-Эй, Лизель, не смейся! – весело отозвался Эрнст,- сама знаешь, работа.
Она приглушенно вздохнула, он, увидев ее омраченность, сел рядом с ней на одно колено.
-Ну что ты, Инга, ты же такая сильная, утри слезы, над тобой будет смеяться потом пол-Москвы,- со смешинкой в голосе добавил он,- а все потому, что ты не умеешь абстрагироваться от проблем.
-А ты, как будто умеешь,- обиженно отозвалась Лизель.- Сам всегда паникуешь больше всех, а потом трясешься.
-Да,- с притворной серьезностью проговорил он,- у тебя на меня компромата больше, чем у всего гестапо! Слушай, никому не говори только, что я пауков боюсь, а то расстреляют меня за это.
-Юрка, отстань,- наконец засмеялась Лизель.- и не суй ты мне под нос свои лилии, я их не забуду унести, не беспокойся!
-А в тот раз забыла,- невозмутимо отозвался Рихтер,- помнишь, июль 1929? Я их тебе добыл прямо из оранжереи, а ты забыла их на автобусной остановке, и мы потом бежали обратно через полгорода.
-Нет, всего три квартала,- возразила Лизель,- и это я бежала, а ты только хохотал, на нас прохожие оглядывались! И, я до сих пор не верю, что ты их принес из оранжереи, их там не выращивали!
-Ты меня раскусила,- пробурчал Эрнст,- я их рвал у памятника Ленину на Тверской, у входа на переулок Синельникова, там охранник был мой знакомый, он отворачивался. Зато их там всегда сажали целую кучу, никто и не видел, что я сорвал пять цветочков, всего-то пару раз!
-Пару сотен раз,- улыбнулась Лизель,- ты мне их каждый день дарил, стоило мне раз сказать, что я люблю лилии.
-Ладно, в следующий раз принесу кактусы, раз ты такая колючая,- он осторожно поцеловал ее руку, стянув тонкую перчатку. –Зачем тебе перчатки в августе?
-Холодно, у меня же нет такой теплой шинели,- парировала Лизель. Веселый блеск в ее темно-зеленых глазах быстро угас, сменившись обычной хмурой настороженностью.
-Эрнст, ты сообщил Харро о расшифровке кода? –настороженно спросила она.
-Я тебе даже могу передать наш разговор,- отозвался Рихтер.
«-  Ты не знаешь, о чем конкретно идет речь?
-  Нет, но кажется, что в одной из телеграмм указаны какие-то берлинские адреса.
- Любопытно... Можешь ли ты, Эрнст, заглянуть в эти бумаги и кое-что уточнить? Еще лучше получить их копии.
-   Это непросто. Документы находятся в другом подразделении. Но кое-кого я там знаю и под удобным предлогом попрошу об услуге.
- Ты уверен в этом человеке?
-  Как в самом себе, Харро.
- Действуй, Эрнст, будь осмотрителен, и позвони, когда сумеешь добыть радиограммы. Скажешь, что хотел бы вместе отдохнуть. Больше ничего, ни слова»
-Расшифровку я добыл, но тут дело пошло не так.
-Что случилось? – испуганно вскинула голову Лизель.
-Вот что.  На  мой звонок в штаб авиации Харро не ответил, так как в этот момент отсутствовал, и я попросил передать, что звонил Эрнст и рассчитывает, что Шульце-Бойзен свяжется с ним. Когда Харро передали, он тут же связался со мной. Но меня на месте не оказалось, а в моем кабинете сидел начальник дешифрования доктор Фаук, он и снял телефонную трубку.
Имя Фаука ничего не сказало Шульце-Бойзену, зато голос Харро прозвучал для шефа дешифровальной группы как гром средь ясного неба или как дикая насмешка. Еще бы, он за ним гоняется, идет, можно сказать, по пятам, а тот вместо того, чтобы спрятаться, сам звонит в ОКХ. Фаук был озадачен и после непродолжительного размышления позвонил в гестапо, высказав свои сомнения относительно того, не начал ли Шульце-Бойзен собственную контригру и не отправится ли он в самые ближайшие часы в неизвестные дали?
Я , узнав новость, сломя голову помчался к Панцингеру.
- Зачем он звонил, что хотел выяснить? - размышлял вслух Панцингер. - Этого мы не ожидали. Оставлять его на воле? А если он сбежит, предупредив своих друзей? Где их потом искать? Нет, немедленно следует перейти к окончательной стадии разработки и начать аресты. Первым будет Харро Шульце-Бойзен. Распорядитесь, Рихтер, чтобы его арестовали без лишней шумихи на службе. Мне пришлось подчиниться, Лизель. - мрачно закончил Рихтер, в упор глядя на нее.
-Когда за ним придут? Ты предупредил его?
-Сегодня. Сейчас,- глухо проговорил Рихтер.- В это самое время идет облава в Министерстве авиации, и я не могу ему позвонить, потому что все его телефоны стоят на прослушке. Уезжай немедленно, Лизель, и предупреди кого сможешь.
-Куда я уеду? – усмехнулась она в ответ, поглаживая рукой букет. –уже сегодня нужно отсылать новую радиограмму. Ты успел спрятать хоть какие-нибудь бумаги Харро?
-Да, но совсем немного. В принципе, -он улыбнулся, с сосредоточенным видом грызя поданную официантом плитку шоколада.- сегодня наша последняя встреча. Не включайте передатчик по пять часов подряд и перевезите его в пригород, там вы получите некоторую фору. Если не сможешь уехать, пережди пока, не выходи на связь, прошу тебя! – в его голосе ей послышалась мольба, она отрицательно покачала головой.
-Ты не имеешь права просить меня о подобном, Юра,- отрезала Лизель,- мой отход от дел будет означать мое предательство. Я радист, передавать донесения – мой долг. Прости,- одними губами прошептала она последнее слово, в темных глазах искрились слезы, она подавила желание схватить его за руку и не отпускать, пока за ними не придут, но сдержалась и лишь прерывисто вздохнула. И ты не имеешь права молчать, нам нужны твои сведения.
-Я знаю, - сухо ответил он.- сообщи мне через Розу, куда вы перевезете передатчик, я отправлю с ней сводку телеграфа с сегодняшнего совещания. Мне пора, Инга. – Он не мог поцеловать ее на виду у всех, он только чуть сжал кончики ее пальцев, затем быстро вышел, закрыв за собой дверь. Она молча достала небольшое зеркальце и принялась поправлять размазанный непрошеными и тщательно сдерживаемыми слезами макияж.
31 августа, около девяти часов утра телефонный звонок оторвал Клудова от работы. Клудов поднял трубку и услышал следующие слова:
- У телефона - Шульце-Бойзен. Вы хотели поговорить со мной?
Клудов, которому руководство абвера под большим секретом сообщило подлинные имена тех, кого он помог разоблачить, просто оцепенел.
- Алло? Извините меня… я не расслышал…
- Это Шульце-Бойзен. Прислуга только что передала мне вашу просьбу. Вы просили, чтобы я срочно перезвонил вам. В чем дело?
- Алло?.. Ну… видите ли… да…
- Алло, я слушаю…
- Извините… в общем, не могли бы вы сказать мне, как пишется ваша фамилия, через «у» или через «ю»?
- Через «у», разумеется. Я, кажется, ошибся номером. Вы мне не звонили?
- Н-нет… нет… не припомню.
- Прислуга, видимо, ошиблась. Неточно записала номер. Извините меня.
- Пожалуйста.
Когда Клудов сообщил Рихтеру о только что состоявшемся разговоре с Шульце-Бойзеном, тот решил, что напряженная работа доконала усердного профессора: ему стали мерещиться голоса… С ним заговорили об отдыхе и необходимости проветриться, но он упрямо отрицал слуховые галлюцинации. И в конце концов поборол скептицизм своих шефов, упомянув о вопросе — касающемся написания имени, — который задал Шульце- Бойзену. С тех пор как Клудов узнал, кто он такой, проблема «у» или «ю» была для него подлинным наваждением. В состоянии замешательства, в которое поверг его неожиданный звонок, вопрос невольно сорвался с его языка.
Это выглядело убедительным и означало катастрофу. Шульце-Бойзен, видимо встревоженный гестаповской слежкой, хотел прозондировать почву звонком в функабвер. И вопрос Клудова подтверждал, что его разоблачили. Узнав об этом,  Панцингер стал кричать, что ему сорвали расследование. Паучья сеть, в которую он надеялся завлечь всю организацию, теперь разорвана. Он вынужден отреагировать немедленно. 31 августа 1942 года, после,  Харро Шульце-Бойзен, выманенный на улицу под предлогом скандала,  был задержан на службе, а в его кабинет посажен гестаповец, который на все звонки отвечал: обер-лейтенант выехал в командировку, кто его спрашивает, что ему передать по возвращении?
Лизель позвонила Либертас, уехавшей в Бремен для сбора информации, и предупредила об аресте мужа. Едва вернувшись в Берлин, Либертас попыталась сесть на парижский поезд, но ее узнал один из патрулировавших вокзал гестаповцев и снял с рейса в последний момент.
Рихтер, вызванный на Принс-Альбрехт-штрассе, встретился с Тоддом, сообщившим ему, что за один только день в подвалы штаб-квартиры гестапо бросили шестьдесят человек. Панцингер велел офицерам найти и арестовать чету Харнак. Супругов  арестовали 3 сентября на курорте, где они отдыхали.
Вырвавшись на пару часов к себе домой, Рихтер срочно велел Розе уезжать по его пропуску, она отказалась, сказав, что не собирается бросать друзей. Он заперся у себя в кабинете, достав из ящика стола копию приказа фюрера от 12 июня. Следователям было разрешено использовать против коммунистов, марксистов, священников, саботажников, террористов, членов движения Сопротивления, забрасываемых парашютистов, антиобщественных элементов, бродяг, а также лиц русской и польской национальностей любые средства физического воздействия. В шесть часов вечера ему позвонил Тодд и сообщил, что их обоих назначили следователями по делу подпольщиков, наряду с Штрюбингом, Гепфертом и Хебекером. Эрнст понял, что его загнали в угол, по пути в штаб-квартиру гестапо, он шепотом твердил про себя старое заклинание, помогавшее хотя бы сосредоточиться. Когда товарищ попадает в беду, решая вопрос, спасать его или нет, революционер должен соображаться не с какими-нибудь личными чувствами, но только с пользою революционного дела. Поэтому он должен взвесить пользу, приносимую товарищем – с одной стороны, а с другой – трату революционных сил, потребных на его избавление, и на которую сторону перетянет, так и должен решить. Черт, сегодня любимый когда-то Нечаев не спасал. Что делать?
8.
Харро снова бросили в камеру, из которой выводили только на бесконечные допросы. Панцингер, лично допрашивавший его, привел на очную ставку своего подчиненного, Рихтера, давая тому понять, что и его дни сочтены.
-Я его не знаю,- прошептал разбитыми губами Шульце-Бойзен,- он устраивал на нас облавы, но в лицо я его не видел. Помню только фамилию.
Женщин допрашивал Рихтер, шантажируя их детьми или увечьями. Тодд занимался Харнаком. 12—16 сентября последовала волна новых арестов. В штаб-квартиру гестапо на Принц-Альбрехтштрассе было доставлено около тридцати пяти человек, в том числе Курт и Элизабет Шумахер, Ганс и Хильда Копии, Иоганнес Грауденц, Курт Шульце (Берг), графиня Эрика фон Брокдорф, Адам и Грета Кукхоф, Карл Беренс (Лучистый), Вольфганг Хавеман, племянник А. Харнака, офицер радиоразведки ВМС (Итальянец), Вальтер Хуземан, журналист, танцовщица, член группы Старшины — Ода Шотмюллер, Анна Краус, близкий друг Грауденца, «прорицательница», помогавшая в сборе информации, и многие другие. В конце сентября число арестованных только в Берлине приблизилось к семидесяти. В октябре их уже было больше ста!
У каждого следователя «Роте капелле» был собственный почерк. Так, секретарь уголовной полиции Альфред Гепферг отличался изобретательностью и коварством. При допросе Либертас Шульце-Бойзен он учел открытость ее характера, может быть, излишнюю доверчивость, и подсадил в ее камеру провокатора — секретаршу канцелярии реферата IV-Б6 РСХА  Брайтер. Та сумела добиться расположения Либертас и войти к ней в доверие. Либертас посчитала, что ей представилась счастливая возможность через Брайтер предостеречь друзей, оставшихся на свободе. Ее порыв был вызван благим намерением, и при этом она не думала о себе. Тем не менее все это было превратно истолковано, и гестапо распространило порочащие Либертас слухи, вероятно с целью скрыть прежде всего истинные обстоятельства дела. Через несколько дней, когда все выяснилось, Либертас попыталась покончить с собой. Ей удалось заполучить осколок стекла от бутылки, которой ее избивали ежедневно, по четыре- пять часов, буквально приползя в камеру, она успела вскрыть себе вены, прежде чем солдат обнаружил ее, истекающую кровью. Либертас отправили в тюремный лазарет, откачали, и снова повели на допрос.
Арвид Харнак, попросив следователя открыть окно, попытался выпрыгнуть и утянуть Хебекера за собой, его повалили на пол и избивали проводами на глазах у его жены, Милдред. Часами, под слепящими лампами, следователи выпытывали у подпольщиков имена оставшихся на свободе, избивая заключенных для собственной разрядки и поддержания бодрости духа, как докладывал Панцингеру Тодд.
Харро жгли ультрафиолетом, практически не отпуская в камеру.
-С кем вы встречались в Тиргартене? – направив лампу в глаза Харро, спрашивал Панцингер.
-У меня много знакомых.
-Кто свел вас с Коротковым?
-Я не знаю, о чем вы говорите.
-Где находится передатчик?
-Не понимаю.
Допросы велись постоянно, Харро били по лицу, поливали водой, не давая заснуть, не давая ему еды по нескольку дней. Он молчал, но он слишком много сказал по прослушиваемому телефону, еще до ареста. После ледяного душа начинались очные ставки. Когда напротив него посадили Либертас, у которой один глаз был выбит плеткой и вытек, он с трудом подавил вопль.
-Вы узнаете вашу жену? Или будете говорить, что впервые ее видите? – издевательским тоном спросил Панцингер.
-Да. Это моя жена, но я не понимаю, зачем она здесь.
Затем привели схваченную 5 сентября Лизель.
-Я раньше не видел эту женщину,- выдохнул Харро.
Допрос Харнака вел Штрюбинг, заменив Хебекера. В комнате следователя на отдельном столике лежали объемистая папка с листовками, которые распространяли антифашисты, альбом с несколькими десятками фотоснимков. Следователь попросил Харнака просмотреть альбом и сказать, кого он знает из запечатленных на фотографиях людей.
-Кто это? - не удержавшись, спросил Харнак.
-Это люди, которых вы вовлеки в антигосударственный заговор!
- Не может этого быть! - воскликнул Харнак. – Я даже из Берлина не выезжал!
После этого его избили прикладами автоматов, снова посадили на стул и приставили к виску пистолет.
-Где находится передатчик?- прошипел Штрюбинг.
-Я могу сказать только, что дуло вашего пистолета щекочет мне нос,- прохрипел Арвид, пытаясь улыбнуться.- а я не люблю щекотки, тем более в нашем милом разговоре.
Лизель на восьмой день посадили на раскаленную плиту и задавали ей вопросы, пока огонь ел ее снизу.
-  Вам действительно нечего вспомнить, фрау Вайс? – мрачно спросил ведший допрос Рихтер.
- Я уже ответила по существу вопроса, добавить мне нечего.
- Многие упорствовали в этом кабинете, пока не отведали плетей. Смотрите, чтобы вам не пришлось пойти по их стопам.
Гестаповец взял папку с листовками, брошюрами и выходившей в подполье газетой «Иннере фронт».
-Вот эта листовка вам о чем-нибудь говорит? –он помахал перед ней листовкой и швырнул бумажку ей в лицо.
-Нет. - Лизель вернула листок, вымученно улыбнувшись.
-Теперь взгляните на эту листовку. -  Рихтер явно терял терпение.
-Я не знаю, что такое листовка, а вы обвиняете меня в ее написании,- истерично расхохоталась Лизель.
-Вы сорвали выставку достижений рейха в октябре 1941 года, осквернив произведения искусства! – черные глаза Рихтера горели диким огнем, скрывавшим, тщательно скрывавшим еще более дикую тоску.
В воздухе пахло горелым мясом, Лизель извивалась на плите, но продолжала улыбаться.
-Я бы подарила цветы тому, кто эту выставку сорвал, - крикнула она, Рихтер молча ударил ее по голове, она упала, потеряв сознание. Это все, что он мог сделать для нее сейчас.
Вольфганг Хавеман, он же Итальянец и племянник Арвида Харнака, на допросах вел себя, по собственному признанию, как идиот, мороча голову Хебекеру.
Неожиданно для себя Хавеман услышал вопрос, которого никак не ожидал.
- Скажите, лейтенант, почему вас называют Итальянцем?
- Кто, я -Итальянец?! Первый раз слышу об этом.
Следователь быстро вынул из ящика стола досье с допросами Арвида Харнака, нашел нужную страницу. Хавеман прочитал в показаниях А. Харнака, что весной 1941 года якобы советник посольства СССР в Берлине Эрдберг поинтересовался, на кого мог бы в дальнейшем ориентироваться Советский Союз. Харнак назвал несколько имен, в том числе своего племянника.
-Мне ничего об этом не известно, с дядей мы на этот счет не говорили.
Не добившись ничего, с ноября гестапо перешло к пыткам средневековым «испанским сапогом». Ноги Харро зажимали деревянными пластинами и сдавливали до предела, пока он не начинал кричать. Его крики записывались на пленку и прокручивались на допросах остальных задержанных, с целью сломать их. Некоторые демонстративно затыкали уши, Либертас, почти сошедшая с ума, громко смеялась. Ее хлестали плетьми, превращая красавицу берлинских салонов в кровавое  месиво,  а она только смеялась в ответ. На глазах Харро его жену избивали ногами, однажды его привели в тот момент, когда ей выжигали на груди свастику, подобную той, что выжгли ему на плече почти девять лет назад.  Харро вынужден был смотреть и молчать, до боли стиснув зубы. Ему нельзя было подбодрить Либертас, он смотрел без слез, как ее убивают. И молчал.
Ему поломали обе ноги и правую руку, но он продолжал молчать. Рихтер отдал приказ прижечь Харро ультрафиолетом открытые раны, Шульце-Бойзен корчился от боли, но не говорил ни слова, холодно глядя на своего палача.
-Когда вы вышли на контакт с советской разведкой? – спрашивал Рихтер в перерыве между избиениями.
-Я не могу рассказывать о том, чего не было,- отозвался Харро.
-Кто такой Корсиканец?- сыпались вопросы.
-Не знаю, никогда о нем не слышал.
-Шульце-Бойзен, хватит донкихотствовать,- не выдержал Рихтер.- ваши сообщники давно сломались.
-У меня нет сообщников, я никого из них не знаю,- упрямо шептал Харро, почти в беспамятстве от невыносимой боли. Его уносили с допроса в лазарет, вкалывали какие-то стимуляторы, как когда-то в 1933, чтобы он мог стоять и тащили снова.
-Ваши методы устарели, офицер,- шептал Харро,- меня уже так пытали. П-п-придумайте что-нибудь новенькое!
Лизель сидела на допросе уже восьмой час подряд, женщину не отпускали никуда, не давали ей воды, она видела только жгучую лампу и мрачные глаза нависшего над ней Рихтера.
-Зачем Роберт Вайс, ваш муж пытался убить нашего сотрудника? – допытывался он, выясняя истины, давно известные гестапо, еще сильнее мучая свою жертву.
-У меня нет мужа, я живу одна,- выдохнула Лизель.
Рихтер в какой-то момент понял, что сам вот-вот сломается и выдаст себя окончательно.
-Конвой, выйти! – крикнул он, оставшись с арестованной наедине. Затем подошел к столу и молча отключил магнитофонную запись допроса. Лизель мешком рухнула со стула, он еле успел подхватить ее на руки. Она не шевелилась.
-Инга, Инга, ты слышишь? –прошептал он,- открой глаза, Инга! – Только минуты через две она открыла глаза, раньше зеленые, теперь выцветшие, серые, как пепел.
-Убей меня,- еле слышно простонала она.- Я больше не выдержу!
Рихтер, сидя на коленях и  раскачиваясь из стороны в сторону, осторожно баюкал Ингу, как маленького ребенка, стараясь не задевать слишком глубокие раны пальцами.
-Тише, Инга, тише,- глухо говорил он, вытирая с ее лица текущие от боли слезы,- осталось совсем немного, только еще чуть-чуть потерпеть.- Господи, у него у самого мороз шел по коже от этих слов, ведь немного времени оставалось до приговора, а в нем сомневаться не приходилось! – Ты выдержишь, Инга, ты сможешь, не сдавайся, ты не можешь сдаться, ты должна терпеть!
-Какое сегодня число? – пробормотала она, пытаясь сесть, но снова корчась от боли и падая.
-21 ноября,- Рихтер испуганно смотрел на нее, и неожиданно, не в силах больше сдерживаться, прижал к себе, осыпая поцелуями. Она вцепилась в него, содрогаясь от  безмолвных рыданий.
-Не пущу,- исступленно шептала она,- никуда не пущу, Юра! Давай убежим? Вытащи нас отсюда, Юра, увези нас подальше отсюда! – ее тихий крик снова сорвался на истерический стон.
-Господи, девочка моя, я не могу, - в бессильной злобе простонал Рихтер, сознавая, что до прихода конвоя осталось минут пять, не больше. –Не могу спасти ни тебя, ни кого-то еще, я ничего не могу, меня тоже держат под колпаком, черт , когда же это кончится?! Терпи, Инга, мы должны вытерпеть, мы обязаны это сделать! Мы давали присягу Родине, мы не можем ее предать! Держись, ты сможешь!
-Нет,- прошептала она, отстраняя его, чтобы хоть немного скрыть неудержимые слезы.- Я не могу, я скоро сломаюсь и расскажу все, что знаю, я чувствую. Ты же можешь, помоги мне, Юра, помоги! – глухо застонала она, впиваясь в него губами, - освободи меня от страданий! Я ничего больше не прошу, не дай мне выдать тех, кто еще на свободе!
-На что ты меня обрекаешь?! – глухо взвыл Эрнст, чувствуя, как по щекам катятся горячие слезы.- Что ты со мной делаешь, Инга?! Как мне жить, если я должен убить тебя, убить своих друзей? Как мне жить, когда ты будешь в могиле, растерзанная моими шакалами?! Вытерпи, Инга, суд еще может помиловать тебя!
-Если я выдам хоть одно имя, я не помилую себя никогда,- неожиданно четко произнесла она, с трудом приподнявшись на локте и расширенными глазами глядя на дверь. –Я больше не могу, чего тебе стоит выполнить мою просьбу? Чего тебе стоит? Сжалься!
-Сжалься! Зачем ты просишь меня о таком? Я не зверь, я не изверг, я не могу убить тебя, я больше не могу играть мою роль, сжальтесь вы надо мной и дайте умереть рядом с вами! – застонал Рихтер. –Неужели я, ты думаешь, смогу простить себя?!
-Ты должен,- прошептала она,- иначе наша смерть будет напрасной. «Капелла» не должна погибнуть, слышишь? Так исполни свой долг в последний раз! Убей меня! – крикнула Лизель срывающимся от боли голосом.- Сейчас вернется конвой, давай, ну же!
Рихтер молча достал из ножен свой наградной кинжал, серебряный клинок с витиеватой надписью «Все для Германии», Лизель заворожено смотрела, как блеснуло лезвие в свете лампы. Эрнст осторожно приставил нож к груди Инги, безошибочно найдя сердце. Она смотрела на него пронзительными зелеными глазами, в них не было страха, в них была мольба. Он прижал ее к себе, воткнув нож в ее грудь по рукоятку так, чтобы клинок сразу вошел в сердце. Она обмякла у него на руках, он выдернул нож, на скользкий пол хлынула темная в ярком свете кровь. Конвой, которому было запрещено покидать арестованную больше, чем на пять минут, вошел в камеру. Рихтер брезгливо указал на распростертый перед ним труп.
-Арестованная пыталась оказать вооруженное сопротивление, я вынужден был заткнуть ей рот. Унести. –Один из солдат конвоя, недавний новобранец, побледнел, пораженный жестокостью, его остановил взгляд Рихтера, пустой, черный, бессмысленный.
Когда об убийстве заключенной доложили Панцингеру, он удовлетворенно потер руки.
-Крыса выдала себя, похоже, девка имела для него какое-то значение. Но брать его пока нельзя, он может вывести меня на тех, кто еще не пойман.
 Судом живо интересовался Геринг, боявшийся того, что дружеские связи с семьей Шульце-Бойзен доведут до тюрьмы его самого. Трибунал вели люди из СС.
В последнем слове обвиняемые заявили, что они действовали сознательно в интересах Германии, стремясь предотвратить неизбежное тяжелое поражение в войне. Будущее страны они связывали с подлинной демократией, социальной справедливостью, миролюбивой политикой и ее международным авторитетом, которые можно было обрести, опираясь прежде всего на СССР. Союз же с западными странами, по их мнению, сулил Германии новое унижение, пострашнее Версальского мирного договора, подписанного Германией после первой мировой войны. Говорилось также о собственном пути развития послевоенной Германии. В письмах к родным, дошедших до нас, осужденные говорили о большой любви к своим близким, к жизни, родине, о правильности избранного ими пути борьбы, выражали мнение, что память о них не угаснет.
В докладной записке Гиммлеру шеф гестапо Мюллер писал: «Как явствует из протоколов допросов, подсудимые боролись не только против национал-социализма. В своем мировоззрении они настолько отошли от идеологии Запада, который считали безнадежно больным, что видели спасение человечества только на Востоке».
 Прихватив сфабрикованные приговоры, Гиммлер отправился 21 декабря 1942 года в ставку фюрера. Тот быстро пробежал несколько листков машинописного текста и уставился  на Гиммлера.
-Что это? - прошипел Гитлер.
-Государственные заговорщики и преступники, мой фюрер, получили по заслугам.
-Это ты считаешь достаточным?! - заорал Гитлер и ткнул пальцем в то место приговора, где речь шла о Милдред Харнак, приговоренной к каторге. - Они уже смеются над нами и еще больше будут насмехаться потом, если им удастся нас пережить. Но этому не бывать! Вся эта крамола должна быть вырвана с корнем, проклята и предана забвению. Все они заслуживают только смертной казни! Ты меня, наконец, понял, Генрих?!
-Да, мой фюрер.
Гитлер вызвал в кабинет стенографистку и продиктовал ей распоряжение о приведении приговора в исполнение. Он утвердил смертную казнь всем приговоренным к ней: мужчинам через повешение, женщинам - через обезглавливание на гильотине.
«Имперский военный суд 2-я судебная коллегия
Секретное дело командования
6 января 1943 года
ПРИГОВОР ВОЕННО-ПОЛЕВОГО СУДА ИМЕНЕМ НЕМЕЦКОГО НАРОДА!
2-я судебная коллегия имперского военного суда на заседании 19 декабря 1942 года на основании устного судебного разбирательства 15—19 декабря 1942 года постановила приговорить подсудимых X. Шульца-Бойзена, Л. Шульце-Бойзен, д-ра А. Харнака, к смертной казни; длительному поражению в гражданских правах; а в отношении военнослужащих, кроме того, лишению воинского звания и других знаков отличия.
Имущество подсудимых Харро Шульце-Бойзена, доктора Арвида Харнака конфискуется.
ОПИСАТЕЛЬНАЯ ЧАСТЬ ПРИГОВОРА
По общему ходу уголовно наказуемой деятельности подсудимых было установлено следующее.
Некоторая часть подсудимых входила в старую КПГ — в своей основной массе они придерживались социалистического образа мыслей. Сначала они обменивались идеями в небольших кружках, где обсуждалась марксистско-ленинская литература. С началом русской кампании деятельность подсудимых активизировалась. Было подготовлено и распространено определенное количество нацеленных на массовое воздействие подстрекательских брошюр, ориентированных на представителей интеллигенции, полиции и вермахта. Наряду с этим была установлена непосредственная связь с Москвой. Незадолго до того, как была начата активная работа средств радиосвязи, гестапо удалось арестовать всех без исключения членов группы.
По отдельным подсудимым суд вынес следующие фактические определения и решения об установлении вины.
1) Харро Шульце-Бойзен
...Подсудимый не был ранее судим. По службе отмечался как очень способный. Имеются документальные подтверждения того, что на протяжении четырех лет благодаря своему знанию языков он оказал неоценимые услуги 5-му отделу Генерального штаба.
Однако Шульце-Бойзен никогда не служил честно национал-социалистическому государству. Своих социал-коммунистических убеждений, имевшихся у него еше до 1933 года, он продолжал придерживаться и после поступления на государственную службу. В супругах Шумахер, во фрейлейн Гизеле фон Пелльниц и в коммунисте Кюхенмейстере он нашел единомышленников, с которыми организовал кружок, в котором с 1934-го по 1938 год дискутировали по вопросам коммунистической литературы. В журнале «Дер Вилле цум райх» подсудимый неоднократно публиковал статьи коммунистической направленности.
Начиная с 1942 года подсудимый стал заниматься также и шпионской деятельностью.  Через Харнака он вступил весной 1941 года в контакт с сотрудником русского посольства в Берлине Эрдбергом. Незадолго до начала войны с Советским Союзом Шульце-Бойзен предложил обеспечить радиосвязь с Москвой.
2) Либертас Шульце-Бойзен
...Подсудимая не была ранее судима. В июле 1939 года она находилась непродолжительное время в заключении в Восточной Пруссии по подозрению в шпионаже. Ввиду отсутствия серьезных оснований для подозрений она была освобождена в тот раз из-под стражи.
Госпожа Шульце-Бойзен является, несомненно, жертвой своего мужа. Вначале она была национал-социалисткой и намеревалась стать руководительницей в организации «Трудовая повинность». Но затем она пошла за своим мужем, сделала его убеждения своими и стала ему активной помощницей. По меньшей мере дважды она приносила предназначенные для врага записки Харнаку, о котором она знала то, что он их зашифровывал. По крайней мере одну из этих записок, в которой указывалось число самолетов, она прочитала
3) Доктор Арвид Харнак
...По месту работы подсудимый характеризуется как необыкновенно способный работник. Благодаря своим занятиям в кружке по изучению советской плановой экономики подсудимый познакомился с русскими Бессоновым, Гиршфельдом. В 1937 году Гиршфельд снова разыскал его и познакомил с господином из русского посольства. С последним подсудимый встречался в последующее время довольно регулярно, с тем чтобы обсуждать политические и экономические вопросы. Уже тогда он выдавал русскому сведения, которые были известны ему в служебном порядке, как референту, отвечавшему за платежи в иностранной валюте. В конце концов Харнак установил связь с такими явными коммунистами, как Зиг и Гуддорф, а через писателя Кукхофа познакомился также и с подсудимым Шульце-Бойзеном.
Временно у него находился дома радиопередатчик. Он принял от русских 8000 германских марок, предназначавшихся для поддержания радиосвязи, и в целях конспирации надежно их поместил. Он получил также от Эрдберга шифр и еще в середине августа 1941 года направил для последующей передачи в Москву сообщение, в котором говорилось о том, что следует ожидать наступления в направлении на Баку.
4) Милдред Харнак
Обвиняемая приобщилась к миру коммунистических идей под влиянием мужа. При обмене информацией с Шулыде-Бойзеном Арвид Харнак привлекал жену к работе лишь в самой незначительной степени: по установленным данным, ей поручали только переписывать сообщения. Обвиняемая знала о попытках установления радиосвязи с Советским Союзом и о том, что ее муж, уединившись для этой цели в отдельной комнате, занимался шифрованием.
21 декабря заключенных перевели в тюрьму Плётцензее, берлинскую каторжную тюрьму. В камерах установили 10 кабин, где завтра должны были казнить зачинщиков подполья. Утром каждому было дозволено написать прощальное письмо.
«Берлин-Плётцензее, 22 декабря 1942 г,
Дорогие родители!
Пришло время проститься. Через несколько часов я расстанусь со своим земным Я. Я совершенно спокоен и прошу и вас тоже воспринять это с самообладанием. Сегодня, когда в мире свершается столько важных событий, одна угасшая жизнь значит не очень-то много. О том, что было, что я делал, - об этом больше писать не хочу. Все, что я делал, я делал но воле своего разума, по велению своего сердца, по собственному убеждению, и потому вы, мои родители, зная это, должны считать, что я действовал из самых лучших побуждений. Прошу вас об этом!
Такая смерть - по мне. Я как-то всегда предчувствовал ее. Это, как сказал Рильке, "та смерть, что мне судьбою суждена!"
Тяжело на сердце, как подумаю о вас, мои дорогие. (Либертас рядом со мной и разделит мою судьбу в тот же самый час!) На вашу долю выпадет утрата и вместе с нею - и позор, а вы не заслужили этого. Я не только надеюсь, я верю, что время смягчит ваше горе. А я, с моими отчасти еще смутными стремлениями и желаниями, был па этом свете всего лишь временным жильцом. Верьте же со мною, что придет та справедливая пора, когда взойдет посев.
До последнего мига буду помнить я последний взгляд отца. Думаю о слезах моей дорогой маленькой мамы, которые ей придется пролить на Рождество. Нужны были эти последние месяцы, чтобы так сблизиться с вами. Я, блудный сын, вновь обрел родной дом после стольких лет бури и натиска, после стольких странствий по кажущимся вам чуждыми дорогам.
Да, я думаю сейчас о многом - мысленно вновь возвращаюсь к той - содержательной, прекрасной жизни, за многое и которой я благодарен вам - за то столь многое, что так и не было вознаграждено.
Окажись вы сейчас здесь, невидимо проникни сюда, вы увидели бы, что я смеюсь в глаза смерти. Я давно уже поднялся выше ее. Ведь в Европе уже стало обычным, что посев духовный орошается кровью. Может статься, мы и были всего лишь горсткой чудаков, но перед самым концом все-таки имеешь право питать хоть крошечную иллюзию, что и ты оставил какой-то след в истории.
А теперь протягиваю всем вам руку и окропляю это письмо 1 (одной-единственной) слезой; пусть она скрепит его как печать и послужит залогом моей любви к вам».
Харро отдал свое письмо солдату из конвоя, спрятав в камере свои стихи. Он писал редко, но сегодня слова сами просились на бумагу.
Спроси себя: смысл жизни, в чем? Ведь виден последний порог.
Спроси себя в этот час роковой: А стоило жизнь так пройти?
Ответ один, он такой простой: Мы были на верном пути.
Когда смерть держит тебя в когтях, Жить хочется, как назло.
Но нет сожалений ни в мыслях, ни в снах: Нас правое дело вело.
Пусть мы погибнем. Но вера жива: Посев наш скоро взойдет.
В тюрьме не увидишь правды слова- Услышит их весь наш народ.
Топор и веревка нас не страшат - Не выиграть ими спор.
Пусть судьи суд свой неправый вершат, Не вечен их приговор.
На казни присутствовал Панцингер. Петлю на шее Арвида Харнака затянул Тодд, Шульце-Бойзен до конца приветливо смотрел на вешавшего его Рихтера. Либертас и еще нескольких женщин казнили на гильотине в соседней камере.
Сразу же после казни, едва тело Харро перестало судорожно дергаться в петле, Панцингер приставил холодное дуло пистолета к затылку Рихтера.
-Теперь поговорим с вами, Кобра, - вкрадчиво произнес он.
Со дня первой казни и по октябрь 1943 года были казнены на виселице тридцать один мужчина и обезглавлены на гильотине восемнадцать женщин. Семь человек покончили с собой во время следствия, семь были отправлены в концлагеря, двадцать пять - на каторгу с различными сроками наказания, восемь - на фронт, несколько человек расстреляны. Эрнста Рихтера и еще нескольких верных ему людей в гестапо, после многочисленных пыток, отправили в Дахау. Леонарда Треппера казнили в январе 1943 года.
В октябре 1943 года единственная уцелевшая рация в Брюсселе, принадлежавшая агенту НКВД Кенту, зафиксировала радиосигнал из Берлина.
«Роза- Кенту.
Сеть должна заработать снова. Мы отправляем вам радиста, агента Эдвина Лийс, он при встрече передаст все остальное».
Два дня спустя в двери дома Кента постучался совсем еще молодой человек, почти юноша, обжегший открывшего дверь агента острым взглядом пронзительно черных глаз.
-Дядюшка Клаус прислал меня,- выпалил он условную фразу.
-Заходите, племянник моего друга у меня в чести,- проговорил ответ Кент, не веря увиденному. –Значит, «Капелла» возродилась?
- Она снова поднимет голову, как только это понадобится, еще лучше организованная, еще лучше законспирированная,- гордо ответил юноша.
-Кто вы? –тихо спросил Кент.
-Меня зовут Виктор Кобрин, я радист, отправленный к вам из Москвы. В Берлине осталась одна рация, у фрау Розы Гесер, связь мы будем поддерживать через нее.
-Вы так молоды,- невольно вздохнул удивленный Кент.- Сколько вам лет?
-Через месяц исполнится двадцать,- криво усмехнулся Виктор,- но поверьте, у меня есть причины начать свою борьбу!

Эпилог.
-Вы не хотите убивать, пока животное не опустится на колени, вы, судьи и заклатели жертв? Взгляните, бледный преступник склонился: глаза его говорят о великом презрении. «Мое „Я“ есть нечто, что должно преодолеть: мое „Я“ — причина великого презрения к человеку», —говорят глаза мои. Как же четко и точно ты пишешь, забытый теперь Ницше.
Нет иного избавления, кроме скорой смерти, для того, кто так страдает от самого себя. Или все же есть, ответьте мне, ответьте тому, кто отмечен клеймом предателя, кто выжил, и этим доказал свою трусость? Но разве выжить означает стать трусом? Что проще – умереть самому или стоять и смотреть на смерть твоих друзей? Что легче – убить во имя идеи или предать ради нее же? Мы отдали все нашей идее, мы, гордые своим фанатизмом, мы, влюбленные в жизнь, ибо жизнь стала смыслом для нас.  Смысл лично моей жизни прост до абсурда: если ради исполнения долга перед моей страной мне понадобится снова предать, снова убить, снова бросить свою семью и отречься от нее, я сделаю это с радостью! Знаю, это звучит ужасно, может быть, аморально, но какое мне дело до остального, если организация смогла возродиться снова! А ты, обагренный кровью судья, если бы вздумал ты вслух высказать то, что совершил уже в мыслях, каждый воскликнул бы: «Прочь эту мерзость, прочь этого ядовитого гада!». Не так ли? А какой судья вынесет мне приговор жестче того, к которому я приговорил себя сам, кто растерзает меня больнее, чем собственная память?! Мне пришлось ждать три с лишним года, чтобы написать эти строки, кто, кроме меня, может знать, что творилось в моей душе все это время? Кто расскажет, как страшно, как унизительно, как больно играть день за днем двойную роль, и как можно держаться одной лишь идеей, что ты выполняешь свою работу не напрасно, что ты вносишь свою лепту в общее дело. Дело, ради которого можно стерпеть все, дело, ради которого можно убить самое дорогое. Что может быть желаннее для солдата, чем свобода его страны, чем счастливый смех вокруг? Мы столько лет не видели улыбок, мы разучились смеяться, но сегодня мы имеем право на это. Сегодня мы свободны.
Я недостоин чести называть своим другом Харро, но, пожалуй, позволю себе сохранить одно воспоминание. Мы нечасто говорили с ним, но однажды он сказал мне, что, предложи ему кто угодно убить его Либертас, уличенную в предательстве, он сделал бы это, не колеблясь. Мне не приходится ни о чем жалеть, все, что мы делали, было продиктовано долгом, которому мы служили верой и правдой. Немногие поверят мне, большинство ужаснется моим словам, обвинит в фанатизме, обвинит в оправдании идеей кровавых деяний, и я соглашусь с теми, кто крикнет мне это в лицо, да, я соглашусь.  Мы были и мы останемся фанатиками, и мы гордимся этим. Мои друзья умерли за честь Отчизны, за убеждения, за любовь. Эти смерти безупречны, ведь вечно дело, когда под ним струится кровь! Мне удалось выжить, а значит, мой долг продолжить наше дело, не дать погибнуть нашей стране, окруженной со всех сторон.
Именно об этом можно думать сейчас, стоя у братских могил у руин разбомбленной тюрьмы Плётцензее. Война отняла у меня все, но она же вернула мне сына, стоящего рядом со мной теперь. Мы не знаем точно, где похоронена Инга, но она здесь, в этой земле, политой кровью, проклятой и благословенной. Моя Инга, я не слишком хорошо умею делать подарки, поэтому вновь дарю тебе твои цветы. Ты часто говорила, как любишь снежно-белые лилии, большие и мягкие, словно восковые, так возьми же их! Я знаю, ты сейчас смотришь на нас, ты видишь этот букет сверкающих на солнце серебряных цветов. В стране, которой ты отдала жизнь, лилии считались когда-то ангелами свободы, они цвели над курганами героев, пусть же они цветут над вами, мои друзья, и ветер тихо колышет их, как будто, восковые лепестки. Ваша борьба окончена, наша продолжается. Клянусь вам, друзья, клянусь тебе, Инга, до конца бороться за нашу светлую, прекрасную, восхитительную мечту о свободе и счастье, и исполнить ее, однажды! И тогда, в возрожденном, новом мире мы обретем покой. Отныне над Европой будет развеваться великое знамя свободы народов и мира между народами.
Будем строить новое общество!
Нас не пугали поражения в ходе великой войны против всемирно-могущественных держав.
Нас не испугают гигантские трудности и неизбежные в начале труднейшего дела ошибки, ибо дело переработки всех трудовых навыков и нравов - дело десятилетий. И мы даем друг другу торжественное и твердое обещание, что мы готовы на всякие жертвы, что мы устоим и выдержим в этой самой трудной борьбе,  что мы будем работать годы и десятилетия, не покладая рук.
В том, что справедливость на нашей стороне, мы скоро убедим весь мир!
Юрий оглянулся на сына, Виктор, секунду поколебавшись, поднял с земли одну из лилий и осторожно спрятал в небольшой блокнот.
-Я хочу сохранить ее, - чуть виновато проговорил он,- на память о ней, и о всех, кто лежит теперь здесь.
Юноша почти благоговейно прижимал к груди тяжелый, словно отлитый из металла, цветок, поглаживая пальцами упругие лепестки. Ему хотелось подольше побыть здесь, рядом с матерью, хотелось еще разок взглянуть на расстилавшуюся перед ним зарю нового мира, за который теперь вновь предстояло бороться. Отец не мешал ему, молча глядя на могилу, скрестив руки на груди. Наверно, он мог сказать себе, что счастлив. Он имел на это право.
Ветер тихо ласкал разбросанные по черной земле серебряные лилии.